Произведение: Тот, кто внутри
Автор произведения: Visenna
Дата рецензии: 18.12.06 15:45
Прочтений: 511
Комментарии: 1 (1)
Тот, кто внутри
Что меня больше всего подкупает в чужом творчестве? Что меня заставляет оборачиваться на него, удерживать взгляд даже, когда я для себя не могу объяснить почему? Даже когда мне кажется, что это не самое лучшее, что могло бы быть? Даже когда я дохожу до конца, до последней точки, - а потом взгляд сам ведёт в начало, чтобы
Чтобы повторить путь постижения. Чтобы позволить стихотворению врасти своими образными щупальцами мне под кожу. Чтобы пытаться понять почему, в конце концов, это произведение меня цепляет - простите за грубость.
В общем, гораздо выше изысков технических я ценю интонационность. Это кроме образности. Образность объяснима. Образность наглядна. Образность может восхищать, удивлять. Интонационность обескураживает. Интонационность, которая сродни интуиции, это и есть, по сути, интуиция автора. Это есть внутренний опыт переживания того, что он пишет ещё до того, как оно написано. Ещё до того, как оно оформлено в нечто более-менее осязаемое. Интонационность энергетична, и потому читатель иной раз, имея дело с текстом, вроде бы не слишком сложно устроенным интеллектуально, вынужден затратить не малое количество нервной энергии.
Интонация произведения Тот, кто внутри надрывна. И это не театральный надрыв, лирическая героиня не страдает картинным предобморочным состоянием с прерывистым дыханием и аффективным заламливанием рук. Надрыв здесь обеспечивается парадоксальным совмещением антонимичных образов, якобы спокойной констатацией изменения внутреннего состояния. В отличие от автоматического письма, схожего с кардиологической записью, этот текст пишется как бы в состоянии прозрения на краю. Такое прозрение, как ни странно, и обеспечивает надрыв не поддающаяся экзальтации лирическая героиня запечатлевает страницу жизни, сойдя со своего места, видя себя со стороны. Внутренняя борьба переведена во внешний план. Отказавшись от рифм, автор, тем не менее, время от времени срывается на созвучия очень простые, иногда приблизительные, иногда это отзвучия второстепенное.
Нежность.
Горькая, ВРАСТАЮЩАЯ
щупальцами под кожу,
гибкий стебель бамбука,
РАЗРЫВАЮЩИЙ мироздание на атомы.
Внутренняя антонимия образа: нежность горькая (по меньшей мере нетипично для этого чувства) щупальцами (обычно её фактура водная, текучая) под кожу (некое постороннее вторжение, враждебное) гибкий стебель бамбука, разрывающий мироздание на атомы (абсолютизация катастрофы возведение личного чувства до вселенских масштабов не забудем, что всё это о нежности - безвиннейшем). Отзвучиваются здесь врастающая разрывающий, таким образом на них ставится акцент, и на них невольно обращаешь внимание.
Далее, отказываясь от тропов, автор понижает интонацию, главным становится повествование, но, уходя от называния нежности, автор не уходит от этого образа совсем проводя его описательно с помощью уменьшительно-ласкательных слов и слов с коннотативным оттенком (той же нежности, жалости, сострадания): комочек, зверёныш; маленький; по-глупому; страхи, жалость, разлука. Глазастый в художественной памяти мнится как выражение средоточия внутренней жизни и невинности (часто в художественной литературе глазастыми пишут детей или героев чистых, непорочных), а также беспокойства, страха, горя (при описании подобных чувств обычно подчёркиваются глаза как самое правдивое свидетельство переживаний героя).
В данном случае глазастым назван поистине безвинный, ибо даже ещё не рождён. Поистине несчастный, ибо никогда не вырастет.
В этом фрагменте разговорные лексические единицы сейчас вот, как-то, что ему там, ведь - отражающие некую растерянность, сбивчивость если раньше точное называние чувства, то здесь описание его, попытка высказать ситуацию и попытка свести её в ранг неважного - и невозможность этого сведения, и возвращение к обобщению чувства. Таким образом, этот нехудожественный фрагмент - новый этап охудожествления бытового.
Тот, кто живет внутри меня,
боится чужого ПРОШЛОГО.
Впрочем, он еще МАЛЕНЬКИЙ,
сейчас вот сидит ЗАПЛАКАННЫЙ,
сжавшись в дрожащий комочек
звереныш. Глазастый, ВЗЪЕРОШЕННЫЙ,
доверчивый как-то по-глупому,
без смысла, навскидку, по запаху.
Что ему там почудилось, в твоих ладонях?
НЕ СПРОСИШЬ ведь,
да и какая разница
сейчас они пахнут страхами
с вяжущим привкусом жалости,
близкой разлукой, осенью.
Далее незаметно проявляется третий. Неясное в твоих ладонях не обязательно указание на этого третьего только смутный намёк. Но вот появляется противопоставление мы он. Напряжение усиливается, несмотря, а может быть, и благодаря призыву Не смей утешать и заверению он выдержит. Созвучивается заслуженНО НО. Художественность смещается ещё раз наиболее важными становятся глаголы, что усиливается к концу текста.
Уходи, зачем же ты тянешь
сейчас он сорвется с привязи,
мне все труднее его оттаскивать.
Дверь подъезда ружейным ВЫСТРЕЛОМ.
Нежность это все, что осталось.
Тот, кто внутри, никогда НЕ ВЫРАСТЕТ.
Две последние строчки оделены. Выстрелом посылается эхо не вырастет. Фрагмент от уходи до выстрелом - единый взрыд но сдерживаемый. Последние две строки автор ставит не многоточие, а окончательную точку итог всего переживания точный диагноз. Обычная констатация. А нежность между тем - всё, что осталось - та самая, щупальцами врастающая
Автор этим стихотворением совершает нечто действительно важное и одновременно изумительное придаёт слову новую коннотацию и новый ассоциативный аспект. Путь, совершаемый словом, чтобы приобрести дополнительное значение, измеряется годами, иногда веками, - здесь этот путь измеряется количеством строк небольшого текста. Подчеркну текста, в основе своей, медитативного, но не бессознательного.