Произведение: НОСТАЛЬЖИ
Автор произведения: СТИЛО
Дата рецензии: 22.03.19 14:43
Прочтений: 154
Комментарии: 2 (0)
НОСТАЛЬЖИ
Почему “ностальжи”, а не “ностальгия”?
Зачем с первого же слова вызывать у читателя образ поющего Джо Дассена? Ну, если не Джо Дассена, так Шарля Азнавура, или Хулио Иглесиаса. Или Далиды – у каждого свои предпочтения и своё представление о том, кто более проникновенно сумел затронуть душевные струны бесхитростными словами об ушедшей любви.
Моя версия – в магии самого слова, смысл которого знаком каждому без перевода. Мне слышится в нём “на остальную жизнь” – чувство непонятной тоски по несбывшемуся, которая, единожды поселившись в человеке, остается с ним навсегда тупой, сосущей под ложечкой болью.
Почему рассказ демонстративно разбит на отдельные фрагменты? Приём, любимый мною потому, что не позволяет читательской мысли “разогнаться” настолько, что она ошалевшим зайцем проскочит мимо его внутренних сенсоров. Не давая уловить, понять и прочувствовать то, что автор считает ценным и важным.
Здесь всегда есть риск обратного эффекта: вдумчивый и взыскательный читатель непременно найдёт, засечёт бдительным оком любую погрешность – в стиле, языке, образах и нюансах, придающих любому произведению авторскую индивидуальность. Подобно тому, как по тембру голоса мы никогда не спутаем французских шансонье, поющих “Nostalgie”.
Автору удаётся чётко выверенными фразами увлечь читателя в мрачную глубину заброшенного колодца (так и хочется сказать: колодца человеческой души) и завладеть читательским вниманием. Этим определяется во многом качество произведения в жанре короткой прозы.
“Перемигивающиеся звёзды”, возможно, впервые увиденные героем рассказа, сразу напомнили мне образ другого француза – с его смеющимися звёздами.
Но не тема звёзд – прекрасных, загадочных, до недосягаемости далёких – будет раскрываться перед нами. А тема маленького, до невзрачности, человека, который, говоря словами Антуана де Сент-Экзюпери, “за всю свою жизнь ни разу не понюхал цветка. Ни разу не поглядел на звезду”.
Волею обстоятельств, весьма прозаических, он попадает в почти замкнутое пространство, где его неловкие манёвры настолько ограничены, что волей-неволей он начинает думать, рассуждать и вспоминать. Вместо того, чтобы предаваться суетности механически затверженных телодвижений, каковыми была, пожалуй, вся его прежняя жизнь.
В этом ограниченном пространстве автор особенно бережно распоряжается немногочисленными мелкими деталями, уделяя каждой свое место и тщательно “процеживая” через своё писательское воображение.
Ржавость оборванной цепи, осклизлость трухлявых брёвен, покрытых шелковистыми водорослями, замшелые пазы, куда бесполезно ставить ногу в поисках опоры – всё это выписано хорошо, можно сказать, “на грани фола”, то есть без соблазнительных штампов, щедро разбросанных по ниве отечественной литературы, начиная с хрестоматийного “Темы и Жучки”.
Признаюсь, впервые со школьных лет я что-то перечитал заново. Этот рассказ Гарина-Михайловского с бесхитростным сюжетом вновь, как и в детские годы, потряс меня своей искренностью и драматизмом. Все мы с возрастом становимся излишне сентиментальными.
Но вернемся к герою нашего рассказа, которому предстоит своё сражение со “слизистыми стенками полусгнившего сруба” и которому светит извлекать из бездны не дрожащую от ужаса и тоски собаченцию, а самого себя.
Вначале, как и полагается в таких случаях, герой травит себе душу простыми вопросами, которые следовало бы задать себе прежде, чем отважиться на пьяную авантюру. Суть этих вопросов сводится к традиционному: какая нелёгкая подвигла закоренелого прагматика искать приключений на свою натруженную задницу.
И вот тут автор раскрывает череду событий, которые своей неумолимой логикой прочертили траекторию “возвращения к истокам”.
Нет, это не гриновски романтическое “рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовёт нас”, а банальное – “набрать водки, жрачки, да рвануть на проставленное в паспорте место рождения, и там уже допраздновать своё тридцатилетие. Показаться в костюмчике, с позолоченной мобилкой, – вот, дескать, какие мы стали”.
Ох уж эта неистребимая тяга русского мужика гулять нараспашку, не стыдясь и не чванясь, отдаваясь пороку со всей нерастраченной страстью, которая и не снилась спутницам жизни. А потом, будто опомнившись, изойти пьяными слезами и рвануть на груди ни в чём не повинную рубаху, наказывая её – и отчасти себя – за никчёмно прожитые годы.
Годы, прожитые, может, и в достатке, но всё ж не так, как хотелось.
Здесь автор снова не подкачал. Разве что “пили-ели-вспоминали” вышло у него обыденно ритуальным и безысходно горьким, как сама мысль о вырождении русской деревни. Писано на эту тему много, но после ухода Василия Белова, последнего из писателей-деревенщиков, никто уже не отваживался - и вряд ли уже рискнёт - всерьёз писать на эту тему. Она, как студеная купель, в которую можно лишь раз в году, на Иордань, броситься ненадолго и тут же вынырнуть, судорожно хватая ртом морозный воздух.
Где в нашей быстро несущейся в неизвестном направлении жизни взять сильный характер “мужика из глубинки”, основательного, мудрого, работящего. Не ставлю даже знака вопроса, сугубо риторического. Ими пестрят разве что киносценарии, типа “Лесника”, где образ настолько собирательный, что непонятно, откуда столько всего “насобиралось” в башке сознательного индивида, для которого “правда в силе”. Ну, это так, кстати о мужиках.
Ушла вода из деревенского колодца понятно, почему. Заботиться о нём, чистить его, поправлять сруб, смазывать ворот стало некому. Тут бы и навалиться всем миром, да возродить его к жизни – глядишь, не утекла бы и жизнь из обреченной деревни. Да где там – проще чуда ждать.
В рассказе это упование на чудо представлено в виде сомика, некогда брошенного в глубину колодца для очистки то ли воды, то ли совести. Был ли на самом деле этот несчастный сомик или плеск его хвоста лишь почудился колодезному “сидельцу” – то нам неведомо. Но автору он, безусловно, необходим для логического завершения сюжета и проведения своей философской линии. В диалоге с “Сомычем” полнее раскрывается убогость главного героя. Он хоть и хорохорится, и буйно фантазирует, но, похоже, находит в нём отдушину для выплеска гнева, отчаяния, страха. А в конце рассказа становится причиной и символом чудесного вызволения героя из плена. Происходит это исключительно привычным “мужицким”способом: путём окончательного разрушения колодца с возможным погребением пресловутого сомика под завалами.
Мне было интересно, по какому пути автор поведёт дальше своего героя.
“Павел лежал на еще неостывшей земле и машинально искал глазами ту самую звезду, затерявшуюся среди других в зерни августовского неба”.
В этой точке должно было что-то произойти. Не могло не произойти.
Совесть Павла местами вздрагивает и будто бы даже шевелится. Но это чисто механическое дёргание, типа лягушачьей ножки под электрическим током. Так, судорожное сокращение бокового нейрона, и не более. Особенно эта условная рефлексия проявляется при звуках той самой песни “Ностальжи”. Как выделение слюны у собаки Павлова: не от мысли о пище духовной, а от внешнего раздражителя.
Возможно, автор хотел поставить многоточие, внушить читателю мысль, что вот-вот и чудо случится.
Как после разряда дефибриллятора начинает оживать остановившееся сердце, если еще не умер мозг, утративший связь с телом…
Трагичность этого рассказа со счастливым концом мне увиделась в том, что прикосновение к истокам и связанная с этим душевная встряска для многих людей перестает быть знаковым или поворотным событием. Их ничто уже не может “вышибить из седла”. Ни взгляд с края бездны, ни доводы разума, ни голос крови.
Ни даже говорящий сомик, исполняющий желания.