Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Произведение: Счастье с другой стороны
Автор произведения: Олег Велесов
Дата рецензии: 20.12.16 16:37
Прочтений: 98
Комментарии: 2 (3)
Счастье с другой стороны
“Тонкий едва осязаемый аромат лёгкой волной накатил на окопы, вызывая к жизни воспоминания о домашнем уюте: кресло, камин, книга. Казалось бы, должно пахнуть гарью и землёй, в крайнем случае, страданием, ибо ничем иным окопы пахнуть не могут. Но… пахло яблоками.”
Апеллирование к чувственному восприятию читателя – признак добротности художественного произведения. Тонко улавливающий настроение писатель воздействует не только на разум, но и на органы обоняния, добавляя запахи моря, тела возлюбленной или ночные ароматы цветущего сада к романтическому антуражу. Этакие характерные нотки в бокале напитка страсти.
Вдохните, закройте глаза… чувствуете – пахнет яблоками.
“Вербными. Кисло-сладкими”.
Следуя этой мысли, автор рассказа о войне с первых же слов погружает нас в мир (именно, в мир, как ни странно это звучит), обычно наполненный окопными запахами немытых тел, застоявшейся воды, гниющих ран, кисло-сладких пороховых газов, ружейной смазки. К этим запахам – спутникам смерти – притерпелись и стараются не замечать. Иначе можно сойти с ума.
С технической точки зрения, странностей тут немного. Аромат бывает обманчивым: вспомните пресловутый “запах миндаля”. Боевые отравляющие вещества нервно-паралитического действия зарин и зоман имеют характерный фруктовый запах груш или яблок.
Тем не менее, неосознанное чувство тревоги уже поселилось внутри читателя и, похоже, не оставит его до конца рассказа.
В названии есть слово “счастье”, а в эпиграфе дано некоторое тому пояснение, и это, на взгляд рецензента, не вполне оправданный посыл. Некая попытка заранее оправдать будущие, якобы неизбежные банальности при освещении этой вечной темы. Неужели настолько неизбежные?
Эта ранняя настороженность, словно соринка в глазу, начала мешать моему прочтению и восприятию многократно исхоженной темы человека и войны. Я начал угадывать: Андреев – это, конечно, молодой, необстрелянный офицер, поручик или подпоручик, но не кадровый, если ещё не переболел домом. Ошибся, оказалось, прапорщик. Ну да ладно. Главное, что лирический герой обозначен и его образ начинает отчетливее проступать по мере развития сюжета.
А дальше память стала всё чаще отказывать, пытаясь фиксировать “who is who” среди проходящих чередой мимо читателя и всё ещё не знакомых персонажей.
Если бы это была пьеса, то по канонам жанра мы бы сперва ознакомились со списком “действующих лиц и исполнителей” и, может быть, даже сразу получили представление об их будущей роли или хотя бы амплуа.
Но автор старательно представляет нам, одного за другим, участников действия, давая каждому подробные описания, и я невольно начинаю гадать, как бы получше расставить их на “поле боя” рассказа, и связать с главным героем. Кому из них служить лишь фоном, а кому – “типовым” образом.
В рассказе это не должно быть проблемой для читателя, и нельзя требовать от него столько усилий воображения, столько умственного напряжения на такой короткой дистанции общения с персонажами.
Итак, герой байроновского типа, которого мы застаём “на отдельно взятом участке любви к Отечеству”, полон лирических воспоминаний. Цветущий сад, девушка в воздушном белом платье, разливающая чай на веранде, милые мелочи, так остро ценимые в минуты их недосягаемости.
Попытка узнать, кем был в мирной жизни прапорщик Андреев, безуспешна. Ясно только одно: жизнь его была беззаботной и, простите, праздной. Коль даже стол в саду ему сервировала горничная. Но социальная тема в рассказе не звучит, автор деликатно проходит мимо неё бочком, слегка касаясь. Счастью людей мешает война – вот, что главное на текущий момент.
Привычно узнаваемы и поющий романсы насмешливый поручик Клёнов, и раскладывающий пасьянс штабс-капитан Валишевский, прагматик и ценитель хороших папирос, и капитан Песков, “слуга царю, отец солдатам”. Сколько их, русских младших офицеров, прошло перед нашими глазами в фильмах, повестях и драмах о тех лихих временах. Романтиков и циников, героев и злодеев, щеголеватых и нескладных, но, непременно, блюдущих честь мундира и пекущихся о судьбах отечества.
С этой стороны мы не узнаём ничего нового: на войне как на войне. Есть заботливые офицеры, искренне озабоченные тем, что “солдатики болеют”, а есть равнодушные к тому, что интенданты воруют.
Грамотно выстроенные диалоги, с минимумом глагольных повторов, позволяют добавить новые штрихи к портретам действующих лиц. В подаче автора некоторые из них нам сразу симпатичны, особенно, те, которые “ ближе к народу” (незабываемый со школьных лет образ капитана Тушина). Автор старательно выбирает для них соответствующую лексику. Народный говор фельдфебеля Тугарева передан достаточно точно, хотя и вполне ожидаемо по подбору слов и их произношению. Куда лучше описаны его внешность и действия (“…Тощий кривой палец тыкался в сизый от влаги воздух как щенок в молоко – бестолково, но настойчиво”).
Подчас стремление “втиснуть” как можно больше описаний в характеристику того или иного персонажа приводит к перегруженности фраз (“До звания капитана Песков дослужился лишь к сорока с лишним годам, что никак не могло сочетаться с успешной карьерой, тем не менее, Песков вызывал у Андреева полное доверие и, если так можно выразиться, удовлетворение”). Простое разбиение на два предложения решило бы вопрос.
Но опять же возникает вопрос, зачем так много и зачем так подробно? Одно разумное объяснение – рассказ всего лишь часть какого-то большего по замыслу произведения и автор вполне мог иметь в виду создание новой эпопеи типа “Хождения по мукам”. Другое – это попытка написать сценарий пьесы, настолько детально прописаны блиндажные мизансцены, включая почти готовое музыкальное сопровождение (душещипательный романс на фоне далёких артиллерийских разрывов).
А может быть, автор замахнулся на совсем грандиозное: отразить “как в капле воды” всю необъятную тему первой мировой? Сумел же Александр Исаевич Солженицын втиснуть тему ГУЛАГа в “один день Ивана Денисовича”, тоже, по авторскому определению — рассказ.
К чести автора, ему удалось, хоть и не без труда, не свалиться к клише, оживляя в памяти читателя усвоенные ещё в школе образы бесконечной позиционной “странной” войны: затянутая колючей проволокой линия окопов, утопающих в жидкой грязи, смерть, унылая безысходность “окопного сидения”, ожидание обстрелов и газовых атак. Не потому ли затронута в рассказе тема Брусиловского прорыва – луч светлой надежды на скорое победоносное окончание этого тоскливого ужаса.
Идейное наполнение рассказа также вполне хрестоматийно: незаметный героизм, суть которого состоит в простом выполнении солдатского долга. Подставить грудь под пули на маленьком и незаметном участке “любви к отечеству”.
Много ли философских размышлений о жизни мы услышим из уст героев рассказа? Ведь на грани жизни и смерти человеку свойственно размышлять о материях высоких.
“Всё так… неправильно, неверно. Смотрите, мы даже чай пьём не из чашек, а из обычных солдатских кружек”.
Рефлексирование Андреева вполне понятно, его рассуждения круто замешаны на воспоминаниях о прошлой жизни, что свойственно каждому новобранцу. Ничего нового, что бы раскрыло его характер, личность, что бы передало его мировоззрение как патриота земли русской. Боже упаси, какая политика. Есть привычный уклад: сад и покойная предсказуемая жизнь, которую украшает своим смехом милая сердцу Катенька и облегчают своей заботой горничные и прочие неприметные персонажи.
“Ненастоящее, - вздохнул он, и подумал: ненастоящее. Слово-то какое. Если вслушаться в него, то можно услышать звуки надвигающейся беды: ненастоящее… ненастье… несчастье… Почти как артиллерийская канонада”.
Изысканность Андреева, однако, слегка страдает по вине автора, заставившего героя пить чай “из блюдцев” (правильно: из блюдец). Литература литературой, но о грамотности тоже забывать не следует: и мягкий знак в неопределенной форме глагола пропускать негоже (свалится, делится успокоится, и т.п.), и забывать, что пресловутое “несмотря” пишется слитно (“не смотря на исходивший от печки жар”) и, разумеется, не попадать в известные всем пишущим ловушки (“дождь – шёл он или нет – особого значения не играл”). Это всё досадные огрехи, выдающие небрежность автора.
Описания природы в рассказе присутствуют ровно настолько, чтобы передать изменения настроения главного героя. Было бы наивно предполагать, что автор обойдётся без словесных изысков (“он… долго смотрел в темноту, припорошенную чувственной сыростью”, “небо по-прежнему черно, воздух по-прежнему тёмен, и не видно тонкой светлой полосы на востоке – нет ничего, что предвещало бы скорый рассвет, только шаги и звон металла”). Читается эта проза хорошо и её вполне можно было рекомендовать для прочтения на уроках истории, равно как и литературы.
“Воздух посветлел, потяжелел, присел в низинках вязким туманом. Фигуры солдат на фоне уходящей темноты проступали всё отчётливей, и всё отчётливей проступали очертания бесконечно длинных рядов колючей проволоки, той, что вчера днём тянули австрийцы. И ни одного кустика, ни одного клочка травы, пусть пожухшей и помятой после зимы”.
Очень хорошее описание начала предрассветной смертельной атаки.
Герой пытается убедить себя, что счастье и жизнь несовместимы. “Я думаю, что счастье в смерти”. “счастье для солдата умереть за Отечество”. Автор возражает ему словами заботливого и практичного фельдфебеля Тугарева: “…А счастье, вашбродь, оно по ту сторону войны …– Прячется”.
В это хочется верить, как и в то, что молодой прапорщик, выживший в своей первой атаке, выживет и во всех последующих.
Что он будет счастлив по ту сторону, где цветут яблоневые сады, смеются глаза любимой женщины и лежит, вздыхая, бескрайняя необустроенная земля, та, что зовётся Отечеством.

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Программист сайта:
Александр Кайданов
Алексей Савичев
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 210
Из них Авторов: 6
Из них В чате: 0