Бабуленция
Автор произведения: Татьяна Кадникова
Дата рецензии: 01.02.10 15:25
Прочтений: 496
Комментарии: 4 (3)
Бабуленция
Как-то в юности один именитый писатель разносил в пух и прах рассказик моего приятеля, однокурсника. Тот краснел и бледнел, терпел, сколько мог, а потом выразился в том духе, что это не какой-нибудь черновик. И он посмел показать свое творение, прежде чем «добросовестно его отредактировал». Хлопнул дверью и ушел. А через неделю получил по почте заказное письмо. В нем была фотокопия только одной страницы рукописи «Капитанской дочки», правленая рукой гениального автора. Текст было невозможно разобрать: чернело и рябило в глазах от вписанных строчек, зачеркиваний и пометок на полях… Приятель получил урок, как получают многие из нас в разное время, но вывод приходится делать всегда один: править прозу – это значит, ее переписывать.
Эта история вспомнилась мне после того, как Татьяна Кадникова, автор нашумевшего «Сахара Рафинадовича», попросила написать отзыв на свой рассказ «Бабуленция». Вспомнилась и в связи с презумпцией, которой хотелось бы предварить этот разговор: никто из нас не лучше, но мы можем и способны помочь друг другу…
Те, кто следит за творчеством Тани, знает, какой у нее зоркий, наблюдательный, снайперский глаз, когда она выбирает персонажей для стихов. Героев видно, они нам будто бы знакомы, и поэтому узнаваемы. Кадникова ищет характеры в той среде, которая ей хорошо знакома: это соседи по дому, какие-то типажи из очередей, может быть, родня, в которой встречаются престранные личности, молодые и старики, бывшие подруги по школе, а может быть и те, с кем она случайно оказалась в вагоне поезда.
Такова и Бабуленция, обычная, как нам дает понять Таня, женщина, прожившая жизнь, видавшая всякие виды, и теперь на пенсии.
Предположу, что Бабуленция также срисована с натуры, что бывает некоторым облегчением. Особенно, когда задумана не повесть, не полноформатный рассказ, а рассказик – Таня использовала для него чуть больше 600 слов. И загодя скажу, что она, как могла, справилась с этой задачей. А поговорить хочется о некоторых частностях и упущенных возможностях мини-новеллы, о нашем с вами ремесле.
Классической структуре сюжета Таня предпочла зарисовку из небольших эпизодов, что также имеет право на жизнь. Однако на таком небольшом поле, точнее, поляне, можно было бы разместить поменьше действующих лиц. Поскольку, если персонаж не несет никакой нагрузки, от него отказываются.
«Наш сосед Володька» (внук) понадобился автору только лишь для того, чтобы показать, кто прозвал старушку «Бабуленцией», да и ради пары реплик в конце. Витек – отчего-то назван и выделен как доминошник среди других игроков за столом, где Бабуленция забивала «козла». Без Маташки (жена внука) Тане, очевидно, обойтись было уж невозможно. Плюс сам автор, от лица которого ведется рассказ. Оглянемся, и получится, что трех персонажей для рассказика вполне было бы достаточно.
Теперь – об упущенных возможностях и неточностях.
Бабуленция, конечно, интересна своим пристрастием к домино и мастерской игрой, но мы не узнаем о ней практически ничего. Хотя потенциал для интриги имелся. Например, после смерти Бабуленции, выяснилось бы, что она далеко не проста – за ней неожиданная тайна (бывшая балерина? зэчка? эмигрантка? профессор математики или физики?) Или мы узнали бы, что Маташка нашла у нее в матрасе кучу советских денег – старая скряга? Но это уже проблема автора, за которого не стоит придумывать.
Существуют также правила, с которыми в прозе приходится считаться. Одно из них гласит: заявленные качества персонажей не живут без развития. Таня пишет, что Бабуленция опиралась «…на худую Маташку, как на сучковатую палку». Значит, Маташка не только невзрачна, но и еще и худа, то есть слабовата, чтобы на нее опиралась бабища весом в центнер. Как относился муж к своей «сучковатой палке», нам тоже ничего не известно.
Далее сталкиваемся со следующим.
«От изоленты на дужках [очков] веяло замшелостью». Между тем, старая изолента ничем не пахнет, даже ацетоном. Другое дело, что она твердеет и отслаивается, а очки из-за этого то и дело разваливаются.
«Магарыч» в качестве приза или оплаты за труд возможен, но это термин из пассивного лексического запаса, сейчас так не говорят, если только Таня не описывает довоенное время в южнорусской провинции.
«Мужики кричали Маташку в окно, она, сверкая синими молниями, сердито бранилась на подстрекателей, вспоминая их мать нехорошими словами». В одной фразе уместились две неловкости: первая – штамп насчет «синих молний», вторая – заимствованная из плохой литературы: разве было бы не достаточно сказать, что Маташка просто материлась?
Есть фрагменты, которые будто бы выходят за уровень письма одаренной Тани Кадниковой. Например: «Отмучилась наша баба Клавдя. Э-э-х... Золото была, а не бабулечка». Это слова внука. Сколько ему лет? Или бы уж просто молчал и плакал, так как любил бабку. Или ненавидел, и тогда сказал бы нечто циничное, типа, старуха наконец-то коньки отбросила, всех достала.
«Тело завернули в покрывало и потащили сверху вниз, а не снизу вверх, как обычно. Там ждала специальная машина». И все, что ли? А нам интересно, КТО нес, КАК, в лифте или просто по лестнице, бабка же была тяжеленная, еще теплая; может, чуть не уронили по дороге. При тяжелых трупах санитары обычно просят мужчин помочь вынести тело. А свое отношение к смерти соседки автор выражает следующим образом: «Мне стало как-то не по себе, хотя не моя, конечно, бабка». Я бы написал наоборот: не то что не по себе, а мне вдруг стало бесконечно жаль ее. И попробовал бы разобраться в себе (ведь это крайне важно, это и есть материал для прозы!). Старая, часто пьяная, смешная, а иногда жестокая. За что же ее жаль? А вот не объяснить. Как не объяснить людей с русских характером, героев Тани Кадниковой: могут побить, и тут же плачут. Проклинают, но любят. Ненавидят, но прощают.
С пожеланием успехов и добра,
Анатолий Головков