Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Произведение: Храм скорбящего
Автор произведения: Джон Маверик
Дата рецензии: 09.06.16 13:29
Прочтений: 144
Комментарии: 2 (15)
Храм скорбящего
Похоже, что писать рецензии становится моей внутренней потребностью. Но не хочу быть воспринятым как скучный “толкователь прозы”, мне хочется разделить с читателем наслаждение богатым русским языком, удачными образами и сравнениями, точно выражающими авторскую мысль. А также дать возможность автору взглянуть на свое творение глазами беспристрастного читателя.
Я очень ценю концентрацию мысли в любом произведении, особенно в рассказе. Найти нужный баланс в изложении событий и фактов и их ненавязчивой интерпретации, несущей в себе авторскую мысль, позицию, философию, – вот в чем залог писательского успеха.
Рассказ должен увлекать читателя за собой, не оставляя времени и возможности сделать паузу – даже на пересадку в метро или телефонный звонок. Театральное воздействие будет непоправимо утрачено.
Если же содержательная часть гармонирует с изящной, легко читабельной литературной формой, то может получиться маленький шедевр.

О чём этот рассказ? Только ли о скорбящей человеческой душе и её праве на самосожжение?
Конечно же, нет. Девочка, главная героиня рассказа, воплощает саму жизнь, как это ни покажется странным. У неё есть всё, поскольку она считает окружающий мир принадлежащим ей. Всё, кроме матери, которую она смутно помнит.
В рассказе детально описан только один день жизни героев, но нам легко представить себе и много предшествующих дней и, пожалуй, череду тех дней, которые последуют за этим.
Почти в духе Солженицынского “Ивана Денисовича”.
Способен ли этот день радикально изменить ход вещей и сложившийся уклад жизни одинокого старика, отца девочки и ее самой?
И да, и нет.
Автор рисует героев и описывает события достаточно тщательно, обрисовывая множество характерных деталей каждой мизансцены. Это важно для “погружения” читателя, полного вовлечения его в этот отрезок жизни героев, от гостиничной стойки регистрации до последнего диалога в номере перед отъездом. Мастерство в том, как подчёркнута важность каждой мелочи, встречи, разговора для человеческой судьбы.
“Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся...”.
Можно по-разному описывать социальный статус героя. Можно прямо упомянуть название отеля и его "звёздность", сказать о профессии или о годовом доходе. Но лучше, как это сделал автор, дать некоторые штрихи-подсказки. Читая про глаза “как у породистого пса”, про дорожную сумку с двумя латунными замками (люди попроще предпочитают застежку-молнию), обращая внимание на умение вести разговор со служащими отеля и добиваться своего, отчётливо понимаешь, что речь идёт о состоятельном представителе “среднего класса”.
Вместе с тем, упоминание о том, что сбережения, позволяющие много путешествовать, могут вскоре закончиться, наводит на мысль о весьма небольшом состоянии и временном благополучии семьи. Описание “сада” отеля, являющего собой неприглядную картину, также говорит о скромности кошелька путешествующих отца и малолетней дочери.

Прочитаем отрывок из рассказа, описывающий место, где “встречают нас событья”.
“Городок встретил их жарой, блеском, узкими, точно прорубленными в скалах переулочками и запахом далекого моря. Вернее, даже не запахом, потому что в самом городе моря не было, а едва ощутимым дуновением свежести, соленой, холодноватой ноткой, вплетенной в горячее дыхание раскаленного камня”.
Автор сознательно делает место и время действия не узнаваемыми, что позволяет усилить степень обобщения и вывести авторскую мысль на более высокий философский уровень.
В описании провинциального городка мы не найдем ничего такого, что было бы достойным однодневного визита. Скорее всего, это какой-то транзитный пункт выстроенного маршрута.
А может, отец намеренно приехал сюда именно ради посещения “Храма Скорбящего”, поддавшись искусу рекламного буклета?
В старой Европе много таких городков, то ли ганзейских, то ли франко-испанского типа, с ратушной площадью, парой этнографических музеев, рынком и одной торговой улицей для туристов.
Впрочем, нет. Наличие “Луна-парка”, пожалуй, повышает туристический статус городка и даже навевает мысль об Америке, Центральной или Южной.
Стоп. Если Ребекка, если изнуряющая жара и седобородый старик, раскачивающийся в кресле, как молящийся иудей, то почему не Израиль?
Но мне кажется, что автор схитрил ради развития сюжетной линии, наделив неприметное место вдали от моря разными атрибутами, включая место детских развлечений.
Не важно.
Это его, автора, собственная Йокнопатофа. Или Макондо. Только перемещающиеся в пространстве вместе с героями. Если понадобится, там может возникнуть и древний замок или пальмовая роща.

Автор широко пользуется цветовой палитрой, и фантазия его кажется бесконечной.
Всмотритесь в эти фразы. Они могут служить пособием для пленэрных живописцев.
“…бархатно-зелёный дом с золотой крышей, только теперь это было червонное золото — закатное небо, алым платком летящее по ветру, придавало черепице красноватый оттенок”.
“Чёрная, как вар, черепица на солнце горит жарким золотом, а над ней, словно распушила свой разноцветный чудо-хвост жар-птица, дрожат бледные радуги — знойные миражи”.
“Багровый вечер неторопливо желтел, обретая тусклый цвет спитого чая, затем помутнел до кофейного оттенка”.
“Желто-зеленое утро прорезалось сквозь серый цвет, сквозь мутные сумерки, заиграло солнечными бликами на влажной брусчатке, погладило стены и сполоснуло небо чистой голубой росой”.
“…водный простор — чернила с кровью, и мохнатые башни облаков, синевато-белые, в красных и золотых огнях”.
Их нужно слушать дальтоникам.
А ещё есть красное яблоко с румяными боками, свет, то оранжевый, то багровый, то красный, будто кровь.
Есть желтоватые заросли и брусчатка, белая пыль, изумрудные луга, золотые и синеватые сумерки.
Есть нос в нежном золоте веснушек и коричневые щеки.
Есть черно-белые фотографии, черные громады садов и черные стаи мух.
Есть рыжий котище и даже разнопёрые туристы.

Для чего это автору? Наверное, чтобы сказать: “Всех красок мира не хватит, чтобы описать его красоту и бесконечное разнообразие”.
Согласимся, пожалуй.

Девочка-жизнь – самый загадочный образ рассказа.
Как ни пытается автор представить девочку “невзрачной”, не запоминающейся, читатель постоянно видит её и наделяет собственным представлением о красоте, манерах и характере. Возраст “малышки” не имеет значения, особенно, когда отец таскает её за собой как "маленькую собачку". Попробуйте определить возраст маленькой собачки: “до старости – щенок”. Главное, что она смотрит на мир, её мир, огромными, широко распахнутыми глазами.
С одной стороны, она обладает “полным набором” детских черт: воображением, позволяющим превращать яблоко в куклу-подругу, жаждой детских развлечений. Она устает от череды дорожных впечатлений и по-своему справляется с их потоком, присочинив свой “лунатизм”. В ней много бесхитростности и прямоты, часто осуждаемых взрослыми как проявление бестактности или даже бесчувственности.
С другой стороны, она абсолютно лишена детской капризности, а её недетская способность проникать в суть вещей, видеть в них главное, делает её мудрой не по годам.
Зачем автор наделил девочку показным “лунатизмом”?
Этот ход дает возможность не только раздвинуть временные рамки рассказа, не только уделить должное описанию ночного – абсолютно другого – города, но и показать другую – невидимую – часть души человека.
Ту часть, которая наполнена внутренней свободой, мечтами и чувствами, которые днём спрятаны глубоко внутри и заперты на два латунных замка условностей жизни. Это, одновременно, и волшебная сказка, и непостижимая тайна, и полная ужаса непредсказуемость.
В этой “лунной” жизни она встречает тех, кто мог бы стать её семьёй.
Девочка мучительно, страстно хочет семью, друзей, интуитивно понимая, что автаркия погубит отца, а заодно и её едва начавшуюся жизнь. Пока её поиски ограничены ночными прогулками и случайными встречами с незнакомыми людьми, которым она доверчиво открывает душу.
Каждая прогулка это её путь домой.
“Девочка любила гулять по ночам, а еще больше — вечером, в золотых и синеватых сумерках, когда блеск и суета уже схлынули, но тьма еще не вступила в свои права. Она обожала короткий час на изломе дня, когда небо холодно и пусто, и сочится тусклым оранжевым светом, как догоревшие угли в костре, когда воздух ароматен и тих, а каждый цветок звонок, будто стекло...”.
Почувствуйте эту красоту вместе с малышкой.
Такая ли уж она маленькая, эта рано повзрослевшая хитрющая проказница, деловито готовящаяся к ночному променаду?
Что будет с ней завтра, через год?

Отец воплощает в рассказе отдельный, “интровертный” вид скорбящего об утрате близкого человека.
Он постоянно сосредоточен и в то же время почти суетливо деловит. Его взгляд скользит по окружающим лицам и предметам, но не останавливается надолго.
Примечательно, что автор преднамеренно именует его чаще “мужчиной”, чем “отцом”. Это подчеркивает отстраненность его даже от собственной дочери. Она – и единственное живое напоминание о жене, и мучительная память об утрате, невосполнимой ничем и никогда.
Поэтому в канву рассказа густо вплетены слова “рассеянно”, “равнодушно”, “бездумно”, а действия отца выглядят скорее рефлекторными, нежели осмысленными.
Рассказ пестрит фразами вроде “пытаясь сосредоточиться, совершал движения, едва ли отдавая себе в них отчет”, “провёл рукой по глазам, точно смахивая с них паутину, и неловко встал”, “бормотал монотонно, обращаясь не к дочери, а к самому себе” и тому подобное.
Погруженный в одному ему известные мысли, он больше чувствует, чем видит и слышит. А, чувствуя, часто ошибается.
Однажды ловишь себя на мысли, что он уже утратил способность чувствовать, в большей степени, чем одинокий скорбящий старик.
Эта внутренняя опустошенность, выжженость, так точно переданные автором, вызывают мысль о его неспособности вернуться к нормальной жизни. Если... Если не случится чуда и дочь не отвоюет место в его оледенелом сердце.
Он, несомненно, её обожает и заботится с редким для отцов вниманием.
Но каково это внимание, если он не может даже заметить очевидного: вовсе “не лунатическое” поведение дочери, бродящей вне дома тщательно одетой. Её побеги, возможно, лишь обоюдно достигнутое негласное соглашение с отцом о праве на личное пространство и “свою” скорбь.
Возможно, автор слегка переусердствовал с “роботизацией” образа отца. Эти подчеркнутые повторы фраз в диалогах, автоматизм ответов, часто невпопад, не всегда кажутся логичными, учитывая достаточный практицизм отца в решении бытовых вопросов и в планировании посещения примечательных мест. Он всерьёз задумывается о будущем дочери, которой предстоит пойти в школу.
Но этот “педалируемый” автоматизм призван подчеркнуть жестокость отцовской тирании. Если он перейдет тонкую грань, отделяющие личную скорбь от бесчувственности к страданиям других, это будет катастрофой.
Заключительный эпизод рассказа – классический диалог немого с глухим и об этом следует сказать особо.

Теперь о символах.
“Яблоко. Большое и красное, оно казалось несъедобным — слишком броское, слишком круглое, матово блестящее восковыми боками”.
Неоднократно упоминаемое яблоко, наречённое женским именем Кора, настойчиво подталкивает мысль в направлении древа жизни и неразрывной связи поколений (яблочко от яблони...). Но, в то же время, напоминает и о пропасти, разделяющей поколения. Насколько она окажется широка и непреодолима для героев рассказа, покажет время.
Отчего автор навязчиво заставляет героиню разделять свое общество с яблоком?
Этот кажущийся искусственным предмет сопровождает девочку на всем протяжении рассказа. Наделение его необычными, даже магическими, свойствами придаёт рассказу притчевый, мистический характер. Это необходимо, чтобы прочнее связать две сюжетные линии повествования.
Оно притягивает внимание не своей искусственной прозрачностью и блеском – так гипнотизеры фокусируют взгляд подопытного на блестящем предмете. А, скорее, своей одушевленностью.
“Девочка, между тем, уложила яблоко в кровать, утопив его в мягкой подушке и покрыв сверху салфеткой, шептала ему ласковые слова”.
И вместе с тем: “Ешь, не бойся. Это просто яблоко”.
Отдавая “заговорённое” яблоко одинокому старику, девочка передавала вместе с ним биение своего пульса, частицу своей чистой души.

Сам Храм Скорбящего оказывается обычным домом, окружённым запущенным садом. Именно к нему относится большинство “цветных” описаний.
Что ж, это вполне ожидаемо. Если дорога привела к храму, это не значит, что нужно задирать голову.
Несомненно, более интересен главный “экспонат” музея-храма, непрерывно молящийся – так воспринимаются его непрерывные ритмические движения – седобородый старик. С сухим лицом, выжженным, как окружающий пейзаж и кожей, как потрескавшаяся земля (но не “потресканная”, однако, как у автора).
Почему он выставил напоказ свою безысходную скорбь, мы можем только догадываться.
Помните, у Саши Чёрного: “Как этот старый человек, С таким лицом, значительным и тонким, Стал стричь собак?…”.
Девочка громко пожалеет его, назвав “дедушкой”, и это прозвучит как большая бестактность, разрушающая великое таинство скорби.

Интересна связь христианства, основанного на идее искупления страданием сына человеческого наших грехов, и более общей философии “искренней скорби”, принимающей под свое крыло “всех страждущих и обремененных”. Это очень тонкая материя и автор не побоялся коснуться ее.
“Людям нужны идолы, нужен посредник между собой и Богом, и не важно, кто им будет — монах, отшельник, чистый душой ребенок или скорбящий старик”.
Почему поток паломников к дому “скорбящего обо всех” соизмерим с потоком молящихся в церквях, костёлах, мечетях и синагогах?
Тут и там посредники между человеком и Всевышним. Но людям всё равно кажется, что лишний посредник не помешает. Даже такой молчаливый, как этот старик. “Слов много, но ни одно из них не несёт скорбящему облегчения”.
В противовес этому автор сам же выдвигает другую альтернативу: страдания и скорби “за себя”.
Отец девочки замкнут в своем горе и не принимает на себя груз ответственности за чужие грехи. Но он совершенно “не публичен” и этим располагает к себе куда больше замкнувшегося в себе старика, которого и отшельником-то не назовешь. Настолько велико его пренебрежение к нескончаемой череде праздных людей, не понимающих толком, какого “чуда” они ожидают от посещения “Храма Скорбящего”. Как свидетельствует автор, “они текли мимо, как воздух, длинной и пёстрой вереницей бесплотных призраков, не удостаиваясь ни единого взгляда, ни вздоха, ни поворота головы”.
Зачем тогда?
Здесь девочка получает первый важный урок, задумываясь над тем, что значит “страдание напоказ” и “что больше оскорбляет человека, жалость или равнодушие?”.
Говоря о реакции девочки в сослагательном наклонении, автор получает хорошую возможность ненавязчиво высказать свою собственную позицию. И это, несомненно, удачный литературный приём.
Автор как бы готовит девочку к восприятию нашего несовершенного мира. А пока...
“Мир еще виделся ей правдивым, как улыбка отца, не всегда понятным, но разумным, полным прекрасных и волнующих тайн”.

Тема большой и неумирающей любви тоже вместилась в рамки небольшого рассказа. Она тонко передана через сны отца, цветные, живые, полные искреннего чувства. Не ради них ли он и затеял это бесконечное путешествие?
Или ради того, чтобы никогда не видеть их, не просыпаться опустошенным, в отчаянии и скорби?
Этого нам знать не дано.

Автор явно противопоставляет двух скорбящих: отца девочки и старика. Но первопричина этих различий не в том, что старик дольше шёл по этому пути страданий. В таком случае можно было бы легко представить незавидное будущее отца. Если отнять у него сон и оставить наедине с собой, что останется для жизни?
Старик безнадёжно одинок, отец девочки, к счастью, нет. У него есть родная душа, читающая его мысли и разделяющая с ним нелёгкую ношу.
Он “на самом деле пытается не думать о маме. А я хочу домой”, говорит девочка, и хочется верить, что они оба рано или поздно вернутся домой. То есть, к новой жизни.
Но и у старика есть шанс если не возродиться к жизни, то хотя бы ненадолго почувствовать её былой вкус. Он ещё не утратил ни чувств, ни способности глубоко мыслить.
Встреча с девочкой, её искренняя симпатия, желание общения и непосредственное: “дедушка”, “Это Кора. Возьми, я принесла её тебе” – творят маленькое чудо.
“Старик улыбнулся. Будто несмазанные ставни распахнулись — с усилием и скрежетом, такая у него получилась улыбка. Но сквозь приоткрытые створки затекает солнце — и точно светлее стало в комнате”.
В таких произведениях не обойтись без изрядной доли сентиментальности, и автор выплеснул её щедрой рукой. Это не плохо, поскольку уместно. Наши души заскорузли не меньше, чем душа одинокого старика. Чтобы достучаться до неё тоже нужно “маленькое чудо”.
Автор описывает чудесное преображение старика, в котором несколько часов назад трудно было обнаружить даже способность подняться. Их прогулка по живописному вечернему городу даёт понять, насколько важны для каждого человека простые радости бытия.
Нам тоже хочется этого вечернего праздника, значит, мы уже там, вместе с героями рассказа, погруженные в их мысли и переживания.

Отдельно о философской позиции автора. Она многопланова и, как многие сочтут, не бесспорна.
Насыщенность рассказа авторским текстом, передающим мысли героев, дает возможность их услышать и понять.
Это, прежде всего, рассуждения о старости как знаковом рубеже. О способности человека к переменам в жизни. О боязни этих перемен. Вернее, страха перед тем, что изменить жизнь не получится: “всё равно что умереть и воскреснуть на пару часов, чтобы потом во тьме могилы еще сильнее тосковать по жизни”.
Это и рассуждения о “неправильности” мироустройства, о тщетности мирской суеты, переданные через мысли отца.
“Его мучило давнее сомнение, что с ним, и с дочерью, а возможно и со всем миром происходит что-то неправильное”.
На этот раз, в этот конкретный день, ничего не происходит, и отец еще “не созрел” для принятия решения. Но он уже подготовлен к этому. Понимает, что от себя не убежишь.
“Новые впечатления — лучшая анестезия? Да, пожалуй. Но сколько лет человек может проходить под наркозом?”.
Но куда важнее то, что он понимает невозможность продолжения кочевой жизни для взрослеющей дочери.
Как это часто бывает в жизни, на перемены нужно решиться.
“Чтобы вырваться из замкнутого круга необходимо много сил, а именно сил у него и не было”.
Хуже всего то, что он, сосредоточенный на себе, не знает собственную дочь. Считает, что она “только притворяется живой”. И если бы не ее сны...

И все таки рассказ глубоко оптимистичен. Потому что в героях видна работа души. Они мыслят и чувствуют, и это вселяет надежду.
Достаточно небольшого толчка, озарения, знаковой встречи – и жизненные соки заструятся по их жилам.
Скорбь преходяща. Она оставляет рубцы в душе.
Но это уже называется “память сердца”.
То, что делает человека человеком.

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Программист сайта:
Александр Кайданов
Алексей Савичев
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 305
Из них Авторов: 23
Из них В чате: 0