Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Произведение:
Автор произведения:
Дата рецензии: 08.06.17 12:01
Прочтений: 106
Комментарии: 1 (0)

«Корнями двух клыков и челюстей громадных,
Оттиснув жидкий мозг в глубь плоской головы,
О махайродусы, владели сушей вы…»
Это стихотворение Михаила Зенкевича было одним из любимых в юности. С тех пор много воды утекло, однако о «Дикой порфире» мы вспоминаем до сих пор пусть с грустной, но радостью.
Русская литература много страниц и книг посвятила Европе, приличное место в ней уделено для Азии. Размышления Достоевского, «Россия и Европа» Данилевского, Брюсовские «Грядущие гунны» и Блоковские «Скифы» - всего не перечислить. А если вспомнить о прозе сибиряков и прозе всех других о Сибири, то надо было бы написать отдельное эссе.
У Африки в русской литературе особое место. Уже Пушкин мечтал:
«Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России…»
Александр Пушкин просто мечтал, а Николай Гумилев осуществил мечту. Его африканские стихи (чего стоит один только «Жираф») наполнены ярчайшими красками, куда тут Ван Гогу. И через сто лет после Николай Степаныча африканская тема воскресает (для нас неожиданно) в прозе Виталия Шелестова.
Мы не знаем, где берет краски г-н Шелестов – пишет ли с натуры или ему достаточно богатства своих фантазий. Мы ничего не знаем о его образовании: оно ли дало ему знания о жизни животных или же это результат самостоятельного штудирования, допустим, трудов Брема. Но мы наблюдаем такую внимательную любовь к саванне и ее обитателям, что все эти вопросы становятся ненужными. Африканская степь встает перед нашими глазами «вживую», и мы с трудом переводим дух после прочтения рассказа, освобождаясь от тревог и ощущения непрестанно грозящих нам в саванне опасностей.
Эту «всамделишность», эту «настоящесть» читательских переживаний мы считаем одной из главных удач повествования. Волей-неволей, но читатель на какое-то время сам становится «Лео»; он радуется своей силе, изворотливости, удачливости и возможной встрече с «соседкой». (Недаром писал Гумилев: «Как адамисты, мы немного лесные звери…») Читатель чувствует, что речь в тексте не о примитивных удовольствиях африканского «пищеблока», а – с большой буквы – о Жизни. То есть о таком явлении, которое включает в себя и этику, и эстетику, но которое несоизмеримо значительнее своих составляющих.
Г-н Шелестов «очеловечивает» животный мир. Мы не уверены, что это правильно, мы не уверены в необходимости некоторых обобщений философского характера, которые имеются в тексте, - мы с ними, в общем-то, не спорим, но их наличие не представляется нам обязательным. Мы не знаем, как без «очеловечения» автором природы читатель смог бы вжиться в текст, но – с другой стороны – ведь не мы сочиняем рассказ, мы его только читаем.
Гумилев и Зенкевич вспоминался нами вот по какому поводу. Данный текст нам представился абсолютно «акмеистическим» по своим художественным установкам: экзотика плюс внимание к вещам «самим по себе», когда вещи интересны и «самовиты», когда они не являются литературными символами. Мандельштам утверждал: «Мы не хотим развлекать себя прогулкой в «лесу символов», потому что у нас есть более девственный, более дремучий лес — божественная физиология, бесконечная сложность нашего темного организма». В рассказе «божественная физиология нашего темного организма» явлена нам хоть и посредством «Лео», но она нам «родная», она нам своя.
(В скобках заметим: Хемингуэй, отрицая символичность «Старика и море», все-таки согласился с многозначностью художественных образов: «Если книга написана хорошо, то образы могут означать очень многое». По многим параметрам «Лео» сопоставим со «Стариком…»; главное же – это то, что жизнь понимается не посредством символов, а посредством постижения вещей, что доходчивее, потому что нет «посредников», нет промежуточных звеньев. Хотя и с символами в «Лео» прощаться не стоит.)
Гумилев был романтиком. В его «Жирафе» нас больше трогает «она, вдыхающая тяжелый туман», а не «цветные паруса корабля», являющиеся всего лишь экзотическим антуражем. Эстетика Шелестова ближе к эстетике Михаила Зенкевича, который пристально рассматривает «клыки и громадные челюсти». Автор «Лео» наслаждается дикой природой сам и умеет делиться наслаждением с читателями. Но он наслаждается не как сухой «натуралист»; он, как и автор «Лео», в природе видит не одну биологию: жизнь ценна как процесс. Вернемся к Мандельштаму, который сформулировал эту мысль короче: «Любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя…»
«Свое бытие» ощущается в рассказе в полной мере. Ведь когда и где мы могли бы почувствовать в себе мощь природы, забыть интеллигентское самокопание и признать справедливость силы.

С уважением
П.Р.

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Программист сайта:
Александр Кайданов
Алексей Савичев
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 351
Из них Авторов: 32
Из них В чате: 0