Меню сайта
Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Произведение: Ты овеяна великой тайною…
Автор произведения: Сенчихин Михаил
Дата рецензии: 08.10.18 22:26
Прочтений: 47
Комментарии: 3 (11)
Ты овеяна великой тайною…
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.



Александр Сергеевич, дорогой, да ведь нынче эдак только графоман наш пишет: да вот, пожалуйте - «Ты овеяна великой тайною…», Сенчихин Михаил:


Что со мной?! ... Я дивным сном окутанный?
Иль ниспавшим светом откровения?
Ввысь парю, порвав с земными путами,
Очарован девушкой-видением!

Ты овеяна великой тайною,
Соткана из теплых нитей нежности.
Я застыл, объят необычайною
Теплотой душевной безмятежности.

Льётся песня с дивных уст улыбчивых
Звонкая, хрустально-серебристая.
Я забыл о шрамах, боли пыточной.
Пелена с души стекает мглистая.

Золото волос, очей сапфировость,
Да рубины губ горят, влекущие.
Озарён лучом небесной милости.
Неземная, светлая, цветущая!

Ты – загадка… Грани откровения
Не коснусь - мне не собраться с силами.
Ты моё небесное знамение,
Алая заря неугасимая!

Неужели, вправду мне завещана
Ангелов чудесная посланница?! …
Если сказка дивная мерещится,
То с потерей сердцу не управиться…

Усвоив себе что-то от романтического сенсуализма прерафаэлитов, что-то от символизма ранних стихов Блока – знай себе заливается современный графоман, не слишком задумываясь, что и как у него выходит! Он не замечает, что если у Вас «неподражаемая простота Вашего нарратива оживляет старые клишированные формулы романтической лирики, одаряя их новым поэтическим звучанием», то у него использование лексики «высокого штиля» в стремлении искусственно заставить строку звучать на высокой поэтической ноте приводит к простому пустозвонству. Да, как мы теперь знаем, выдающаяся поэтическая конструкция «гений чистой красоты» взята Вами из романтической повести «Лалла-Рук» Томаса Мура, в переводе Василия Андреевича Жуковского. Но наш графоман то ли ничего не читает, чтобы «выудить» нечто подобное, то ли боится обвинения в плагиате – и использует конструкции собственного «завода», - увы, производя лишь бессмысленные «тёплые нити нежности» или «теплоту душевной безмятежности» (повторяя вдобавок это «тёплые – теплоту») и подобные им*. Сам не замечая, он делает на этом поприще тот «шаг до смешного», используя оборот «Я дивным сном окутанный» вместо правильного «окутан».
Он одновременно и «ввысь парит», и «застыл» - экая беда: да, как говаривал Валерий Брюсов, «какое мне дело до того, что на Земле не могут быть одновременно видны две Луны, если для того, чтобы вызвать в читателе известное настроение, мне необходимо допустить две Луны на одном и том же небосклоне» («…Всходит месяц обнажённый при лазоревой луне…» - В. Брюсов, «Творчество»).

Вас, Александр Сергеевич, обвиняли в безбожии и чуть ли не богохульстве, так что даже в погребении в ограниченной пределами кладбищенской ограды «освящённой» земле праха Вашего намеревались отказать – внезапно вспомнив никогда по сути не применявшееся уложение о том, что последовавшая в результате дуэли смерть приравнивается к самоубийству, - но наш современный графоман если уж взывает к небу, то с чувством глубоко верующего. Правда, вера наша вообще, а его в особенности - суть мешанина из еврейской житейской мудрости, язычества и поверхностных трактовок Писания. Ставим свечки пред алтарём за здравие, да молим о даровании детишек – Христа, который (если верить Евангелиям) постоянно сокрушался, что всё откладывается срок, когда сможет он соединиться с Отцом его, и соединился, не подумав продолжать род свой на земле. Если мы и заглядываем в Книгу – так видим там по обыкновению фигу. Вот и выступают у нашего графомана ангелы не то в роли сводников, не то сутенёров некой девушки с «рубинами губ влекущими». И опять у автора нашего: в одной строфе – уста, в следующей – «рубины губ»: видимо, он считает, что в повторении беды нет.

О таком приёме, как точная бытовая деталь, наш автор, по-видимому, не слыхивал: за все эти клише вроде «глаз сапфировость» сознание не цепляется. Не за что зацепиться, не на что опереться: сплошное суесловие и «общие места». А ведь не даром же литератора называют «художником». Юрий Норштейн замечательно рассказывал, как он работал над образом Акакия Акакиевича, делая мультипликационную экранизацию «Шинели»: «Я тогда не думал об иконописи, но, увидев подобный жест в иконе, стал внимательнее смотреть с точки зрения бытового жеста. И открыл для себя бесконечность бытового действия, которым пронизаны иконы… Вот «Успение» школы Феофана Грека: я смотрю на апостолов, а у них даже глаза красные от слёз. Значит, иконописец очень хорошо представлял себе, как это было. Мне кажется, если б он был оторван от бытовых вещей и работал только на ощущении божественного откровения, то этого было бы недостаточно. Если нет опоры на земле, опоры в пережитом реальном, то икона такой силы не напишется – без кровавых мозолей здесь делать нечего… Вспомните «Владимирскую»: здесь – всё гармония, но эта пяточка младенца придаёт иконе движение и абсолютную живость – почти гиперреалистическую: внезапный её разворот является тем первотолчком, от которого наше сознание вдруг начинает лететь, набирая скорость и охватывая всё изображение целиком» (Юрий Норштейн. «Снег на траве»). А у нашего автора описание манекена – вот что вышло из попытки создать прекрасный образ: поющий манекен, чудо робототехники.

А как графоман использует наш вольный богатый язык? Не в пример Вам, где тут «…И божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь» - где эти видимая лёгкость, свобода, непринуждённость – при одновременной ёмкости и точности? Он один лишь метод работы со словом знает – и начинает «слово в строчку всовывать». Результат – скованность речи: «Ввысь парю, порвав с земными путами», «Я забыл о шрамах, боли пыточной».

И эти «шрамы», внезапно появившиеся «по ходу» - что за «шрамы»? От чего «шрамы», что за «боль пыточная»? Понять невозможно. (У Бёрнса есть совершенно замечательная «Ода к зубной боли»: «Казни врагов моей страны зубною болью!..»). Абстрактные шрамы способны вызывать у читателя одновременно с вопросом лишь сочувствие – слабую тень сопереживания и опять же, как фраза «сном окутанный», смотрятся несколько комично. И патетическая надрывная декламация, которой автор как бы заверяет читателя: «Уж поверьте, шрамов у меня достаточно!» - дела не поправляет. «Я верю, верю,» - как бы отвечает читатель, - «не волнуйтесь так», - на деле проникаясь к автору всё меньшим доверием.

Вообще к вопросу о понимании - графоман затвердил два весьма относительных положения: что «стихи никому ничего не должны», и что «объяснять стихи – последнее дело, как объяснять анекдот». Уж наверняка не слыхал он утверждение Михаила Анчарова, что «стихотворение должно начинаться ещё с заглавия».

«Балалаечку свою
Я со шкапа достаю,
На Канатчиковой даче
Тихо песенку пою»

- тоже ведь мало что вразумительного можно понять. Но называется стихотворение «Песенка про психа из больницы имени Ганнушкина, который не отдал санитарам свою пограничную фуражку». Вот и у Вас же, Александр Сергеевич, при всей неопределённости, название стихотворения «К***» достаточно прозрачно. А какой смысл выносить в название стихотворения строчку из него? Ну, акцентировать заранее внимание читателя – но и только. Конечно, у Анчарова по преимуществу довольно специальный жанр – баллады. Но и данная поведанная нам автором история сродни балладе. Это Осип Эмильевич мог позволить себе выбрасывать из стиха все строфы, показавшиеся ему недостаточно «поэтическими», не заботясь о читателе – поскольку был человеком очень общительным и публичным, и когда возвращался с Кавказа, то уже обе культурные столицы знали, что Мандельштам привёз из командировки новый цикл стихов о Каспии. Но пусть отсутствие некоторых строф имеет иную причину – результат тот же: читатель в недоумении.

Не так бы Вы писали нынче, Александр Сергеевич – после Пушкина, после Лермонтова, после всех в земле русской поэтов просиявших. И даже «влекущая» с «цветущей», «откровения» со «знамением» не рифмовали бы. С Вашим дарованием – да Вы бы примерно так бы вот писали:

«Когда взошло твое лицо
над жизнью скомканной моею,
вначале понял я лишь то,
как скудно все, что я имею.

Но рощи, реки и моря
оно особо осветило
и в краски мира посвятило
непосвященного меня.

Я так боюсь, я так боюсь
конца нежданного восхода,
конца открытий, слез, восторга,
но с этим страхом не борюсь…»

Да что там – Вы бы лучше ещё писали. И, безусловно – иначе. Вы бы не стали повторять сегодня себя, вчерашнего, поскольку и никогда этого не делали. Нам, собственно, и Ваше «Я помню чудное мгновенье» помнится сегодня только за первую строфу, и за это свободное и ёмкое «И божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь».

А это «Неземная, светлая, цветущая» - ни о чём: болтовня на пустом месте. Конечно, «виноватить» одного только автора в графоманстве - несправедливо: авторов-графоманов если не порождают, то в значительной степени помогают «прогрессировать» графоманы-читатели. «Вот красивые стихи» - не знают, грешные, что «красивые стихи» были у Анны Ахматовой самым чёрным ругательством. Да и вообще – никто, кроме Бога, не может «научить» писать хорошие стихи: одному даётся это от Бога, как Бродскому, другим - нет. Но отличать хорошие стихи от плохих, в том числе собственные – это по силам человеку ищущему.

Но я не говорю, что вовсе ничего в «Овеянной тайною» нет: «…То с потерей сердцу не управиться» - вполне ничего. Но – нет под ним хорошего основания, это во-первых. А во-вторых – надо как-то Вам, Михаил, избавляться от Вашего эгоцентризма в стихах. Пушкин – вроде бы и о себе говорит, как о субъекте стихотворения, но ухитряется воспеть его «предмет», как принято называть героиню в реальной жизни, как Данте – свою Беатриче, потому что даже тени упрёка в её адрес у Пушкина не звучит. Вас же, как героя стихотворения, опять незаслуженно «обошли», «обманули», лишь поманили – звучит у Вас неприкрытая обида, и виновата в ней, не понятно только чем, Ваш невесть откуда возникший идеал. Лично мне как читателю это в Вас как субъекте стихотворения отнюдь не импонирует – в противоположность Пушкину как субъекту его стихотворения, хотя в реальности, возможно, следовало бы наоборот.

Не взыщите за резкость, Михаил – как понимаю, так и пишу.

___________________
*Те, у кого замечание рецензента о наличии повтора «тёплый» в стихотворении не вызвало недоумённого вопроса, данное примечание могут не читать. Но из ответа автора стихотворения рецензенту стало понятно, что, приведя строку из Брюсова и глубокомысленно решив, что «дело в шляпе», рецензент, очевидно, не подумал о некоторой категории читателей. Очевидно, необходимо чуть шире коснуться данного предмета. Сделаю это на примере, в основном, стихотворения Ивана Тургенева «В дороге».

Конечно, лексический повтор был открыт и детально разработан ещё античными поэтами и риторами, и способен украсить не только прозаическую речь, но и поэтический текст, и встречается в поэзии нередко. Автор рецензии, когда балуется стишками, сам охотно его использует. Тут, однако же, наблюдается очень интересная параллель между законами естественных и гуманитарных наук: в физике, как известно, если мы выигрываем в силе, то проигрываем в расстоянии. А в речи, если мы хотим усилить воздействие на слушателя/читателя приёмом стилистического повтора, приходится речь сделать более многословной, вступив таким образом в некоторое противоречие с другим эстетическим законом, принадлежащим Н.А. Некрасову: «Чтобы словам было тесно, мыслям – просторно». Особенно же это сказывается в тексте поэтическом, всегда связанным ограничениями размера строки/строфы: вводя лексический повтор и давая тем самым простор словам, мы неизбежно «воруем» у информативности. Поэтому использовать лексический повтор следует, или когда автору больше нечего предложить читателю:

«Травы, травы, травы не успели
От росы серебряной согнуться…»

- или когда автору больше нечего добавить к сказанному, но он сомневается, прочувствовал ли читатель сказанное во всей полноте, какой желает автор:

«…А я, крестом раскинув руки,
Как оступившийся минер -
Все о беде, да о разрухе,
Все в ре-минор, да в ре-минор...»

Так вот, стихотворение «В дороге» И. Тургенева - очень часто его можно услышать, да и прочитать, в несколько искажённой редакции:

Утро туманное, утро седое.
Нивы печальные, снегом покрытые.
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица давно позабытые.

Вспомню обильные, страстные речи,
Взоры так жадно, так нежно ловимые...
Первые встречи, последние встречи,
Тихого голоса звуки любимые.

Вспомню разлуку с улыбкою странной,
Многое вспомню родное, далёкое,
Слушая ропот колёс непрестанный,
Многое вспомнишь давно позабытое.

Иногда строка «Многое вспомню родное, далёкое» трансформируется в «Многое вспомню родное, забытое». Оригинальный же текст Тургенева такой:

«Утро туманное, утро седое.
Нивы бескрайние, снегом покрытые.
Нехотя вспомню я время былое,
Знакомые лица давно позабытые.

Вспомню обильные страстные речи,
Взоры так робко, так жадно ловимые,
Первые встречи, последние встречи,
Тихого голоса звуки любимые.

Вспомню разлуку с улыбкою странной,
Многое вспомню родное, далёкое,
Слушая ропот колёс непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое».

Как видим, у Тургенева нет повтора «Вспомню и…» в четвёртой строке первой строфы, нет и повтора «позабытое» в третьей строфе – зачем, если «позабытое» уже было в первой? И если первый из повторов ещё можно как-то оправдать, то второй, в сравнении с оригинальным текстом - оправдать нечем, кроме сомнительного по "красоте" названия "опаучивание".

Таким образом, лексический повтор должен быть оправданным. Мог бы ведь и Пушкин прибегнуть к подобному приёму, если бы ему нечего больше было прибавить:

"...И божество, и вдохновенье -
И слёзы, слёзы - и любовь!.."

Но Александру Сергеевичу, по счастью, было что добавить к слезам.

И, конечно, прибегая к повтору, особенно – осознанно, надо (если, конечно, Вы не сочиняете частушку вроде «Милкой мне в подарок бурка и носки подарены») постараться избежать такой его разновидности, как тавтология: «сотканная из теплых нитей нежности» «теплота душевной безмятежности» хотя и не является по контексту тавтологией де-юре, в сильной степени приближается к таковой де-факто – и при этом ни в малейшей степени не служит усилению эмоциональной окраски.



litsovet.ru © 2003-2018
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 516
Из них Авторов: 38
Из них В чате: 0