Дочь Маккавеев
Автор произведения: Шустерман Л.
Дата рецензии: 24.01.12 22:03
Прочтений: 260
Комментарии: 6 (15)
Дочь Маккавеев
«Дочь Маккавеев» - вещь тонкого письма. В ней гармонично сочетаются простота и сложность, чувственность и философия, яркие визуальные ряды и экскурсы в древнюю историю. Она написана прекрасным языком, который встретишь разве что у классиков, правильным, не лишенным элегантности и в то же время абсолютно современным. Чтобы прочитать ее читателю не требуется усердие - текст легко впитывается не только умом, но и сердцем, он рождает эмоции, остается в памяти и наводит на размышления.
Единственная заковыка, которую позволил себе автор – трудности с определением жанра. Но это уже проблема критиков. Читателю оно без разницы.
Итак, герой Шустермана прогуливается по склонам холмов Ханаана. Он продал местный филиал своей фирмы – последнее, что связывало его с землей своих предков и теперь планирует отъезд навсегда. Он задается вопросом, что такое родина, но не испытывает «горечи разлуки», его размышления не носят мучительного характера. Скорее, это игра в умозаключения, которыми развлекает себя лениво прогуливающийся интеллектуал. Герой размышляет, вспоминает, сопоставляет, наблюдает.
«Земля, истекающая молоком и мёдом» - эти слова из Священного Писания вызывают у него насмешку – пейзажи родного края у него перед глазами и они слишком скудны, чтобы источать мёд. Вспоминая древних иудейских мудрецов, герой исполнен иронии, словно они не высокочтимые предки и вершители истории, а многочисленные престарелые родственники, дедушки и дядюшки, чьи слабости ему известны как никому.
Выбор своего героя Шустерман обозначил уже в эпиграфе. Для этой цели он рискнул использовать цитату из одиозного Манифеста основоположников коммунизма: «Приобретут же они весь мир…» Этот большой мир влечет героя, поэтому его прощальная прогулка лишена грусти. Это прогулка счастливого своим выбором человека. Да и покидает он не настоящую, а так называемую «историческую родину». Детство его прошло совсем в другом месте, а с родиной исторической, что называется, не сложилось.
«Возле дерева, усеянного гирляндами похожих на фонарики желтых цветов, я вдруг услышал знакомое жужжание и увидел стайки крылатых насекомых, точь-в-точь как во дворе дома, где прошли мои детские годы. Я очень обрадовался, прямо-таки умилился, словно нашел нечто давно потерянное, но бесконечно дорогое. Хотел уже было навсегда оставшимся в памяти движением резко выбросить вперед руку и схватить насекомое, но тут осознал, что это вовсе не жуки, а огромные черные шмели. Меня охватил ужас, который почти сразу сменился неким щемящим чувством, похожим на обиду обманутого ребенка. Я еле удержался, чтобы не заплакать. Позже, размышляя об этом случае, я понял, что испытал не столько обиду, сколько тоску по чему-то потерянному безвозвратно. Может быть, по родине...»
Это фрагмент размышлений героя, его воспоминание о своих первых днях в Израиле. Наверное, это самый чувственный абзац в рассказе. Весь спектр эмоций – от радости и умиления до ужаса, обиды и тоски испытал герой, обнаружив, что безобидные майские жуки его детства вдруг обернулись черными шмелями новой родины.
Уверенный, что у него никогда не проснется любовь «к отеческим гробам», он задается вопросом: «Разве может по-настоящему деятельный и талантливый человек удовлетвориться меньшей родиной, нежели весь мир?» Его взгляд останавливается на молоденькой еврейке, некрасивой, даже безобразной, мешковато одетой – из тех, кто довольствуется тем немногим, что им может дать «убогая родина».
Эта девушка стала причиной нового витка рассуждений. Наблюдая за юной еврейкой, герой заметил в ее глазах чувство и мысль, а в осанке горделивую грацию. Неожиданно девушка превратилась из дурнушки в красавицу. Тому причина облачное небо, причудливая игра света и тени. Ставший свидетелем такого превращения герой испытывает эмоциональный подъем. Им овладевает давно забытое чувство, похожее на влюбленность. «Осознание неизбежности прекращения чуда наполняет мою душу отчаянием и тоской. Нет, даже не тоской, а обидой — горькой печалью обманутого ребенка, очень похожей на ту, что я испытал много лет назад, когда принял шмелей за милых моему сердцу майских жуков»
Опять знакомые эмоции. И не просто знакомые а такие же, какие были тогда, когда новая родина показала ему черных шмелей.
В старой комедии Александрова, товарищ Бывалов, послушав, как поет самодеятельный артист, сказал ставшую крылатой фразу: «Чтобы так петь двадцать лет учиться надо!» Герой Шустермана не уступает в парадоксальности киноперсонажу. Потрясенный новыми ощущениями, он отказывается верить себе: «я просто не унаследовал от своих предков некую железу, ответственную за выработку ферментов, благодаря которым мозг способен испытывать подобные эмоции».
Он «назначает» виновницу своих переживаний дочерью Маккавеев и отказывается от родства с ней, убеждает себя, что они с этой девушкой разной крови.
«Не кипящая кровь Маккавеев, но ледяная лимфа Агасфера струится в моих жилах. Я — Вечный Жид, уныло бредущий по бесконечным спиралям мирозданья. Везде побывавший. Всё осознавший. Всему чужой». Это открытие героя – финальный аккорд Шустермана, кода его нового произведения.
Одухотворенный и даже окрыленный своим открытием, герой «открепляет» себя от поразившей его воображение юной еврейки, от Ханаана, от родины своих предков. Его ждет большой мир, а автор в этом месте ставит точку.
И эта точка для меня явилась камнем преткновения.
Герой Шустермана совершил свое открытие путем размышлений. Но таким образом можно выдвинуть разве что гипотезу, открытия посредством умозаключений не совершаются. Для открытия необходимо подтверждение его практикой.
Герой принял решение, он составил мнение, сделал вывод. Он готов жить в большом мире, и читатель относится к его выбору с доверием и пониманием.
Но тот ли он Агасфер? Так ли он «всему чужой?» И насколько ледяна лимфа в его жилах? В тексте «Дочери Маккавеев» об этом ни слова. И возникает подозрение, не заблуждается ли герой? Да и Агасфер в его интерпретации как-то смахивает на Байрона и Джеймса Бонда вместе взятых.
Рождаясь, человек связан со своей матерью пуповиной. Эта пуповина обрезается, но не исчезает, ее фантом остается навсегда. Связь с матерью, даже той, которую никогда не видел, незримо сопровождает его всю жизнь. Это признанный научный факт, несмотря на то, что природа этой связи – тайна, которую не смогли разгадать ни физиологи, ни психологи.
Связь с отчим краем, родиной предков, местом, где ты родился, не обозначается пуповиной. Она менее отчетлива, но она есть.
Родину можно любить, ненавидеть, над ней можно посмеиваться. Можно уехать на другой конец света и никогда не возвращаться. Но когда ухо улавливает вросшее в память родное географическое название, немедленно появляется интерес и повышается внимание. Такое обострение чувств можно прикрыть деланным равнодушием, но это ничего не меняет. Фантом пуповины от этого не исчезнет. И невозможно его отрезать, залечить ранку и забыть.
Герой «Дочери Маккавеев» навсегда покидает Ханаан, оставляют скудную израильскую землю, к которой не успел прикипеть. Пока он верит в то, что принадлежит большому миру, а мир принадлежит ему, что он – вечный странник Агасфер. Пока он открыт для нового будущего. Пока…
PS Для себя я определила жанр «Дочери Маккавеев». Я считаю эту вещь прологом. Прологом большого романа. А что станет этим романом, новая книга Шустермана или чья-то непростая человеческая судьба, не суть важно.