Рецензии
Произведение: Голод
Автор произведения: Рослов П.
Дата рецензии: 16.10.12 13:05
Прочтений: 588
Комментарии: 3 (7)
Голод
Повесть «Голод», Павел Рослов. http://www.litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=377940
Вообще, когда начинаешь читать новую книгу, первая фраза имеет огромное значение. Да, очарование первой фразы часто решает судьбу всего произведения. Хитрые американцы, зная об этом, часто вытаскивают забойные фразы из самого конца романа и нагло суют их на перед. Вот открываете Вы книгу, например Р.Маккамона, а там сразу - мотоцикл занесло, Пабло и Гертруда упали на скользкое покрытие моста, и тут ,в свете ртутного фонарика, они увидели, как во рту прохожего блеснули острые как иголки железные зубы.
Ну, тут сразу думаешь,- эвона как! Зубы! Пабло и Гертруда! Ничего себе! Надо посмотреть, у кого это там такие зубы, и стали ли они вызывать ГИБДД на место ДТП. Ну и приходится глотать скучнейшее описание жизни депрессивного городка на юге Аризоны, чтобы добраться до заявленной в начале стоматологической жути.
В данном случае мы имеем дело с земляком (сразу вспоминается знаменитая фраза Сталина - товарищ Туполев, Вы -американец? )
Автор не американец, тем не менее, первая фраза очаровывает. Вот она:
"Виктор Лукин бесцельно нажимал на кнопки мобильного телефона и думал, как бы он сегодня ответил на вопрос: что делал Бог до сотворения мира?" Любопытно! И что же Он делал? А может быть, точно также бесцельно нажимал кнопки? По Библии - носился над водами. Но это очень широко сказано, в такое описание может влезть целый набор различных продуктивных деятельностей. К примеру, это может означать динамическую медитацию. Хотелось бы чтобы эта обворожительная фраза в конце повести выстрелила, как пресловутое ружье, т.е. имела бы отношение к идее повести. Такие вещи, как наличие реперной мысли, сквозной метафоры, главной идеи очень украшают произведения, в которых автор размышляет.
Забегая наперед, скажу, что фраза не стреляет в конце, но постреливает на протяжении всей повести. Как это всегда бывает с божественными материями, на уровне земного, человеческого она проявляется в виде центрального вопроса , которым задается герой, историк по роду занятий – для чего Спартак повернул на Рим, вместо того, чтобы убраться из Италии и жить долго и счастливо? Ответа герой так и не находит, и, в конце концов, вовсе устраняется от этой проблемы, как и от проблематики вообще. Но в этом вопросе главное значение имеет именно вопросительное слово: «для чего?».
«- Самое интересное в истории — понять, для чего все происходит. – так говорит герой.
- Из-за чего? – переспрашивает нормативный советский собеседник.
- Для чего. Это должно быть главным вопросом. Имея на него ответ, мы не оставим в истории никаких белых пятен и загадок. Происходящее часто кажется беспричинным хаосом. Объяснения одних не кажутся убедительными для других…
Цетральной идеей повести является преодоление героем типичной для историософии постановки вопроса о тайных причинах событий, и выход на новый рубеж познания – поиск некоей высшей цели в действиях и поступках исторических личностей, в самом течении истории. Эта, своего рода, теодицея становится навязчивой идеей героя, задавая свой вопрос сквозь века, обращаясь непосредственно к прошлому, он практически не видит настоящего, снисходительно презирает его. Не замечает некоторой (вполне простительной) пошлости любимого человека, не видит предательства друга, несмотря на вполне различимые знаки, совершенно спокойно относится к суровым условиям своего существования – физический голод, болезни, убожество и внутреннее уродство окружающих, все как бы скользит мимо его сознания, погруженного в прошлое, испытывающего голод духовный, перед которым плачевная реальность не более чем дым. Герой явно относится к той волшебной категории историков, у которых по меткому выражению Гумилева «история горит в сердце», и которые способны силою своего огня, жаром своей души, воспроизвести события и причинно-следственные связи, навсегда утерянные, стертые, сокрытые от нас, которым не осталось свидетельств и доказательств.
Коварная реальность, однако, все же добирается до героя. Такое впечатление , что его просто раздавливает тяжестью цинизма и зоологической простоты окружающих. И если начинается повесть с голода, то заканчивается она сытостью – герой сыт по горло, и в этой сытости, забившей душу компостом, не остается места для вечных вопросов. Кстати, здесь можно отметить не новый, но удачный, умело примененный литературный прием – противопоставление голода и сытости, как моральных категорий.
Название повести , разумеется , сразу же заставляет вспомнить Гамсуна, и , правда, чем-то похоже на его одноименный рассказ, но, именно чем-то, возможно, некоторым общим настроением оцепенения и глухой внутренней боли. Вместе с тем, повесть Рослова совершенно самостоятельна сюжетно и стилистически, и имеет ярко выраженное национальное звучание. Я бы даже сказал, что она более объемна и, если можно, так выразиться, полифонична.
Следующая фраза рецензии требует от меня некоторой смелости, поскольку, вероятно , повлечет нарекания, в том числе , не в последнюю очередь и от автора, и эти нарекания будут обоснованными, но мне повесть Рослова во всех отношениях нравится больше чем рассказ Гамсуна. Ну вот, я это сказал, и теперь можете швыряться в меня книгами Гамсуна, как это делали его читатели, когда последний объявил о своем сочувствии национал-социализму. Да, эта штука посильнее, чем Фауст Гете.
Во-первых, повесть Рослова более содержательна, и если в своем рассказе Гамсун показал себя как блистательный клиницист, описывающий влияние длительного голодания на психику человека, то Рослов выступает, скорее, как социолог, что больше украшает, как мне кажется, человека, пишущего художественную литературу.
Во-вторых, по изобразительным средствам (здесь , конечно, лукавство ситуации в том, что Гамсуна мы знаем по переводу, и мне, право, стыдно продолжать сравнение, но раз уж взялся…), мне кажется , что Рослов ярче – его слово играет, искрится, он очень тонко воспринимает социальные и психологические нюансы поведения персонажей. А Гамсун как-будто кладет кирпичи, с суровой северной последовательностью напрочь замуровывая героя.
В-третьих, по богатству поднятых вопросов, поставленных задач, «Голод» Рослова выигрывает. Разумеется, это более современное произведение, но ведь голод как проблема вечен, он был всегда, и всегда, к сожалению, будет.
Весь этот сравнительный анализ(дремучая вкусовщина и квасной патриотизм) , разумеется, весьма относителен и гроша ломаного не стоит при переходе к выводам. Простота в словах и в идеях может быть и преимуществом, ведь нельзя же всерьез спорить о художественном преимуществе цветной фотографии над монохромной. Скупость черно-белого восприятия в умелых руках лишь подчеркивает мастерство художника.
Но вот чисто органолептически, т.е. на вкус, разница как между западной и советской кинематографической актерской школой – ну, вы понимаете, - наши есть наши, их теплота ни с чем не сравнима и останется с нами навсегда. С этого баркаса я не уйду, пусть взрывается.
Кстати, по сюжету и настроению, повесть можно сравнить также с «Коллекционером» Фаулза.
Ну и напоследок, несколько вкусных фраз и эпизодов:
«Это было типично советское утро - хмурое, с каким-то халтурно-деловым оттенком». На мой взгляд очень точно подмечено, я все время что-то такое чувствовал, только не знал как выразить.
«Лиза то ли звала милицию, то ли о ней предупреждала. Было непонятно». Это по поводу крика «Милиция!» спугнувшего дерущихся. По-моему , очень хорошо, есть у нас такой слабоуловимый социальный оттенок.
«Он ехал и думал, что похож на ежа, у которого иголки повернуты вовнутрь, и любые прикосновения дырявят ему сердце, как пули дырявят фанерную мишень. – Замечательно, и реалистично, - именно, бывает, чувствуешь себя фанерным, неприятности при этом очень плотны и материальны, действительно, как пули.
« Ну нету прокладок, где их теперь достать. Впрочем, чинить кран – значит замахнуться на самую суть времени – текучесть».
«- Вот сволочь трусливая! Убежал. Ну как после этого спать с такой сволочью?» – это говорит героиня о своем парне, бежавшем с места драки, при этом очень важно, что, в последствии , она поймет, что спать нужно именно с такой сволочью, а не с романтиком-героем.
Вроде бы написал все, что думал – можно бы и финишировать, но тут вспомнил , что упустил самое главное – так для чего же все-таки Спартак повернул на Рим? Это тем более интересно, что герой рецензируемого произведения, по крайней мере, по видимости, спасовал – полностью утратил волю и желание к движению против течения. Предполагается , что Спартаком и его армией двигала месть, желание восстановить достоинство , статус человека, которого эти люди были долгое время лишены в римском рабстве. Хотелось бы высказать и более общее наблюдение. Многими учениями современности , да и прошлого тоже, постулируется, что истинный смысл существования, истинная искра духа высекается только в борьбе(особенно с собой), только при движении против течения, только при таких вот «поворотах на Рим». Возможно и личный крах героя связан с тем, что на протяжении событий повести, он только говорил о повороте на Рим, но сам не повернул, ограничился разговорами и диктовкой на пленку своих соображений, ничего не сделал для реализации своего потенциала, отрешенно наблюдая как его предают и духовно «потрошат»...
Резюмируя впечатление, хочу сказать, что «Голод» - достойная, правдивая повесть достойного автора, имеющая вполне современное,(и вместе с тем, или несмотря на это, высокое) звучание, несмотря на то, что большая часть описываемых событий происходит в советское время. «Голод» заслуживает прочтения и публикации, уверен , что эта повесть найдет своих читателей не только среди бывших «совков»(не вкладываю в это слово пренебрежительного значения – просто признание факта), но и среди людей, знающих о том времени по рассказам родителей и по фильмам Михалкова.
Благодарю за внимание и приятного чтения!
Комментарии: 3 (7)