Произведение: Облетает листва, ряской ложась на пруд,...
Автор произведения: Василий Разломов
Дата рецензии: 12.03.10 21:09
Прочтений: 210
Комментарии: 1 (1)
Облетает листва, ряской ложась на пруд,...
Первое прочтение «Но равнина листвы…» оставило у меня довольно необычные ощущения. Я бы назвала эти ощущения (с изрядной долей условности) религиозным восторгом. Тем, что возникает, когда вдруг понимаешь, что Бог все же есть и он - повсюду. Еще это ощущение, возвращаясь к более привычному нынче иронично-циничному лексикону, можно озвучить словом из комедии про Ивана Васильевича и Шурика, которое грозный царь произнес, любуясь современной Москвой: «Лепота!».
Получив самые положительные и даже благостные эмоции от чтения, я взяла долгий тайм-аут на обдумывание плана будущей рецензии, а когда вернулась к стихотворению, дабы вычленить те самые слова и фразы, что вызвали во мне вышеописанное послевкусие, и…
Нет, первое впечатление, конечно же не улетучилось, хотя и аргументации для его объяснения не прибавилось, зато появились претензии к тексту. Впрочем, начнем с хорошего.
Преимущество поэзии перед прозой в том, что она позволяет самому откровенному цинику быть лириком, даже если он этого не хочет. Можно сколько угодно слыть ироничным и злым, ядовито шутить в прозе и пародийно ерничать в стихах, однако невозможно не испытывать непобедимо сентиментальных и временами «сопливых» чувств, вроде печали, грусти, любви, восторга. И уж если приспичило об этом рассказать – нет ничего удобнее, чем описание природы. Автору стихотворения «Но равнина листвы…» передать настроение некоторой умиротворенности (видимо, отсюда и религиозность) удалось вполне. Причем, хочу подчеркнуть, речь идет о некоем общечеловеческом представлении присутствия высшего разума, дела которого сколь просты, столь и величественны.
Мне показались почти безупречными первые два четверостишья (кстати, будь моя воля, я бы на них стихотворения и закончила). Особенные размышления вызвала «двойная метафора:
«Но рванина листвы ряской лежит на пруду».
По логике, если разбираться в ней – она тяжеловесна, поскольку в переводе с поэтического на обычный язык звучит так: листва КАК рванина лежит КАК ряска на поверхности пруда. Но кто обращается к логике, когда читаешь хорошие стихи? Только рецензент, которому не к чему придраться (шутка)! Метафора, как мне кажется, именно этой своей двойственностью и хороша, поскольку вызывает в воображении красивый и непротиворечивый визуальный образ. И вслед за первой строкой – вторая, философская:
«И деревьям не знать вида своих ветвей»,
выводящая стихотворение за границы простого описание природы, возвращающая читателя к тому почти религиозному переживанию, о котором я писала выше.
«Поразительны в своей образности строки
Сухо шумит камыш,
будто стрелы вонзил кто-то, уняв вражду,
в холодеющий ил, в тину, как в тело врагу…»
Но дальше со стихотворением происходят непонятные метаморфозы, которые лично я объясняю исключительно внутренней неудовлетворенностью автора. Это когда есть еще интересные задумки, красивые образы, которыми хочется подкрепить уже (подчеркиваю!) высказанную мысль, но для этого требуются какие-то мостики (они получаются шаткими) и какие-то переходные слова (они смотрятся ненужными):
«А деревья вокруг желтой слезою лист», - туманное какое-то сравнение. Деревья вокруг – отдельно, желтой слезою лист – отдельно.
«Как записки, тому небу среди ветвей», - как записки что? Деревья? Лист? Один лист – записок множество, странно. Зачем запятая после слова «записки», получается, что фраза «тому небу среди ветвей» ни к деревьям – листу, ни к листу – запискам отношения не имеет.
«Где еще различим свет золотых кудрей», - неточная метафора, из породы красивостей. Какие кудри? Солнце ли это (кудри солнца?), облака ли, освещенные солнцем?
«Шлют беззвучьем своих монист» - продравшись через авторскую мысль, по этой строке понимаешь, что деревья шлют один лист, как желтую слезу, небу. И делают они это «беззвучьем своих монист». Но и этого мало, ибо в следующей строке выясняется, что желтый лист-слеза-записка содержит в себе «просьбу видеть и зреть». Такой вот путь в Париж через Малые пятки. Хороший пример того, что сравнений и метафор бывает много. Как в карточной игре, когда одна паршивая тройка может испортить вам все карты – перебор.
И далее следуют невнятные строки, явно сочиненные как оправа к удачным авторским находкам, коих ровно столько, сколько четверостиший:
«и немеет вода» (не рискну оценить, соответствует ли логике русского языка предложение «Тихо сквозит вокруг Небо серо свою золу» - вроде де бы мысль интересная, но сквозить золу – это, на мой вкус, все тот же перебор. А «небо серо» - это как я понимаю существительное с усеченным прилагательным. Читать надо как серое небо? Но ведь читается, как ни крути сквозить (как?) серо золу)
«Как к лицу припадать, видя на дне зрачка,
в поцелуе себя» - опять непонятная запятая, ну да бог с ней! Образ-то красивый, но дальше совершенно бессвязный «грифельный штрих ветвей» - красиво да, а к чему это отнести? К просьбе деревьев видеть и зреть? А не поздновато ли автор объясняет суть просьбы?
И лишь последние строки возвращают читателю покой:
Пруд пресытясь листвой, даром чужих одежд,
с безразличьем глядит в стылость сырых небес,
где летят журавли и роняют окрест,
как призыв семена надежд
Вот эти – первые два и последнее – я бы и оставила, будь моя воля. А остальные, как ни жаль, вымарала бы. И стихотворение приобрело бы логику и законченность, а неиспользованные находки могут подождать и до лучших времен в черновиках.
Я ничего не сказала о рифмах… А сказать нечего. Они очень не точны, почти условны – «ветвей-дождей», «вражду-врагу», «ветвей-кудрей», «круг-вокруг», и вновь «ветвей», но уже срифмованных с «дней». Но это тот случай когда стихотворение это не портит, хотя при столь великой любви автора к «навороченным» метафорам можно было бы и рифмам больше внимания уделить.
Ваша Ива