Дочь Маккавеев
Автор произведения: Шустерман Л.
Дата рецензии: 11.02.16 16:16
Прочтений: 423
Комментарии: 2 (2)
Дочь Маккавеев
В поисках земли обетованной.
Это не очень большое по объему, но очень концентрированное по мысли произведение совсем не о религии, не о библейских страстях и не о чувстве истинной веры.
Но начать хочу с Библии, как и в рассказе.
Хотя в отличие от автора (он же лирический герой), понять истоки этой великой Книги я даже и не пытался. Пусть уж и далее кормятся на этой плодоносящей ниве тысячи науковедов, богословов, да и просто людей любопытствующих. Лишь бы не передрались при этом. Или, того пуще, не втравили в какую-нибудь вселенскую свару, суннито-шиитскую, католико-протестантскую или какую ещё.
Поэтому я спокойно воспринимаю неторопливые рассуждения автора об очередной версии библейских историй. Нравится ему эта – замечательно. У меня-то своей нет, нет и конфликта интересов.
Кто и как писал Священную книгу, меня, признаюсь, меньше всего волнует. Вопрос в другом: насколько незыблемы её каноны и правильно ли умеем мы её, эту Книгу читать. Исторические трактаты удобны тем, что их можно переписывать бесконечное число раз. И всякий раз история будет выглядеть иначе, а значит, и уроки, извлекаемые из неё, будут другими. Иногда – прямо противоположными, по сравнению с только что преподанными.
Иное дело – Книга. Если отбросить варианты написания слов и их разноязычную трактовку, то Книга – одна. Она написана и все ритуальные пляски вокруг неё – всего лишь вопрос толкования.
Почему эта книга жива, не оспорима, бесконечна в познании и будет жить долго, если не вечно? Потому что в ней есть всё, что есть в человеке: добро и зло, любовь и ненависть, обожание Бога единого и безбожие. Там есть и чёткая констатация греховного, и многочисленные примеры грехопадения. Воздаяние за грехи и наказание за праведность. Сила духа и унижения плоти.
Книга вызывает эмоции, даёт пищу для размышлений и в этом она схожа по своему предназначению с любой другой книгой. В том числе и книгой рассказов автора.
Главный герой рассуждает о Книге как читатель, а не как ортодоксальный иудей, священнодействующий над свитком Торы или бормочущий одному ему известные слова, мерно раскачиваясь в такт монолога с Богом единым.
Это не критика неточностей и не насмешка над гиперболами, это, скорее, попытка преодолеть пропасть между недоступными человеческому пониманию высотами (или глубинами) и его неистребимым стремлением “пощупать руками” камни истории и ощутить в них, почувствовать кожей, биение живого человеческого сердца.
Это не развенчивание легенд, а попытка их прочитать и понять по-своему, без посредников и толкователей.
Этому занятию предавались тысячи, миллионы людей во все времена. После лучших из них оставались шедевры искусства.
В этом контексте рассуждения о величии Иордана, глубине Красного моря, бескрайности пустыни и тому подобных географических казусах носят характер “погружения” героя/автора в атмосферу вновь обретенной родины.
Однако сюжет рассказа, оттолкнувшись от исторической опоры, через топонимику переносит читателя в современность.
Герой, побыв некоторое время в ипостаси изгоя, как древний циник, разглядывая унылые холмы Ханаана, пытается осмотреться по сторонам. Как астронавт Нейл Армстронг медленно спускается по трапу и делает первые шаги по лунному грунту, нащупывая почву под ногами. Осторожно ступая и ежесекундно сверяя свои ощущения с действительностью.
То, что герой не в восторге от своей исторической пра-родины не вызывает сомнений. Это, скорее, результат “кризиса ожиданий” – неизбежного расхождения сформированных в голове представлений с действительностью. Вздох разочарования.
К его чести, он не отмахивается от этого чувства дискомфорта, а честно пытается разобраться в новых ощущениях. “Где-то непременно должен существовать лучший мир”, и мы озираемся вокруг, пытаясь понять, почему же не здесь.
В принципе, всё уже решено и герой уже принял для себя решение – не возвращаться больше к этим бесплодным камням, где потерпела фиаско попытка вести прибыльный бизнес. Четверть века – в такой временной отрезок уложен этот период обретения новой родины. Прощальная прогулка по холмам носит чисто ритуальный характер, вроде бросания монетки в море, только с прямо противоположной целью: забыть и вычеркнуть из памяти.
“Вспомнить всё” – не получается. Память услужливо воскрешает какие-то смутные образы детства, из которых самыми яркими оказываются майские жуки, их ловля, попытка приручения,
Наверное, это были первые попытки осмысления “свободы-несвободы”. Почему они появились после переезда в другую родину? Почему они всплыли в подсознании именно теперь? Можно предположить, что это не только атрибут, помогающий перенестись в детство. Точнее, в то беззаботное существование. Испытать те же чувства, близкие к счастью.
Безобидные жуки оказываются шмелями и попытки ухватить их приводят к ощущению ужаса и беспомощности. Рефлексируя по этому поводу, герой видит причину в утрате возможности вернуться в собственное детство. Всё, фокус больше не работает и бесполезно щелкать пальцами, переключая сознание.
Он не стыдится назвать своё тогдашнее чувство страхом. И страх этот, прежде всего, перед своей неспособностью начать новую жизнь, перечеркнув старую. Был ли этот страх “материальным” или метафизического характера, связанным с состоянием психологического дискомфорта, трудно сказать. Этого не говорит, а может быть, и не знает сам герой, что уж говорить о нас.
С той поры он пытается излечиться от “синдрома чужака”. Прежде всего, “через голову”. То есть путем неких логических построений и почерпнутых из чужой практики уроков прагматизма. Естественно, эти уроки преподают люди, совершившие подобную метаморфозу. Русскоязычные, но уже не русские.
Характерно в этой связи упоминание критика самого (!) Пушкина, за попытку поэта осмыслить, обрести единство духовной индивидуальности и принадлежности к окружающему миру (это часто называют соборностью, но ограничивать этим понятием философскую категорию общности я бы не стал). Пушкин никогда не публиковал ставший хрестоматийным отрывок, а это означает, что он не считал себя вправе в тридцатилетнем возрасте окончательно сформировать и выразить словами переполнявшее его чувство сопричастности к чему-то более грандиозному, включая отечество и бога.
Герой правдиво передаёт свои ощущения от критики “эссеиста”: благодарность за возвращенное чувство психологического комфорта (освобождение от духовной кабалы узко понимаемого патриотизма) и, одновременно, смутное чувство сомнения в том, что это именно тот самый момент просветления, которого сподобился Будда после 49 дней медитации.
Сомнения в том, что этот акт “интеллектуальной храбрости” открыл его мысленному взору истинное представление о природе и причине человеческих страданий — невежестве.
Все последовавшие затем попытки героя представить себя “гражданином вселенной”, переносить в странствиях своих вместе с собой родину, “достойную любви и верности”, заканчиваются безрезультатно. Сознания своей талантливости, исключительности не достаточно.
Продолжая аналогию с жуками, человек не может, подобно скарабею, катить вместе с собой часть окружающего мира, изредка останавливаясь, чтобы насладиться его созерцанием или потреблением.
В тот самый момент, когда логика приводит героя к беспощадному сочетанию слов “убогая родина”, наивысшей точке цинизма в восприятии окружающей “бесталанности”, происходит некое событие, заставляющее переосмыслить этот прагматический итог.
Разрушение своеобразного “карточного домика” казалось бы железных логических построений происходит прямо на наших глазах.
Молодая и некрасивая религиозная еврейка, случайно попавшая в поле зрения героя и выбранная им в качестве наглядной иллюстрации к озвученной теории, прямо здесь и сейчас эту теорию разрушит.
Почему это произошло? Она оказалась тем недостающим звеном, которое соединило, замкнуло в одну цепочку две линии жизни: отдельного человека и его рода - родины.
“Тёмные очи на бледном лице, словно колодцы посреди залитой солнцем мраморной площадки, казались необычайно глубокими”.
На наших глазах дежурное описание внешности девушки вдруг переходит в другую фазу. Её глаза (немудрено же, что их называют “вратами души”) буквально взрывают наше представление о ней.
В облике “дочери Макковеев” проступают всё более явственно черты личности, а затем и черты целого народа. Который был здесь всегда и который будет, в том числе и с её помощью, продолжен здесь. Возможно, её будущие двенадцать детей это будущие двенадцать колен израилевых.
Только что герой сравнивал себя с юной еврейкой и это сравнение было не в её пользу. Чего стоит ироническое упоминание второй главы Песни Песней (“Я — нарцисс Шарона, лилия долин! Что лилия среди терний, то я среди красавиц земных, встреченных тобою прежде”).
Героя не заботит отход от синодального прочтения. Мы даже представить себе не можем, что он произнесёт что-то вроде “Ани хавацелет ха-шарон, шошанат ха-‘амаким.”. Или вложит вторую строку в уста юноши (“Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами”), как в каноническом тексте. Это не нужно герою и он подчеркивает этим свою чисто литературную связь с историей своего (своего ли?) народа.
Наблюдая за поведением девушки, вначале он обращает внимание на незначительные жесты, манеру поведения, как если бы в детстве он изучал поведение майского жука, вытащенного из коробки и отпущенного на волю (привязанным предусмотрительно за ногу).
Что поражает героя больше всего – это её детскость и умение наслаждаться мелочами, видя в них нечто большее, чем безучастный сторонний наблюдатель. Это не просто разность в умозрительном восприятии, скажем, “олив с кривыми выкрученными стволами”. У героя они вызывают ассоциацию с “исполинскими половыми тряпками в руках старательной бробдингнежской прислуги” – ничего более подходящего нежели этот “гулливеровский” образ на ум не приходит. Девушка же свщеннодействует возле дерева (как героиня “Аватара”)
“подолгу— гладит древесную кору, привставая на цыпочки, срывает темно-зеленые ягоды, а затем внимательно их рассматривает, растирает пальцами, пробует на вкус”.
Если герой уже утратил способность возвращать себе детство – и ощущение счастья, то девушку оно и не покидало.
Герой начинает сердиться на себя из-за своей неспособности проникнуть в какую-то тайну, превращающую прямо у него на глазах недавнюю еврейскую замухрышку в юную семитскую красавицу.
Эти метаморфозы стремительны, грандиозны и поразительны, вызывая мощный эмоциональный всплеск, к которому герой был уже мысленно – и всем своим двадцатипятилетним опытом – подготовлен. Это не созерцание уже много раз виденного театрального действа, их уже было предостаточно. Это нечто большее. То, что боишься потерять. А значит, настоящее.
Возникает ощущение кровного родства. Может быть, в этом и состоит чувство родины, а не в логических построениях американского философа?
И вот уже мы видим героя в числе “недостойных развязать ремень обуви” её (это сравнение вкладывает Святое писание в уста Иоанна Крестителя).
Иудейская девушка – неотделима от мук и страданий своего народа. Она уже прошла с ним тернистый исторический путь и обрела право на счастье среди этих каменистых холмов Ханаана. Она прошла бы его ещё раз. Ещё и ещё, в своём (религиозном ли?) восторженном экстазе, в упоении самоотречением и жертвенностью.
Наверное, самое сильное место рассказа, это концовка. Как и подобает хорошо выстроенному драматургическому действу. Она правдива. Вся логика жизни героя ведёт к тому, что ему не удастся удержать надолго это мимолётное ощущение единства с народом, кровь которого, казалось, течёт в его жилах.
А может быть, он всё же найдет свою землю обетованную. Как её обретали тысячи таких же странников посередине или в конце жизненного пути.