Евразийская история
Автор произведения: Шустерман Л.
Дата рецензии: 06.11.10 15:55
Прочтений: 210
Комментарии: 3 (3)
Евразийская история
Здравствуйте, Леонид!
В этом году чертовски серая осень. Вы заметили? Сыро и серо.
Кажется, не осталось ни одной яркой краски той упоительной осени, когда весь день – по улицам и по паркам, когда под ногами шуршат листья, а от осеннего солнца по утрам в окно, щуришься, вскакиваешь тут же и бежишь варить кофе. Чтобы побыстрее проснуться, очнуться, стряхнуть ночное, теплое, ворваться в это солнце, осень, запах дождя, лужи под окном, нарисованные облака- корабли.
И вот " Евразийская история".
Произведение, которое я читала залпом, ночью, не глядя на часы, отрываясь лишь на кофе, на то самое кофе с ванилью.
Отрываясь, чтобы еще раз порассуждать, поразмыслить что ли, дать отлежаться прочитанному. Остыть эмоционально. Одумать, сложить один к одному.
Так бывает редко, но бывает.
Еще бы! Ведь именно в этом философском течении обобщены и выставлены многие ключевые для философии понятия. На вооружение взята история. История как концепция, в которую пытались вложить емкую формулу полноценного и непротиворечивого консерватизма.
Ведь не может же здесь быть все слишком простым и слишком понятным. Не тот Вы автор.
(Не поверите, но пришлось заглянуть в философию. Еще раз пролистать давно забытые студенческие конспекты) .
Но сначала поговорить мне хотелось все- таки о художественной условности , которая у вас показана, надо сказать, отлично.
Что есть условность вообще? Это черта литературы ( как и искусства вообще) , которая состоит в том, что образный мир не тождественен действительности при всей конкретности изображения, и поэтому вероятное в жизни может быть невозможно в искусстве и наоборот: невероятное в жизни возможно в искусстве.
Различают две условности. Одна скрытая, неявная.
Другая- открытая и явная. Ваша.
Т.е. сознательное нарушение правдоподобия с целью сделать зримым то, что по какой-либо причине не может быть прямо названо и не имеет в реальной жизни своего предметного воплощения.
Фантастика. Фантастика, объединяющая нереальность с реальностью.
Но.., во-первых, меня лично восхитили и вдохновили не события, а герои. Они как бы дополняют друг друга, выплывают один из другого. Там, где молчит автор, говорит герой. Преподносит героя на блюдечке. Статично. Невозможно даже ожидать, что герои вариативны. Если Куетлачтли кажется человеком с хитринкой, то его просто характеризует Йорген фон Бабенберг. « Какими качествами должен обладать тот, кто бросает землю, политую кровью и потом предшествующих поколений, дом, где он родился и вырос, любящих родственников и семью- плоть от плоти своей, и меняет все эти бесценные сокровища на тесный, пропахший гнилью трюм корабля?..»
Йорген фон Бабенберг кажется уравновешенным и слишком целостным образом, тогда как Куетлачтли и Гертруда- образами не исчерпавшими себя до конца.
О, да, им есть что скрывать.
И если Куетлачтли не вызывает подозрения, то Гертруда видна насквозь.
Это заметно с первых страниц, когда в ураган бедный промокший атлант постучался в дверь .
Гертруда видит сны.
Надо отметить, что таким снам может позавидовать даже Вера Павловна. ( Ее сны явно не чета снам Гертруды).
Во- первых, нагота. Во сне Гертруда видит себя обнаженной посреди огромного колонного зала, наполненного кавалерами и блестящими дамами, которые ведут между собой оживленную светскую беседу.
Они не замечают ни Гертруду, ни ее наготы. Это сигнал. Любому, кто хоть чуточку знает толк в сонниках,ясно: видеть себя обнаженной- к беде, к тревоге, к болезни.
Здесь не нужен даже медведь и морское чудище, похитившее Гертруду во сне.
Гертруда обречена в самом начале.
Второй сон только подтверждает это.
Драконы, покрытые перьями, огромные рыбы и жабы. Треснувшие небеса, в проеме которых на землю спускается огромный архангел с мечом в одной руке и чашей в другой. Могучий голос, слышимый в самых дальних уголках Вселенной.
Загоревшееся платье Гертруды. Это сон, полуявь, полубред.
Недаром она просыпается в тревоге. Даже при дневном свете ночные страхи не исчезают. Гертруда прекрасно знает и понимает сон. Она далеко не глупа и не так статична, как ее супруг. ( Ему- то сны не снятся. Он как человек давно выпит до дна самим собой. Поэтому и спорит с атлантом до пены на губах). Это конец и ее, и мира. Как Гертруды ее уже нет: платье на ней все- таки вспыхнуло.
Гертруда идет на встречу с Куетлачтли не потому, что собирается заставить его признать свою ложь и поставить точку в их отношениях, а потому, что у нее нет другого выбора.
Она знает и принимает то, что обречена. И обречена не только в одиночку, а вместе со всеми и со всем, что знала и что понимала. . Т.е. идет смотреть смерти в глаза даже таким своеобразным способом.
Однако убедить ее в своих же домыслах оказывается не так- то просто, надо сказать, я все- таки ожидала, что Блау окажется перебежчиком. Но.. атлант оказался сильнее в своих убеждениях, чем я ожидала. Хотя, в принципе, он романтик, однако. Может быть, это чисто художественная ошибка, а может быть, слишком уж романтическая фигура. Решиться спасти любимую женщину да еще и чужую жену- это сверх.
Однако, произведение- это не только герои, но и сам сюжет.
В данном случае, сюжет концентрический. Т.е. сюжет, где все сосредоточено вокруг единого действия, есть одна событийная линия. Появление Блау во время урагана в доме герцога- это самая обычная завязка, которая и приведет в развязке. При чем развязке многогранной, более обширной, чем ожидается: « На берегу застрочили скорострельные мушкеты. Армия мехика вступила на землю Европы». Пахнет всеобщей революцией. Крахом. Хотя революция –это не всегда крах, правда?
Ведь с точки зрения евразийцев, большевистская революция была ответом народных масс на отчужденный строй романовской России, консервативный лишь с формальной точки зрения, но внутренне следовавший в сторону европеизации. Евразийцы говорили о Санкт- Петербургском периоде русской истории как о « Романо-германском» иге и распознавали в большевизме радикальную реакцию народных масс на недостаточно ясную установку элит.
Евразийцы ведь считали, что большевистская идеология должна была либо эволюционировать, либо уступить место новой евразийской идеологии. Россия стала для евразийцев особой цивилизацией: Россией Евразией, государством- синтезом, государством- тайной, государством- континентом.
А помните Блока с его поэмой « Двенадцать»?
Так идут державным шагом —
Позади — голодный пес,
Впереди — с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
… И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —
Впереди — Исус Христос….
Большевики казались Блоку «заблудившимися апостолами», которые смутно, сквозь пелену экстравагантных марксистских доктрин, выражали древнюю русскую православную мечту о царстве правды, о справедливости, о рае на земле.
Но, да Бог с ним, с раем…, вернемся, однако, к альтернативности, т.е. непосредственно к жанру.
В произведениях, созданных в жанре альтернативной истории, самым важным элементом сюжета является изменение хода истории в прошлом. По фабуле произведения, в некоторый момент прошлого по какой-либо причине, либо случайно, либо в результате вмешательства внешних сил, происходит что-то отличное от происходившего в реальной истории.: « Случившееся может быть связано с широко известными историческими событиями или историческими личностями, а может казаться, на первый взгляд, малозначительным. В результате этого изменения происходит «разветвление» истории — события начинают развиваться по другому пути. В мире с изменённой историей и происходит действие. Оно может проходить в любое время — и в прошлом, и в настоящем, и в будущем, но на происходящие события существенным образом влияет факт изменения истории…» ( С. Валюлис. « Литературоведческий справочник»)
«- Уж не пытаетесь ли вы, сударь мой, заставить нас поверить, что земля-это большой персик?
- Не персик, конечно, но шар! Неужели , господин герцог, вы не знаете этого факта? А вы, госпожа герцогиня?... »
Наверное, вся история начинается именно с этих строк, но Вы даете читателю возможность насладиться, поискать смысл: « История лишний раз доказала, что в то время как благочестие, подобное нежнейшему цветку, нуждается в постоянной опеке и пестовании, порок и ересь возникают сами по себе, а затем, подобно сорнякам, заполняют всю округу, на горе нерадивым садовникам, не позаботившимся вовремя прополоть свои огороды..»
Не поверите, но удивлялась и восхищалась одновременно: слог, стиль, выписанные события. Все на высшем уровне.
Даже чисто евразийская идея о вкладе монголо- татар на русскую культуру и государственность показалась мне подлинной. Ведь еще Лев Гумилев показывал, какую позитивную роль сыграли монголо-татары в самобытности русской веры и русской культуры. Но в то же время он относил влияние Европы к разряду отрицательных, подчеркивая отсутствие комплиментарности у русских с европейцами. « Славяне, попавшие под влияние европейской культуры, утратили самобытность, а русские, выйдя из- под татар, напротив, стали мировым субъектом»- писал он.
(Иногда мне даже кажется, что учебник истории, написанный и изданный в нашей стране, это вообще шедевр альтернативной истории. Жаль, что нельзя опубликовать его в Сети, заслуженные историки РФ начали бы Третью мировую.).
Но в заключительных строках этого письма -рецензии я хотела бы сказать, что у вас получилось замечательная история.
Простите за слишком вольный слог.
С уважением….