Дед Заполярья
Автор произведения: Шустерман Л.
Дата рецензии: 20.07.13 16:25
Прочтений: 1778
Комментарии: 2 (2)
Дед Заполярья
Оставив сушить весла на галере, вспомнил я про давнее обещание Лёне Шустерману написать о его новелле.
Будь это век прошлый, а передо мною чернильница, обмакнул бы стило и начертал: все, что написано, есть сущая правда. Рецензент сам служил в тундре неогороженной, где выпивал и закусывал. Как и рижский политеховец Леонид. Совсем не в том Заполярье, какое сегодня представляет Ханты-Мансийск, похожий на Кливленд. Это были места, откуда иногда не возвращались, и звездочки на солдатских могилах занесены премногими метелями.
Чем не зона?
Обитатели убогих казарм, в которых печки топятся круглые сутки, могли голодать из-за очередной пурги, потому что продукты не подвезли. Могли замерзнуть, отойдя ночью отлить, и заблудиться. Они защищали родину оленей, газовых труб, которые мешают оленям искать пастбища, полярных волков, хитрющих и лживых националов, всяких ханыг, готовых поживиться за чужой счет. В их калашах замерзала смазка. Их гальюны обрастали желтыми глыбами мочи. Они вешались на складе из-за того, что получали прощальное письмо от жены, уходящей к другому.
Спасибо, Леонид, за воспоминания.
Автор "Деда" пошел на осмысленный, надеюсь, риск, сделав главным героем узбека. Риск заключается в том, что попытка иноплеменника проникнуть в глубины тюркской психики, разобраться в мотивациях, дело непростое. Для этого нужно там родиться и жить. Понять, например, как люди, спасавшие в войну от голода наших родителей, потом вспарывали в Фергане животы беременным месхетинкам. Правда и в том, что очутившись в новом окружении (армия, гастарбайтерство) восточным людям перестроиться крайне трудно. И они пытаются жить по правилам, которые выработало племенное сознание: свой казан, свой барбарис с зирой, свой культур-мультур. Это не плохо, и не хорошо, это иная категория: просто так обстоят дела.
Шустерман почувствовал эту правду, и предпочел зарисовки с натуры.
Но умом, извините, Леонид, узбека не понять, аршином общим не измерить.
Не потому ли, вместо того, чтобы заняться главным героем и через его поступки с самого начала начать его "оживлять", автор предпочел антураж? Но детали солдатского быта, особенности отношений в казарме - молодые (духи), черпаки (гуси) и старики - давно изучены и многократно описаны Уже набило оскомину. Этот хорошо знакомый фон, который стоило обозначить какой-то одной фразой, типа, стариковство. Чтобы он, фон, как жужжание мухи, не отвлекал читателя от более важных вещей: а именно - от истории, которая приключилась с рядовым Керимом Ибрагимовым. Поэтому полторы страницы текста, на взгляд рецензента, можно сократить смело.
И что же остается? Собственно, жизнь. Детали яркие, сочные и работают на тему. Расписаны подробно. Даже, мне показалось, чересчур многословно. Потому что если в тексте не вычеркивать лишние слова, он становится похож на технический - из той профессии, которой занимался автор до увлечения литературой.
Процитирую: "Он не только не обнаружил в поведении старшего сержанта ничего «аморального», «пятнающего» и так далее, но даже поручил Божкову использовать свои связи для организации эдакого массового культурного мероприятия в помещении чайной, где солдаты и приглашенные медички встретятся, пообщаются, выпьют по стаканчику яблочного сока и, может быть, даже, чем черт не шутит, потанцуют. Вероятно, замполит был тайным поклонником дворянской культуры и намеревался воссоздать нечто вроде гусарского бала, но средства при этом желал употребить примерно те же, что и Эллочка Щукина в состязании с дочерью американского миллиардера".
Если сохранить авторскую интонацию, о том же можно было сказать следующее: "Он не только не счел Божкова аморальным. Он еще поручил ему устроить вечеринку в чайной. А что? Пусть солдаты с медсестрами выпьют сока, потанцуют. Видно, замполит тяготел к дворянской культуре. При этом усилий для бала гусаров и сестер милосердия он хотел потратить не больше, чем Эллочка Людоедка для состязания с дочерью миллиардера". Намного меньше слов.
И простите меня, ради Христа, люди добрые! Это не вкусовщина, и не литредактор во мне прорезался - я им никогда не был! Во мне проснулось милосердие к читателю. Ведь ему тоже предстоит пробираться через колючий кустарник. А у Леонида Шустермана такие конструкции не редкость.
Зато есть другое достоинство, которое трудно оспорить: прямая речь. Лексика героев новеллы. И когда волею автора персонажи принимаются озвучивать свои мысли, все меняется!
Вот послушайте: "Эй, басмач! Айда накатим по стаканчику, расскажешь, как время провел". "Спат хочу", - угрюмо говорит Керим, садясь на кровать и стаскивая сапоги. "Ну, запердолил-то хоть, скажи?" "Ясний хуй!" - всё так же лаконично бросает узбек и ныряет под одеяло. "Дык тебя же подруга дома ждет!" - восклицает кто-то с неподдельным укором в голосе. "Ну и хули?! — отвечает Ибрагимов. - Она на Фиргана, а я на Заполярье".
При этом рецензент - однозначный сторонник мотивированного русского мата в прозе. Попробуйте в новелле Шустермана заменить нецензурщину на тургеневский язык, и аромат этого крепко сваренного кофе развеется, как не бывало!
То же относится и к финалу живого, по-настоящему интересного рассказа.
Сначала Леонид дает нам образец удачной, хорошо скроенной прозы:
"И вот теперь Ибрагимов лежит, укрывшись с головой одеялом, и мечтает о тургеневской красавице. Постепенно им овладевает дрёма, воспоминания смешиваются с грезами, она снова появляется в дверях общаги и идет прямо к нему, а каштановые волосы, как знамя, развеваются на ветру. Внезапный порыв срывает с неё платье, под которым не оказывается никакой другой одежды, она идет к нему обнаженная, протягивает руки, касается лица нежными подушечками пальцев".
Каждому понятно, что после такого хочется... И как это делается по-узбекски, с точки зрения автора? А вот как:
"Убедившись, что никто за ним не наблюдает, Керим поворачивается на бок, и через некоторое время пружины под матрацем начинают ритмично поскрипывать. Этот предательский звук пугает Ибрагимова, и наступает тишина, но уже через несколько секунд скрип возобновляется, более того, звук становится громче, а ритм учащается, пока из глотки «басмача» не вырывается приглушенный хриплый стон. После этого Керим приподнимается на локте и снова внимательно осматривает казарму. Удостоверившись, что никто не проснулся, Ибрагимов с облегчением роняет голову на подушку, через пару секунд засыпает и спит уже до утра, как мертвый, безо всяких сновидений"
Ничего стыдного, абсолютная правда жизни.
Но эти стилевые изыски и писательские наблюдения, похоже, достойны всего одной фразы: "Узбек подрочил, потом отчего-то тихо заплакал и уснул".
Опыты Леонида Шустермана, великолепного умницы, тонкого и наблюдательного человека, с каждой новой вещью становятся все лучше. Дай Бог ему удачи!