Дочь Маккавеев
Автор произведения: Шустерман Л.
Дата рецензии: 16.01.12 19:05
Прочтений: 432
Комментарии: 5 (4)
Дочь Маккавеев
Миниатюра Л. Шустермана напомнила яйцо к завтраку. Такое в рюмочке-облатке, на обширном столе, скорлупа желтоватая с голубым оттенком. Форма идеальна, жаль разрушать. Но по-другому, как узнаешь, действительно ли "в мешочек", как заказывали, а не всмятку или вкрутую? Пару ударов, и треснет скорлупа. Погрузим серебряную ложку в рыжее облако, попробуем, хорошо ли на вкус.
Вещица представляет собой, скорее, эссе, чем рассказ, снаружи похожа на яйцо Фаберже, вращаешь его пальцами, переливается огнями. А так ли уж важно содержимое? Важно: внутри формы ожидаем "хорошо темперированный" текст.
Мы с Леонидом учились в разных школах. От своей школы, будучи одаренным мальчиком, Леонид усвоил системное мышление и прочную логику. А меня учили: рассказ - это история. Не пиши рассказ, расскажи историю. Мама велела козлятам не открывать двери, но когда припёрся волк... Расскажи историю на бумаге, чтобы она читалась вслух без запинки. Правда, кроме нас с Шустерманом, бывали еще другие непослушные мальчики, вроде Л.Н. Толстого, и писали такими периодами, что сквозь лексический терновник даже волк не смог бы добраться до козлят. Морду бы исколол. Так построена и проза Пруста (если судить по переводам).
"Разве может по-настоящему деятельный и талантливый человек, - убеждает нас Леонид, - удовлетвориться меньшей родиной, нежели весь мир?! Чем мощнее интеллект, тем теснее ему в каких бы то ни было национальных рамках. Я талантлив, и потому проблема выбора родины для меня вообще не существует".
Спорно? Но зато мимо не проедешь.
Интеллект плещется в авторе, как в переполненном кувшине, вот-вот прольется, и тогда он надевает белые одежды, берет посох и - босиком по библейским равнинам. По родине всех евреев, которую он, однако, ощущает чужой. По пути он бормочет и поет. Дает ли это нам право сравнивать Шустермана с лауреатом Сталинской премии Джамбулом? Вряд ли. Шустерман не играет на домбре, а Джамбул обладал узко-феодальным мышлением, был льстецом и недоумком. Поэтому мы идем вслед за Шустерманом, пересекаем Ханаан, мучимся жаждой, ищем, где укрыться от зноя. По дороге автор предлагает нам поискать "лучший мир", может быть даже надежнее чем этот, где евреи пашут землю, а каждый росток пьет воду из отдельной трубочки. Но мы верим, как дети. И нашей ладони щекотно, словно это мы поймали майского жука. Думаешь, вот-вот, автор обернется, бросит взор на череду послушных агнцев, прочтет проповедь.
Но взгляд Леонида вдруг падает совсем в другую сторону, на девушку, сколь прекрасную, столь и безобразную. Юная еврейка одета вовсе не в армейскую форму с автоматом на худеньком плече, на ней Бог весть что.
В этой встрече есть закономерность. Описание девицы лишено эротизма, внешность ее отталкивающая. Тут любовь-морковью как бы и не пахнет. И Шустерман далек от вожделений, его заботит очередной символ земли обетованной. А история? Нет истории, и напрасно ждать рассказа о девушке. Интрига автору не интересна. И он прибегает к испытанному приему (чем пользовался, например, Макс Фриш): он моделирует свою героиню, конструирует ее и обстоятельства, в которых она могла бы оказаться. И себя в придуманных обстоятельствах. Вплоть до отделения себя от остальных потомков Иуды Маккавея, на что, по-моему, имеет право.
Давайте выбирать, что слушать - трубы на башнях Иерихона, или плач у великой Стены.
Леонид Шустерман с каждой новой вещью пишет сильнее и увереннее. Всех нас мучат химеры, и Шустермана тоже; только они у него порой так громоздки, что трудно передать на бумагу с помощью текста. А другого не дано. Поэтому если он нас в следующий раз куда-нибудь позовет, можно собирать вещички, зная, что не обманут, и не заблудишься, а мир, в который приглашают, заманчив и добр.