Что-то пошло не так

Что-то пошло не так
Смартфон, сука, добавляет дегтя в угрюмую действительность. Не справляется с дешевым интернетом и тупит по-черному. Крутит свой кружочек бесконечно-безнадежно, потом отчаявшись открыть страничку, выдает перл: «Что-то пошло не так» или еще, бля, чуднее ляпает – «Упсс…».
Да знаю я, что всё не так! Знаю, что всё у меня упсс… Через жопу. Жизнь вообще не та. Чужая и неудобная, как одежда с чужих плеч – постоянно чувствуешь – не мое это, не мое, ну, не мое и все… Ботинки жмут, яйца вечно поправлять приходится, жопа провисла и на спине горб. Тут торчит, там давит, а здеся порвано. Все какое-то чмошное, старорежимное что ли, воняет чем-то – или бомжом или иными пролетарскими притираниями… Ходишь как слегка обоссанный и мечтаешь только об одном – дойти до дома, и там переодеться в «свое» или хотя бы забежать в боле-мене нормальный магазин и срочно зашопиться там тем, что носить хочется, а не то что приходится.
Шиш. Никаких магазинов не попадается, а от дома, такое ощущение, забрел так далеко, что воротиться назад уже никакой возможности нет. Ходишь по земле дурак-дураком – небритый, в клоунском послевоенном костюме с ватными плечами, в грязной «алкоголичке» и необъятных семейных трусах от Вооруженных сил. Трусы красятся синим, а вата в плечах вылезает сквозь подкладку. На груди – синий поплавок с облупившейся эмалью и знак «Победитель соцсоревнования 198 (стерто) года», а из кармашка торчит уголок поношенного детского носочка.
Все смотрят и все всё понимают. В основном взгляды молодые – злые, недоверчивые, надменные. Типа – чё вырядился как урод, ходишь тут, воняешь, поганишь ауру благополучия, иди работай лучше сторожем, а еще лучше сдохни где-нибудь с глаз долой… Редкий прохожий посмотрит понимающе – в основном это такие же седые бедолаги в чужих обносках. «Не свой» костюм видно сразу – он есть печать духовной нищеты и глубокого падения в жизненные анналы.
Бродяга. Бродяга, блудящий в поисках лучшей доли, потерявший из виду собственный дом, прибивавшийся к кому-то систематически, да так и не приросший… Неоднократно избитый, изгнанный и обобранный до нитки. Не помогают ни мольбы, ни подарки, ни заискивающая поза… И вот теперь чужая одежда стала как своя, тесные сапоги разносились по ноге, а грязный носочек из кармана вытирает сопли ностальгии не хуже, чем накрахмаленный носовой платок. Привык.
Злая молодежь нам ничего не прощает. Она, как Москва, слезам не верит. Ей некогда слушать. Не мешайте ей жить. Нытье морщинистых мачей и герлиц – как смердящая внутри организма изжога. После вынужденного общения с ними молодость жаждет проблеваться едкой кислотой с остатками непереваренной пищи и, чтобы никогда больше и ни с кем больше – к грёбаной матери!!! Мы не желаем знать какими мы станем через четверть века.
– Закройте же рот! Чем вы, суки, вечно недовольны? Рефлексирующие пердуны-интеллигенты. Подумаешь, родной дом потеряли. Все теряют. Гнездо вещь временная – сами знаете. Закон такой – вывели птички птенцов – и летите, голуби, на хер, летите! Строить другое гнездо, выводить птенцов или кукушат, выпихивать их вон и забывать, что сами когда-то были птенцами. Не мешайте юным и сексуально активным вершить судьбы мира!
Такова безжалостная круговерть смысла жизни. Успеть за короткий срок сварганить все возможное и подчас все невозможное. И исчезнуть в небытие, оставив после себя лишь обрывки мутных воспоминаний о своем светлом образе в чужих, занятых только собою, головах остального человечества. В головах людей, повстречавшихся нам на пути, и пока еще живых.
Эти воспоминания о нас, впрочем, не наши вовсе. Мы в них такие неправильные, такие неузнаваемые, такие чудовищно извращенные и изогнутые под углами чужой морали, психики и отношения к жизни, что если бы мертвецы смогли узнать какие кадры из их сериалов остались на покинутой ими земле, они бы крутились в своих урнах и деревянных коробках, как шашлыки в огне, они бы грызли гвозди гробов от отчаяния и осознания, что так и остались никем не понятые и что все зазря. Зря – это всегда очень обидно.
А думали ведь – живем ради памяти о нас, пока память о нас жива –мы живы и… т.п. Тьфу! Да разве мы отдаем себе отчет, что это будет за память? И на кой хер такая вот память о нас нужна? Мы– идиоты, придумывающие себе смыслы жизней – в детях-внуках, в городах-домах, в тоннах добытой руды, в тысячах сбитых комаров, в сотнях написанных полотен или сотках вскопанной земли…
Разве смысл всего в памяти о нас? Чушь. Нет в этом никакого смысла. Всё неумолимо спешит вперед и стремится нас поскорее позабыть. Или переврать наши портреты в угоду веяниям своего времени. Ведь, никто из потомков не имеет представления о том каким было наше время и почему мы жили так-то и так-то и получились вот такими… Да и зачем это им, собственно?
С другой стороны, воспоминания, пусть и искаженные держат человека в жизни. Пока он жив, живы и его воспоминания. К закату его жизни они, вообще, толпами выходят из тени и умоляют: «Не уходи! Не убивай нас! У нас же никого нет, кроме тебя!». И хоть сам он в отчаяньи, и устал до смерти, и хочется бросить все, но они-то еще больше его устали и отчаялись. Они все молят и молят: «Не убивай нас! Вызови нас к себе снова, и мы придем под бой курантов!» – и зазвенит мелодичный хрустальный смех, и оживут фигуры, и совершат свои механические поклоны и реверансы, и поплывут перед человеком дорогие лица, воскресшие, живые, только чуть бледней и расплывчатее, чем прежде – вот они перед лицом и все молят, молят, как неприкаянные привидения: «Не убивай нас! Мы живы только в тебе!» Как же им отказать? И как их выдержать?
Неужели я – пших? Пших. Чих. Плевок. Выдох изжоги. Дуновение времени и пространства. Случайность. Закономерная случайность. Ибо гнездо кто-то уже свил и птенец должен был появиться на свет. Это не обсуждалось со мною. Инстинкт быстрого выполнения поставленной задачи. «Прилетаем с юга–гнездо–птенцы–летим на юг». Все должно идти и проходит только по этой схеме.
Вот он ад. Знать наверняка, на сто процентов точно, что ничего нет – никаких адов и раёв, никаких, мать их, душ, никаких продолжений от справедливых богов-судей, никаких вторых серий, третьих актов и дополнительных пенальти. Конец фильма. Конец романа. Конец матча за звание. Безапелляционный. Ноль и пустота в степени «бесконечность».
Тебя когда-то не было вовсе и тебя когда-то не станет совсем. Жизнь – промежуток между двумя этими состояниями. Между этими вовсе и совсем. Промежуток, появляющийся согласно требований вышеупомянутой «гнездовой» схемы. По закону, которого мы не знаем и узнать никогда не сможем. По чьему-то, но никогда по твоему желанию.
Что-то пошло не так сразу после рождения, о котором мы не просили и о котором не имели ни малейшего представления. Глотнув отравленного воздуха акушерско-гинекологического отделения, мы заорали благим матом и сразу всё пошло не так. Мы заверещали от того, что недовольны этой жизнью, от того, что мы против, не понимая почему и не умея объяснить – а что же тут неправильно. Просто знали. Просто знаем и сейчас. Начнем умирать – тоже будем знать. Не то. Не так. Чужие трусы и вытянутая алкоголичка, под чужим пиджаком с фальшивым знаком от СССР.
Мама! Зачем ты так со мной? Я же мог стать таким хорошим неродившимся мальчиком. Тем, о котором мечтают все будущие мамы. Будущим отличником, семьянином, отцом-основателем, победителем соцсоревнования… Ангелочком. Мама! Зачем я не остался твоей мечтой? Остался бы – может и ты была бы сейчас жива.
Я не прожил ни одного дня без ощущения, что мир, в котором живу – неправильный и не совсем реальный. Я ни разу не порадовался чему-нибудь от всей души. Каждая новая «радость» приносила лишь новые проблемы и ставила новые задачи. И сегодня мне уже не по силам тащить их на своем горбу.
Старею. Другого слова подобрать не получается. Смерть уже не кажется чем-то невозможным, как в тридцать-сорок лет. Нет. Теперь ты точно знаешь, что смерть придет. Неизвестно лишь как и когда. Но уже отчетливо ясно, что она неизбежна. Варианты ее разнообразны и они уже не вызывают нервного стресса. Они просто обсуждаются – внутри ли себя, со сверстниками ли… Самые популярные – рак, инсульт и инфаркт. Менее популярны и экзотичны – смерть в кювете, в море, при пожаре и на темной улице от тяжкого телесного повреждения со следами воздействия тупого твердого предмета в области волосистой части головы. А еще можно просто повеситься, что весьма часто приходит мне в голову и уже не вызывает отвращения и стыда, как раньше.
Мне уже многое не стыдно. Стыд, который, в общем-то, и выстроил всю мою жизнь, волшебным образом растворяется в пространстве и времени. Праведность и святость исчезают из списка заявленных на остаток жизни целей. Стирается клинопись, буквицы, цифирь и барельефы. Зачем быть праведником, если праведность новому миру совершенно не требуется и тут главенствуют иные законы и иные герои? А загробной жизни, как известно, нет вовсе.
Так, какого ж хрена, этот выпендреж, эти нимбы, белые одежды, эти елейные речи о любви к ближнему, самопожертвование и подставление щек? Ни для какого. В почете по прежнему вожди-мостостроители, святые нефтяники, несвятые церковные иерархи, а также коррумпированные начальники разношерстных управлений по борьбе с коррупцией.
И то верно. Раз нет никаких врат в царствие небесное, так зачем притворяться ангелами?
Верблюды мы обыкновенные – дву- и одно-горбые, бактрианы и дромадеры, те самые, что мучительно протискиваются в игольное ушко несуществующих райских врат многие тысячи лет, стараясь опровергнуть аксиому Спасителя. Но опровергнуть ее нельзя. Однако, протечь туда уж очень хочется. Вернее, вытечь к херам собачьим отсюда. Почему? Да потому что нехорошо тут у нас, неправильно. Не наше все. Убежать бы отсюда во второй том «Мертвых душ», да где тот Гоголь?
Всё когда-то пошло как-то не так. И пришло вот…
***
Оставить комментарий