Резиновые Зины

Мне кажется, что люди по-настоящему хороши и правильны только лет до тридцати, примерно. А может, и того меньше – до двадцати семи, типа до конца «комсомольского» возраста. У кого как… Границы хорошенько размыты и всё условно.
Вот, возьмем хоть женский пол. Глаза, кожа, волосы, да и всё тело в целом, у молодых девушек совершенно другие нежели у тех, кто повзрослел. И отношение к жизни у них другое, и надежда с верой светятся вокруг их юных тушек божественной радужной аурой, да и на ощупь они приятнее – нежные и хрупкие, слабенькие, кожица тонкая, их косточки легко ощутимы, грудки призывно торчат, попка полна томности и обнимать их всегда доставляет удовольствие и целовать их хочется совершенно естественно.
Молодое гибкое тело мощно возбуждает мужчин – от юных до не очень. С этими телами не хочется расставаться. После разлук наши молодые любимые жены и любовницы радостно встречают нас на порогах своих домов и мы, лихорадочно дрожа от нетерпения, инстинктивно находим в сумерках коридоров их зовущие алые губы, стискиваем в объятьях хрупкие косточки своих фей, а потом, бережно роняя их или на половичок возле двери, или, плотно вжимая в простенок прихожей, трахаем, трахаем и трахаем их, не успевая донести до постелей… Радостно, жадно, взахлеб… Изо всех сил и до полного обоюдного изнеможения.
Жизнь пролетает, как пригородная электричка мимо столба. Молодость же людская проскакивает еще стремительнее, подобно высокоскоростному японскому экспрессу. Хрупкий тонконогий скелет молодости, вдруг зашатавшись, мгновенно рушится на пол с оглушительным грохотом, отрываясь от крепежа, как кухонный стеллаж с посудой.
И возрождается оттуда плотной фигурой из застывающего полиуретана. Девушки как-то вдруг становятся резиновыми женщинами с трудноописуемой поверхностью. Не подушечно-надувными куклами, а какими-то плотными, тяжелыми, сделанными из упругого синтетического латекса для фаллоимитаторов. Фактура кожи некоторых напоминает фактуру поверхности каучукового боксерского манекена типа «Герман».
Люди перестают быть естественными, что-то фальшивое сквозит из их тускнеющих глаз, с опадающих лиц падают осенние желтые листья, улыбки их искусственны и радужно-веселая аура больше не накрывает их небесные тела. «Барби» становятся тётями Зинами. И это тётеобразование стремительно изменяет их, вчера еще, прекрасные тела и лица совсем не к лучшему.
А что мужчины? С ними еще хуже – мужчины к тридцати годам матереют. Слово-то какое – матереют, словно звереют. Матёрые звери. Они визуально полнеют, раздаются в плечах, у них расширяются грудные клетки, бицепсы и ляжки… Кожа их грубеет и они тоже становятся резиновыми. Только мужская кожа гораздо хуже – резина этих уже схожа с резиной автомобильной покрышки. Лица их становятся высеченными из сухого песчаника или вырубленными из осинового горбыля, расширенные кадыки добавляют в объемах, взгляд суровеет и нижняя челюсть со щетиною выдается мужественно вперед. Юноша «Кен» при этом исчезает. На смену ему приходит «Роберт де Ниро».
Резиновую Зину купили в магазине. Роберт резиновый в шапке малиновой…
Рубеж тридцати успешно перейден. Тела закалились, мозги ужесточились, нервы стали крепче канатов. Такие люди перестают попусту нервничать, раздражаться и расточать бессмысленные эмоции в космос. Молодежный протест их растворяется в небе, как облачко дыма. Они перестают стоять в оппозиции к неправильности жизни, вороватости властей, античеловечьему порядку этого мира. Они превращаются в их ярых защитников. Вместо чистоты и непорочности своих душ, они начинают заботиться о сохранности собственных задниц. Революционеры становятся обыкновенными обывателями. Граждане – вот их нынешнее название.
Свершилось! Аминь! Неумолимая сила системы, данная обществу свыше сработала. Как всегда, без сбоев и, как всегда, с нужным результатом.
Я думал, что мир уже пал на свое дно и какое-то время он будет на этом дне тихо лежать, обгрызаемый золотыми рыбками и морскими коньками, смиренно ожидая отрицательных значений своей массы, чтобы растеряв свинцовую тяжесть зла, начать, наконец, подъем на поверхность. Но, оказалось, что я очень серьезно заблуждался. Мир продолжает падать. И падает он в такие ущелья, о которых человечество даже не догадывается. И конца этому падению не видно.
Сегодня «свободный и прогрессивный мир XXI века» пал на колени перед мутировавшим вирусом «ковид-девятнадцатый». Очень быстро пал. Словно ждал его давно и с тоскою. Упал совершенно не сопротивляясь, наступив этими коленями на горло с таким трудом завоеванной свободе и естественным правам человека. Пусть сдохнет любая свобода, любая толерантность, любая демократия, все эти семьи в розово-голубых соплях и оборках, если они мешают нам выживать! К хренам собачьим! Мы хотим жить и больше ничего!
Это не «девятнадцатый», это вирус паники напал на человечество. Паника заставляет нас поступаться принципами, принципы валятся, как подкошенные, под ударами струсивших миллениалов. Молодые, здоровые трусы от современности забегают со спины, ловко прячутся в засадах и точно бьют эти самые принципы по самым уязвимым местам. Битой под колени, ногой по яйцам, вилкой в глаза и утюгом в темя…. Психология толпы, которой руководит трусость и больше ничего.
Прощай добрый старый мир, тебе на смену идет новый – совсем не добрый и очень рациональный.
Сейчас бы самое время спросить у этого свободного нового люда – а ради вашей жизни на земле дозволено истребить, скажем, стариков? А хронических больных? Дебилов? Китайцев? Русских? Пингвинов? Собак? Летучих мышей? Ну? Можно или нет?
Уверен – положительный ответ люди будут искать не так уж долго, разрешение будет хитро сформулировано умными говорящими головами на трибунах парламентов всех объединенных наций. Да, господа, ради спасения свободомыслящего и здравого мира – можно. Ради торжества носителей нового мышления носители старого имеют право умереть. Нужно пожертвовать отдельными личностями, дабы оздоровить общество.
Знакомо – Мюнхен, 1938 год. Машущий бумажкой у трапа самолета Чемберлен: «Я принес вам мир!»
Из эпидемиологических протоколов реагирования: «После сортировки заболевших, тяжелобольные отправляются в палаты умирать. На них не нужно тратить вообще никаких ресурсов. Если кто-то из них доживет до того момента, пока окажут помощь всем больным средней тяжести, то только тогда врачи могут заняться ими. В разряд тяжелых автоматически зачисляются люди пожилого возраста, а также больные с серьезными хроническими заболеваниями». Резюме: «Освободите место под солнцем, не путайтесь под ногами, нас и так семь миллиардов, имейте же совесть». Гитлер чего-то подобного, кажется, хотел, не так ли?
Что можно написать обо всех нас? Велик был бы тот, кто открыл бы причину нашего ужаса: чего мы так боимся, почему добровольно шествуем в мясорубку, разжевывающую с помощью телекоммуникаций наши железобетонные принципы? В том, что это мясорубка, сомневаться уже не приходится. Там, в жерновах, что крутятся в дантовой яме подобно живым адовым кругам стираются в пыль добро, правда, красота, логика и поэзия… Там исчезает гармония. Там стирается все – в пыль, в чернозём, в гумус, навоз, на котором (как знать!) суждено вырасти чему-то иному, непривычному, неведомому, уже восстающему из недр старого ада на столпах иных краеугольных камней еще не ведомой никому сатанинской цивилизации с инопланетной моралью.
Нас обманули, медийно извратив правду. Нам всем искусственно вживили вирус паники. Мы даже не можем объяснить, чего мы все так боимся. Правда жизни, ведь, опровергает эту панику. На поверку раздутая опасность просто ничтожна. Но почему мы так истово молимся ей? Почему мы верим чудовищной киношной лжи про зомби-апокалипсисы, про кашель с кровавой харкотой, про мутные зрачки глаз, про синюшную сеть вен и капилляров на лице, про мародеров, каннибалов, вампиров и даже не пытаемся включить мозги, чтобы отрицать чужое бесцеремонное потустороннее программирование и просто посмеяться?
Разве мы не чувствуем, исходящий от всего этого медиа-оболванивания, запах тухлятины, а ля доктор Геббельс? Чувствуем. Знаем же, что для прессы особо ценны только жареные факты и катастрофические события, потому что они лучше продаются? Знаем. Тогда почему мы так послушно пожираем эту фальшивую пищу для мозгов и безропотно встаем в бесконечные очереди за просроченной тушенкой, залежалой крупой и дешевой туалетной бумагой, боимся спускаться в метро и пожимать дружеские руки и снова и снова возвращаемся своими мыслями в круговорот внедренной в наше сознание программы? Почему мы так стремительно и предсказуемо тупеем?
Просто, мы все и всегда хотим верить. Во что-нибудь, хоть в апокалипсис. Хоть в сатану. Хоть в сатанинских «помазанников божьих» и их прихвостней в обличьи, выживших из ума, «орбитальных» старух. Желание верить у людей – в генном наборе. Мы не можем жить без веры! В любое существо – сказочное или телевизионное!
В истинного Бога нас отучают верить продажные попы, получающие тайными указами звание героев труда, а то и (бери выше!) заслуженных сотрудников государственной охраны, её блюстителей и ревнителей. Верить таким совершенно не хочется. Следовательно, «бог» которого они представляют – это просто удобный фейк с маленькой буквы, персонаж-волшебник изобретенный изворотливыми и хитрыми жрецами, для упрочения тронов сильных мира сего и в обоснование необходимости терпения и рабской покорности остальной части населения.
Ну, не может наш Бог дойти до людей через кордоны таких вот проводников! Они – и есть стена, не позволяющая ему прийти к нам и помочь своим детям жить в этом враждебном для них мире где каждый, не имеющий совести, постоянно пытается сделать из людей, имеющих совесть, бессловесный рабочий скот.
Вот откуда эта готовность встать в строй и как один умереть за нестареющего самбиста и его футбольную команду. Мы хотим им верить! Ибо Бог нас не слышит. Его не пускают к нам.
А кому еще верить, – с негодованием кричат нам со всех сторон патриоты. А и вправду – кому? Я развожу руками. Если даже любимая может обмануть и нежданно-негаданно в одиночку нажраться до «заморозки» безо всяких причин, несмотря на утренние нежности и договоренности устроить романтический ужин? Ты приходишь с работы, видишь такое и тебе хочется плакать от невозможности что-либо изменить в этой страстной русской душе, так мощно и целенаправленно стремящейся стать свиньей и таки становящейся ею. В такие моменты понимаешь, что ничего и никого нет, ты тут один и зацепиться не за что. Наверное, все люди испытывают нечто подобное, может, не от описанной мной ситуации, а от какого-то иного предательства, и все они также столбенеют от накатившего на них осознания ненадежности, так долго собираемой, хрупкой модельки своего мира. «Лего» – очень нестойкая игрушка, это вам любой малыш подтвердит.
Дааа… Тут, многим, кроме как за виртуальные фалды пиджака, надоевшего всем до икоты, «вождя команчей», зацепляться более не за что. Все рушится и собственная жизнь кажется абсолютно бессмысленной. На это у «команчей», собственно, и расчет.
Так кому верить-то, люди?! А верьте в телевизор, в интернет, в СМИ… Продолжайте верить. Жены могут предать (и предают), а они никогда. Они же всегда с нами, с рождения и до самой нашей смерти. Успокоят, подадут надежду, покажут, как должно, вскроют язвы, обличат зло и начертают правильный вектор развития. И мы верим. Как без вектора, други мои?
Сука, ну почему? Почему я всегда, при всех режимах, не верю в то, во что верят другие? Зачем мне этот врожденный еретизм? Меня бы надо сжечь по приговору святой инквизиции – я не могу, не умею верить успокоительному вранью, что укутывает меня сильно поношенными флагами различных цветов и ведомств. Не умею верить, но терплю эту тошнотворную плесень практически всегда, ничего не делая для того, чтобы либо отделить её щадящей обрезкой, либо придушить легким гербицидом либо отравить заразу насмерть радикально – горящим коктейлем Молотова – чтоб до самого корня, причем, и до моего тоже. Я не борюсь с ложью, ибо живу с ней в симбиозе. Ложь зачем-то нужна мне. Зачем? Может, она помогает мне правильно отличать ее от правды?
Я запутался. Чужая вселенская ложь помогает мне выжить. Но ломает мое сознание, внося в жизнь разлад и неудовлетворенность. Как можно не свихнуться, когда я – восторженный фанатик невинно осужденного в 60-х гения Бродского, половину свей жизни реально осуждал других людей, ставя подписи и печати на постановлениях о заключении подозреваемых под стражу, пусть и преступников, но все же людей. Я же обрекал их на казнь, как минимум, на моральную. Пусть отсроченную – окончательное решение принимал кто-то другой, но я слишком хорошо знал работу системы в этой сфере. Именно моя подпись становилась маркером, помечающим лоб больного человека в шеренге остального населения. Именно по этому маркеру его потом признавали виновным в том, что он носитель «испанки» или «девятнадцатого» и упрятывали на карантин – на годы или навсегда – неважно. Или тихо душили, снимая с лица кислородную маску и отдавая ее человеку нового вида или просто человеку побогаче.
Это я тогда ставил диагнозы и за их правильность отвечать на том свете именно мне. На этом, мы ни за что и ни перед кем не отвечаем. На этом свете Бога нет. Не пропущен сюда Бог. Тут другим богам молятся.
Сегодня, во время вселенского панического взрыва, я недоумеваю – прожито немало, но что изменилось за эти долгие годы? Венец природы остался таким же. Он так и не стал другом другому человеку. Под влиянием «девятнадцатого» с человечества потихоньку сползает лак, которым оно крыло свою ржавую танковую поверхность во время скучного затяжного периода без мировых войн для того, чтобы выглядеть поприличнее.
Мне кажется такой длительный период без войн – это период торжества матриархата. Женский период истории общества. Женщины всегда против войн. Убийство, ведь, не является типичным женским преступлением. Их основное преступление – обман мужчин.
И вот под влиянием этого обмана мы, мужчины, стараемся выглядеть получше, и иногда мыть уши, и не вонять солдатскими портянками на весь мир. А если мы не воюем, мы смирные, как овечки. И пытаясь заслужить женскую любовь готовы и на коробки-автомат и на толерантность в различных областях. Агрессивный же образ движения и прогресса женщинами преследуется по закону. По их закону. Тестостероновые всплески героизма тоже никому не нужны в женском мире. Это опасно лишним осознанием себя венцом природы.
Впрочем, пока герои в мире есть. Мало, но есть. Они еще нелогично заражаются, спасая от болезней других, они погибают в боях, при тушениях пожаров, на ликвидациях последствий атомных катастроф, они сажают на кукурузные поля горящие самолеты, наконец… Несть числа затыкаемым ими дырам! Есть герои еще, слава богу!
Они были всегда, во все времена – были совестливы и благородны, тихо и спокойно делали свое дело, и если приходил их час – не задумывались – спасать попавших в беду или нет. Шли и спасали. Не просили ни денег, ни признания, ни льгот с орденами, ничего. Просто пожимали плечами, разводили руками и говорили, а кто же тогда? И шли на кресты, спасая тех, кто не всегда был им другом, а часто спасали тех, кто другом им быть не мог никогда по определению, в силу классовых, моральных или государственных различий. Какая разница! Просто у спасителей всегда превалирует извращенный ген – непреодолимое чувство нравственной вины ¬ им стыдно, что они вот такие целенькие, здоровенькие, им неосознанно хочется поделиться, срезать часть себя и отдать тем, кому сейчас плохо.
Откуда это вечное чувство вины, с которым рождаются такие люди? Некоторые философы утверждают, что такое случается с недолюбленными детьми, уверенными в своих страхах, что с ними можно сделать что угодно. Вот к примеру, наша Родина на протяжении всей своей истории от Рюрика до Вовика крепко недолюбливает людей, имеющих совесть, являющихся цветом нации — необъяснимый парадокс. Они словно Золушки, пасынки, ублюдки, бастарды…
Любимые же «бояре» редко вырастают благодарными, ни черта от них не дождешься, когда призовешь на выручку. Безвозмездные поступки они не совершают, так как в них нет никакой логики. Ведь, совесть-то у любимчиков отсутствует.
Нелюбимые дети всегда готовы на жертву – они осознают, как хрупок и ненадежен мир их семьи, в котором на любовь и прощение от своих родителей рассчитывать просто не приходится. Они не попросят наград и премиальных, им это просто в голову не придет – спасибо, что оставили в покое, не избили и не вышвырнули вон. Их кредо – помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах – и пусть будет что будет …
Всем известно – многочисленные спасаемые, спасаясь, далеко не всегда испытывают к спасителям добрые чувства. Зачем попусту вселять в себя чувство вины? Без него живется проще и понятнее. Да оно и не приживается в душах без такого удобрения, как совесть. Многие называют спасителей так – «эти, специально обученные люди». Как собаки. Обученные. Надрессированные должным образом. Типа они хозяева, а эти обученные манекены им просто должны. Зашибись, какое кредо! И ведь не скажешь, что в нем нет логики.
«Ничего не делай, чтобы не быть виноватым. Не будь виноватым чтобы потом не раскаиваться. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь никогда не ставила задачу – сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место только в музее».
– Резиновые Зины и Роберты, ваша воинствующая философия обывательского созерцания, невмешательства и толерантности со злом достойна быть принятой за государственную религию!
Эпидемия страха. Вот, что нужно властителям. Прекрасная картина недалекого будущего – танк на площади, БТР на перекрестке, глупые военные патрули, не понимающие своей роли, продажные хитрожопые менты и гаишники, отлично знающие свою роль, и оттого шныряющие в поисках дополнительного заработка по дворам и закоулкам, отлавливая и шантажируя на мелкие суммы зазевавшихся Зин, Робертов и неверующих ни во что Фом, окончательно убитый малый и средний бизнес, темные фигуры разбойников, крадущиеся в сумеречных переулках, отсутствие света, воды, продовольствия, повышение статуса гречки, стукачи-соседи, гробы по цене мерседесов, несправедливые суды, уголовная ответственность в семь лет тюрьмы за нахождение на улице без пропуска или за побеги из-под карантина… Страх стать подозреваемым в ереси, страх от непредсказуемости и дикости ограничительных мер и варварских методов их исполнения… Страх непонятно чего и исходящий непонятно вообще от кого. Наверняка, кто-то из властных лиц на местах начнет "по просьбам трудящихся" метить заболевших несмываемой краской или навешивать им на ноги браслеты для уголовников.
Это всё на руку «команчам». Пока мы боремся за жизнь, они могут делать всё что угодно. Закрыв себя от мира и населения, можно больше вообще ничего не бояться и грабить страну совершенно открыто. Массовая гибель по протоколу слабого звена – стариков и инвалидов (и не от вируса даже, а от этого самого страха), поднимет благосостояние властьпредержащих на невиданные высоты и набьет карманы «правильных пацанов» еще больше. Вот и пенсии уже не нужно будет никому платить. Да они никогда не отменят этот свой карантин! Они будут безбожно красть, а нас, под угрозой помещения в карантин, погонят демонстрировать патриотизм и великую любовь к властям, чтобы плотной толпою еще живых людей носить портреты тех самых стариков, которых они или их усатый аналог из прошлого уморили своим «успешным государственным менеджментом». И, кстати, у нас впереди одобрение обнуления. И, сука, попробуй не прийти и не проголосовать правильно – сдохнешь под ведерной капельницей какого-нибудь ебоциллина или скипидара, это уж что будет под рукой. Ну, или сядешь на пару лет – карманные судьи найдут за что. И никакое мировое сообщество и никакие ООН и ЮНЕСКО и никакие Советы Европ, Азий и Антарктид не помогут. Карантин дело тонкое, сугубо внутриполитическое. Он же с одобрения, обосравшегося населения. Это свято.
Мы одобряем свою несвободу ибо не умеем жить свободно. Во веки веков сильная рука и твердый характер (а еще лучше откровенный и непредсказуемый садизм) вождей нам нравились больше, чем их мягкотелая интеллигентская рефлексия. На поверку людям и не нужны никакие конституционные права. Из всех прав человека населению милее всего законные права «отца нации» на введение чрезвычайного положения, обнуление сроков и, самое главное, на правильный подсчет избирательных бюллетеней своего сговорчивого электората. Ибо, а кто тогда, если не так? Впереди «карантинные выходные». Вот там и порепетируем, как всем нам жить дальше.
«Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина - обязанность государства».
Прощай, высшая ценность! Да здравствует карантин во веки веков! Аминь!
Осторожно, граждане! Двери закрываются, память обнуляется…
***
Оставить комментарий