Произведение: Сосновый пол влюбился в крышу...
Автор произведения: Татьяна Архангельская
Дата рецензии: 22.04.18 19:41
Прочтений: 120
Комментарии: 1 (2)
Сосновый пол влюбился в крышу...
В искусстве конфликт высокого и приземленного, а особенно родство душ или их несходство нередко олицетворяют живые существа или предметы. Если речь идёт о любви, то чаcто эти взаимоотношения заканчиваются либо печально (классический пример – норштейновский мультфильм “Мой зелёный крокодил”), либо ничем (Сказка о Буратино).
Посмотрим, насколько убедительно автор представит своих неодушевлённых героев в любовной коллизии.
Вначале – “она”, предмет грёз.
Сосновый пол влюбился в крышу.
Она была намного выше,
недосягаема, запретна
и по-драконьему дика.
Она ему умела сниться:
чешуйность рыжей черепицы,
насквозь пропитанные ветром,
столь симметричные бока.
Проще всего заставить работать воображение читателя можно через узнаваемость деталей, их характерное описание. Итак, любовная история происходит внутри невысокого и, по всей видимости, заброшенного симпатичного домика под черепичной крышей, затерявшегося в тени дубравы или на хуторе под одиноко стоящим дубом.
Автор оставляет на наше усмотрение момент пробуждения высокого чувства: влюбился – и всё. Может сразу, а может, спустя много лет близкого соседства и дружеского общения. Так бывает по жизни. Одних страсть воспламеняет мгновенно, как удар током. Другим нужны годы и обстоятельства, чтобы, наконец, однажды разглядеть “свою половинку” в некогда неприметной, рыжей, веснушчатой девчонке из своего подъезда.
История начинает прочитываться в традиционном ключе: “высота” положения дамы сердца, её неприступность сводят к минимуму шансы лирического героя на взаимность. Можно предположить, что запретность плода разгоряченного воображения сыграла здесь роковую роль. Но скорее, возобладали романтические мечтания героя, “проспавшего” большую часть жизни в строго очерченном замкнутом пространстве. Зримость женского образа подчёркивается “драконьей” линией, логично вырисовывающейся в контексте рыжей черепичности. Чуть интригует слово “дика” применительно к столь грозному существу. Скорее, у читателя всплывут в памяти лермонтовские метафоры из “Мцыри” (“Как серна гор, пуглив и дик…”) и “Героя нашего времени” (“пуглива, как дикая серна”). Или ещё аналогичный вариант из области бардовских песен (“Девушку из маленькой таверны Полюбил суровый капитан За глаза пугливой дикой серны…”). А тут дракон.
Конечно же, автор не ставил задачей “нагнать страху” в эту романтическую историю, но и иронией из фанфика с любовной линией а-ля шрековской драконихи здесь не пахнет. Пусть будет дика, в смысле, неприступна.
Из поэтических находок нельзя не ответить авторский неологизм “чешуйность”, гармонично вписавшийся в строфу. Понравилась и красивая метафора “умела сниться”.
Ну, а если говорить о неком диссонансе, то у меня он возник в связи с употреблением слова “столь”, выполняющего исключительно роль ритмической подпорки и не добавляющего красок к описанию “симметричных” форм избранницы. Пожалуй, можно было подумать о замене эпитета “пропитанный”, более подходящего к парусам, на “пронизанного”, но это дело вкуса и воображения.
Идём дальше по сюжетной линии. Интересно, сладится ли у них там, или нет.
Он был не ценной древесины
(по крайней мере, не осины),
излишне мягок, подшпаклёван,
с «глазками» от былых сучков.
Но в снах, став рыцарской породы,
спасал ее от непогоды,
коррозии и желудёвых
неуважительных щелчков.
Во второй строфе даётся описание героя и, надо сказать, “шероховатости” у него присутствуют. Не ясно, относит ли автор осину к ценным породам, и вообще, осина как строительный материал имеет отношение разве лишь к “драночным” крышам и колодезным срубам.
Но главное разочарование возникает по внезапном осознании того, что “недосягаемая” крыша оказалась не “натуральной” черепичной, а всего лишь металлочерепицей. А всему причиной элементарная коррозия металла.
Согласитесь, это слегка девальвирует заботливо выписанный образ романтической красавицы. А может, так и нужно по сюжету – чуть сблизить позиции героев.
Возникает запинка и при произнесении словосочетания “в снах, став”, а рифмовка “подшпаклёван” – “желудёвых” оставляет желать. Зато “неуважительные щелчки” падающих с соседнего дуба желудей добавляют нужный штрих к рыцарскому образу героя.
Он был обшарканным, домашним,
она – цепным дворовым стражем.
Меж ними – притолоки, стены
и кубометры пустоты.
Кто знал, что так могло случиться –
из суммы жёлтых половиц он
стал от любви живым и цельным,
с невероятным стал на ты.
Подчёркиваемые разницы должны, по идее, усилить воздействие кульминационной развязки. И снова мне почувствовался диссонанс в восприятии образа крыши низведением его с горних “драконьих” высот до аллегорического, но вполне земного и, может быть, даже трёхглавого, Цербера.
Но опять на выручку приходит удивительная способность автора простыми словами нарисовать яркие картинки волшебного преображения героя в “цельную личность” под воздействием любви.
Рифмы здесь по большей части безупречно-нестандартны.
В драматической коллизии всегда интересна концовка, тот самый авторский посыл, который зацепит – или не зацепит – чувства читателя.
Как из «глазка» доски сосновой
сосна ворвалась в мир по-новой -
никто ответить не берётся.
Но выше стен, преград и пут,
в гнезде могуче свитой кроны
бока счастливого дракона
рыжеют яростно на солнце
и небо чешуёю рвут.
Кому как, но я бы не стал повторять упоминание закавыченного “глазка”, да и роль ему отведена незначительная и, рискну сказать, невнятная. Ожившая сосна сама по себе сильная метафора, а “стартовую позицию” для неё вполне можно было обозначить иными словами. Например: “Как из простой доски сосновой сосна ворвалась в мир по-новой…”.
В остальном, финал, благодаря чеканным строкам с усиливающими эмоции “энергетическими” оборотами (“ворвалась в мир”, “могуче свитой”, “рыжеют яростно”, “чешуёю рвут”) получился жизнеутверждающим и устремлённым ввысь, в бесконечное небо.
Как и подобает энергии любви.
К большому удовлетворению читающей публики.