Подлинная история одиночества Карандаша, изложенная им самим в письмах, дневниках и записках, обнаруженных после его смерти и так никем и не прочитанных

Сила двойного смысла

Основой интереса является неожиданность. Мысль эта довольно тривиальна и, надо полагать, разделяется всем пишущим и читающим человечеством. Беда, однако, в том, что, когда возникает необходимость создать эту самую неожиданность, подавляющее большинство авторов обращается к поиску оригинальной сюжетной идеи. Этот путь, к сожалению, чаще всего ведет в тупик — сегодня изобрести совершенно новый сюжет так же трудно, как отыскать в океане неоткрытый еще остров.
Зинаида Пурис избрала радикально иной способ создания интересного произведения. Сюжет рецензируемого текста банален и, строго говоря, не несет никакой эстетической нагрузки, а эффект неожиданности достигается почти исключительно лексическими средствами. Суть метода можно выразить одним словом: двусмысленность. Двусмысленная фраза может быть понята как в прямом, так и в переносном смысле, причем оба смысла коррелируют между собой и дополняют друг друга. Если текст в основном составлен из таких фраз, то возникают два параллельных повествования — основное и теневое, а эффект неожиданности и, следовательно, интерес, создаются в процессе угадывания теневого значения.
Метод этот, разумеется, не нов. Им широко пользовались классики. Скажем, Марк Твен: «Мне понравился Гаррис. Вероятно, его можно было приготовить лучше, но, уверяю вас, ни один человек не пришелся мне до такой степени по вкусу, ни один не возбудил во мне столь приятных чувств». (Марк Твен «Людоедство в поезде»). Можно подумать, что один светский джентльмен высоко оценивает нравственные качества другого, но читатель-то знает, что рассказчик только что съел мистера Гарриса и разглагольствует о кулинарных достоинствах последнего. Эта фраза очень смешна, секрет её успеха в лексическом смещении — слова привычные для светской речи употребляются для описания каннибализма (*).
В рассказе г-жи Пурис тоже применяется лексическое смещение, но в несколько иной форме — смешиваются термины, используемые для описания свойств предметов (в данном случае — канцелярских принадлежностей), и человеческих взаимоотношений. Таким методом пользовался, например, Андерсен в знаменитых сказках об оловянном солдатике и бумажной балерине, или о фарфоровых пастушке и трубочисте. Но хотя подход и не нов, он обладает таким мощным потенциалом, что позволяет создавать весьма интересные тексты на совершенно банальном, казалось бы, материале.
Метод вовсе не прост, ибо требует от автора скрупулезной стилистической обработки текста. Слова необходимо выбирать таким образом, чтобы они приобретали двойной смысл, а это нелегко, учитывая, что по ходу дела надо еще рассказывать некоторую связную историю. И Зинаида Пурис справляется с этой задачей весьма прилично. Вот пример удачной фразы: «Говорили, что я пошёл в деда. Он был знаменит тем, что ни разу не ломался и прожил долгую жизнь. О его прямолинейности ходили легенды. Он делал только верные шаги, умел вовремя остановиться и не нуждался в участии ластиков - ни один из этих суетливых любителей примазаться к чужой славе не мог похвастать, что хотя бы раз оказывал ему услуги». Слова здесь описывают как свойства карандаша, так и качества характера.
Обычно, прямое значение берется из канцелярской терминологии, а переносное — из области человеческих взаимоотношений. Это правильно, ибо интереснее угадывать именно человеческий, а не канцелярский рассказ. Впрочем, иногда автор по необходимости поступает наоборот, как, например, в этой фразе: «Фло околдовала меня, я ходил перемазанный ее розовой помадой». Разумеется, фломастер мажет не помадой, а краской, но это слово вовсе не обладает переносным смыслом в данном контексте, поэтому пришлось поступить вопреки правилам.
Не всё у автора выходит гладко. Так, например, фразу «незадолго до этого случая я застукал её в компании подвыпивших цветных карандашей» я полагаю неудачной, ибо эпитет «подвыпивший» не связывается естественным образом с «цветными карандашами». Сравним это с описаниями Фло, от которой «постоянно разило спиртным», и о которой ходили слухи, «что она умерла, отравившись техническим спиртом». Эти фразы удачны, ибо в советское время высохшие фломастеры и впрямь заправляли спиртом, то есть в данном случае налицо естественная связь. Но цветные карандаши, насколько я знаю, к спирту никакого отношения не имеют, и слово «подвыпивший», употребленное по их адресу, звучит нарочито.
И все же успехов намного больше, чем провалов. К удачам я отношу и пассаж о Сакко и Ванцетти — он очень хорошо передает настроение волны разоблачений и низвержений с пьедесталов, прокатившуюся по России в перестройку и девяностые годы. В целом автору удается поддерживать эффект двусмысленности на протяжении всего текста. Поэтому я с удовольствием ставлю рассказу девятку и рекомендую его в библиотеку Литсовета.

Примечания

(*) В таких случаях всегда возникает вопрос: а как эта фраза звучит в оригинале, ведь при буквальном переводе переносное значение слов вовсе не обязательно совпадает. У Марка Твена оригинальная фраза построена следующим образом: «I liked Harris. He might have been better done, perhaps, but I am free to say that no man ever agreed with me better than Harris, or afforded me so large a degree of satisfaction». Ясно, что буквальный перевод невозможен, а потому в подобных случаях переводчик является полноправным соавтором.