Рецензии
Произведение: Он
Автор произведения: Savl
Дата рецензии: 17.09.12 00:01
Прочтений: 313
Комментарии: 4 (10)
Он
ЧЕРЕЗ ВСЕЛЕННУЮ: ОН, ЕМУ, ЕГО,

или Рецензия на рассказ Савла «Он»




Если отбросить присущее писателям позерство и желание казаться чем-то иным, чем они являются на самом деле, то нельзя не заметить, что большинство из сочинителей за исключением , возможно, крайних апологетов зубоскальства ради зубоскальства, пытается послать читателю какой-то месседж. Иногда взращенный их личным опытом, выстраданный и давным-давно понятый. Иногда смутный, обрывочный, до конца так и не сформулированный. Но всегда важный, не дающий спокойно жить, пока он не ляжет строчками на бумагу или на страницу «Ворда».

И как здесь не вспомнить Сэлинджера с его дзэн взглядом на писательство, согласно которому автор выполняет свою половину работы, то есть посылает месседж, а читатель должен сделать свои 50%, то есть понять, постичь, декодировать авторское послание.

В рассказе Савла это послание многогранно, тревожно и ... не сразу ухватывается за флером красивостей фэнтезийных картинок («Прямо передо мной за иллюминатором мелькнул Его хвост, уносящийся в сторону ночного городского зарева. Следя взглядом за движением я увидел гигантское тело. Оно закручивалось в тугой винт поднимаясь над светящейся пылью городского освещения. Как же Он был огромен! Тело Его извиваясь , покрывало миллионный город только небольшой своей частью. Оно пульсировало в сотнях разветвлений искрами огней в медленном вампирическом танце. Весь город, весь мир пульсировал следуя за Ним в гипнотическом трансе, подчиняясь ритмичному звону - музыке Его оперения. Каждый отдавал Ему свою жизнь каплю за каплей» ), диссонансом неожиданно выскакивающих бюрократизмов («торговый инвентарь», «сооружение», «свободное пространство») и неподкрепленных образом трескучих словечек («вампирический танец», «тугой винт», «невероятно прекрасно»). Однако, если отбросить несовершенства текста, если продраться сквозь навязчивые реверансы, якобы, психоделическому письму, открывается мысль автора, поражающая своей болезненной откровенностью и точностью.

Вот на этом и хочется остановиться подробнее.

Рассказ «Он» представляется комбинацией разноцветных, разновеликих и разноугольных плоскостей, пересекающихся друг с другом лишь в некоторых достаточно случайных точках.

Эта структура видится герою моделью жизни. Он об этом знает и это чувствует, а другие люди – нет. («Все кто был на н.п. это видели. Только что именно? Поражение цели ударом с воздуха…Бесполезно было обсуждать с остальными появление гигантского летающего змеевидного тела в чешуе или шерсти из искрящихся звенящих сабель, с несколькими огромными бронированными головами действительно похожими на боевые вертолёты», «Пристегните ремни. Неужели никто Его не видит?»).

Главный герой скатывается с одной плоскости на другую, как стальной шарик в настольной игре, но никогда, в отличие от игры, не возвращается назад, чтобы начать сызнова. Фишка же состоит в том, что каждая новая плоскость все уже, жестче и холоднее, все дальше от былого счастья и гармонии, испытанных когда-то и утраченных, видимо, навсегда.

Здесь автор умело использует символы, чтобы помочь читателю понять смысл послания.

Плюшевый заяц – детство, дом, искренность, открытость и, в конечном счете, любви ко всем («Я знал мир. Мир был маленьким тёплым и плюшевым, мир помещался в мои раскрытые для объятий руки»).

Сабельночешуйчатое чудо-юдо – безжалостный, механизированный мир, в котором нет гармонии, а есть исключительно борьба не на жизнь, а на смерть («Очень быстро всё стихло… Развороченное сооружение. Остатки нескольких машин. Чадный дым, оседающая пыль. Вот и всё. Те, внизу, под горой, были чужими, а Он был за нас», «Каждый отдавал Ему свою жизнь каплю за каплей», «Я сказал Ему мысленно, - тут Тебе жизни нет!»).

Здесь интересно и показательно то, что автор, заталкивая героя в этот безжалостный мир, оставляет ему воспоминания об утраченном счастье и жизненной гармонии. Причем делает это под совершенно неожиданным углом.

Например, герой вдруг представляет сына злейшего конкурента обнимающим плюшевого зайца. Таким образом, ненавистный конкурент оказывается более живым, чем сам герой, который неотвратимо превращается в напугавшее его когда-то чудовище. Сначала идейно («Но они - не я, они мне – чужие»), потом – в драконовских фетишах («Друзья начали дарить мне коллекционные метательные ножи и старые сабли...На стене поначалу было много свободного пространства. Скоро будет не хватать, тогда я построю новый дом, там будет место для всех моих сабель»), а в итоге и физически («Теперь я вижу Его всегда. В отражениях. В зеркальных витринах. В стекле столешницы моего офисного стола...»).

И даже сын его ни что иное, как юный даконенок. Он плюшевых зайцев не обнимает, а приносит в дом ржавую саблю («Через день после ухода конкурента, мой сын принёс домой саблю. Не знаю, где он её взял. Сын периодически куда-то вступал, и сейчас вступил в казачью сотню, может у казаков раздобыл. Это было настоящее боевое железо в раковинах вековой ржавчины»). Кстати, здесь показательно, что герой не думает, сколько жизней эта сабля защитила, а лишь представляет, сколько черепов раскроила - естественное драконовское восприятие.

Если в случае с сыном конкурента воинственная плоскость жизни героя вдруг соприкасается с плоскостью былого счастья и смягчает его сердце, то во втором, когда сын приносит от казаков саблю, все происходит в чудо-юдовской плоскости, холодной и острой, но одновременно с этим фарсовой. Ведь упоминание неведомых казаков достаточно показательно, поскольку они не «лыцари» из «Тараса Бульбы» или потерявшиеся в месиве гражданской войны Мелиховы, а скорее ряженые клоуны из программы «Время», которые раздают ржавые сабли, годные лишь на то, чтобы их повесить на стену. И здесь вновь сравниваются миры-плоскости, и сравнение оказывается далеко не в пользу воинствующей версии, ведь Зайцу можно пришить вместо потерянного глаза пуговицу, и мир будет восстановлен, а в чудо-юдовском мире за грозными словами стоят всего лишь металлические стульчики, представительства «больших компаний» (заметьте, не сами фирмы, а лишь их представительства) и, якобы, грозное оружие, годное всего-то для настенной экспозиции.

Кстати, о гротескных радужных стульчиках , металлически шелестящих , но выглядящих абсолютным абсурдом на фоне всесильного чудо-юдовства. Радуга здесь, однозначно, не символ гомосексуальности героя, а скорее его невольное воспоминание о детстве, когда радуга в небе была чудом, а не природным явлением или пугающим фантазийным бредом. Стульчики же, как и «злейший удачливый конкурент», и, якобы, «настоящее боевое железо в раковинах вековой ржавчины» всего лишь муляжи реальной жизни.

Как воспринимать послание автора?

Да так, как читатель захочет. Для особо впечатлительных особ сочинитель торопливо предлагает шизофрению рассказчика как объяснение последующего бреда в его голове. Этакие «Записки сумасшедшего».

Для остальных... есть над чем подумать, глядя глазами героя на этот «безумный, безумный, безумный мир» и наблюдая за неизбежным превращением милого малыша в безжалостного продавца... пока складных стульчиков.
Комментарии: 4 (10)