Такахули

Новогодняя неделя. Пью шестой день – провожаю старый год.
В старом я бросил курить.
Это же праздник – разом отрублено сорок лет непрерывного стажа активного курильщика. Сорок лет бездумной порчи собственного здоровья.
И что? Да ничего. Бросил и бросил. Безрадостно, скучно и даже без борьбы. Не мучаясь и не страдая. Без собственных восторгов и восторгов близких. Просто взял и бросил в один день. И день этот не стал прекрасным. И день за этим днем, и месяц, и год. Ничто прекрасным так и не стало. Все как было, так и осталось – никаким. Потому что «никак и никакая» это основные термины используемые для определения оценки моей современной жизни.
С каждым годом елка в моем доме все больше. В этом году – аж, два сорок. Игрушки все красивее, гирлянды все ярче. Но с каждым годом праздник Нового года все меньше и меньше будоражит мои нервы и ожидающую чуда душу. Никак не получается поймать новогоднее настроение. Праздник совершенно не удается.
Стыдно сказать, но в этом году я даже не помню – а был ли президент со своим «мы с вами» и бой кремлевских курантов. Просто нажрался до двенадцати в хлам. Зачем? Может, чтобы не видеть ничего и не участвовать ни в чем? Да, я стоял с бокалом у тарелки с оливье и говорил «вечнозеленые» слова о том, что в новом году все будет прекрасно. И поздравлял и желал и поднимал тост. И всем казалось – я незыблем – есть, был и всегда буду. Но меня не было. Вернее, я был никаким. Картонный манекен знакомого человека с шевелящейся челюстью. Этого никто не заметил – только я.
Я тут подумал – не может все вокруг быть никаким. Мир же ни в чем не виноват. Он вообще никогда и ни в чем не виноват. Никакой это я. Такой вот – похожий на пустую бутылку из-под водки «Белуга» под столом или на помятый пластиковый стаканчик наколотый на ветку шиповника. Позади – память о роскошном банкете в ресторане или о веселом пикнике на горе Колдун, а в перспективе только мусорная куча, и это в самом лучшем случае.
Я никакой. Ни любви во мне, ни любви ко мне. Зараженный всеобщей нелюбовью. Нелюбовь – это любовь для порядка или для вида. Любовь «как бы», типа «так положено». Псевдо-любовь – как безнадежное пожатие плечами под блюдо с грузинским названием «такахули». Фуфло из генно-модифицированной сои, или, того хуже, из ядовитого китайского пластика.
Ненастоящее? Ну и что! Живем не хуже. Все так. Нелюбовь? А разве есть она – эта ваша любовь? Никогда не видели. Задерживаем взгляд на чужом лице или слух на чужом слове самый максимум на четыре секунды. И отворачиваемся с диагнозом «не интересно». Как можно полюбить другого человека за четыре секунды? Мы и не любим. Пустым прожить легче – груз не тянет и живот не пучит. Зачем же заполняться? Нам все ясно и без углубленного анализа. Проникать и проникаться – слишком надсадно, да и затратно. А если часто тратить, то баланс существования будет трудно удержать.
И я в своей нелюбви существую, как оболочка. Внутри ничего нет. Энергетически я не излучаю ни длинных, ни коротких, ни даже ультракоротких волн. От меня не исходит свет и температура моего тела ниже стандартной. Впадение в спасительный анабиоз. Равномерное покрытие души и тела лаком футляра или перламутром раковины. Лечь на дно, не излучать волн и стараться не принимать лишних чужих излучений. Быть равнодушным и зациклиться только на себе.
Равнодушие. Полное и безоговорочное равнодушие царят вокруг. Интересная мысль из какого-то кино: в чужом городе ты видишь всех, а тебя не видит никто. Как точно!
Так уж вышло, что я живу в чужом населенном пункте. Тут меня никто не видит. Сначала мне это нравилось, а теперь нет. Равнодушие и безразличие убивают точно также как ненависть или злоба, как домогательства, как попытки выдоить человека всего без остатка, затащить в нерешаемые проблемы или повесить на него чувство никогда не искупаемой вины.
Я чужой. Населению моего города нет до меня никакого дела. Оно действительно не видит меня, потому что энергетически я – нуль, пустое место. Горожане различают мой абрис глазами, но эфирно не чувствуют моих волн. А может, моя и без того слабая футлярная энергетика имеет какую-то другую, нежели у них, основу? Ну, есть же жизнь белковая, а есть, как говорят ученые, жизнь кремниевая, графитовая или метановая… Мы с моим городом просто безопасно сосуществуем.
Безопасность! Вот оно – главное слово современности. Спасите наши жопы! Мы не верим в бессмертие душ – только в жопы. А у жопы нет такого слова «любовь». Жопа и говорить-то не умеет. Любовь жопе однозначно помеха.
Недавно пробовал устриц. Не моё. Сами по себе они – морепродуктивное говно (я больше по мясу), но поразили раковины – огромные и каменные. Похожие на куски древней породы. Моллюски скрылись от чужих поползновений под броней. Мне б такую раковину. Я бы открывал ее только когда это нужно мне, а не тогда, когда угодно иным организмам. И варился бы там, в своем соусе, на радость гурманам-французам. Но раковины мне бог не дал – я варюсь в мировом соку, в соку моей страны, в соку моего неласкового города. И то, что сварилось и было подано на стол, никому радости не принесло. Безвкусный пластилин и, сомневаюсь, что полезный.
Потому что нелюбовь.
Нелюбовь сквозит во всем. И напрасно нелюбящие и безответно нелюбимые талдычат про идеалы и идеальных, а также про то, что никто в мире им не соответствует. Врут. Идеалы приходят ко всем, да только почему-то люди от них бегут, не веря в их реальность и пугаясь дальнейшей расплаты за выданное по запросу счастье. Идеальных отталкивают еще и для того, чтобы их присутствие не раскачивало лодку и не мешало плыть по ровной глади знакомого до боли болота.
Любовь дело очень тонкое и очень опасное. Опасность? Ахтунг!!! Ни за что! Безопасность – вот наше кредо (см. выше).
Всеобщая нелюбовь всех ко всем. Все всем мешают жить. Родители – детям, дети – воспитателям, женщины – мужчинам, мужья – женам, депутаты – электорату, а подчиненные – начальникам всех мастей, воры и убийцы – потерпевшим, а потерпевшие – ментам, гаишники – эти гомосеки вообще мешают жить всем подряд…
Несть числа мешающим нам жить! Имя им легион.
Так, может и вправду – не любить? Никого и никогда?
А как же бог, о котором так долго нам гундосят бородатые дяденьки в странно расшитых парчовых одеяниях древних жрецов, хронически осеняющие нас крестными знамениями и даже кропящие водою наши неверующие лбы? Есть этот жреческий бог или нет? Если есть – то почему такая нелюбовь у его чад?
Веками вколачивается в наше сознание – любите, любите, любите, суки, друг друга!!! Любите ур-роды! Ни хре-на…
Ничего не сдвинулось даже на микрон. Чем нас больше, чем мы высокоморальнее, нравственнее, чем выше уровень нашего образования и благосостояния, тем больше мы ненавидим друг друга. Чем настойчивее нам долдонят о необходимости всеобщей любви и всепрощения, тем острее в нас желание ударить кулаком по первой подвернувшейся щеке, причем щеке не ударившего нас, а так просто – мимо проходила. Чем качественнее уровень нашей толерантности и гуманизма, тем толще наши бомбы и ракеты, обильно падающие на головы тех, кого мы вынуждены терпеть, чтобы выглядеть толерантными. Чем заоблачнее уровень просвещенной демократии в отдельно взятой державе, тем выше уровень оснащения пыточных камер, психушек и концлагерей, выше научный уровень пожизненной дискредитации и умерщвления неугодных лиц. Чем более сказочных высот достигают романтизм, сентиментальность и любовь к своим чадам, сквозящие в глазах наших 86-процентных вождей, тем больше миллионов их «великой и богоизбранной нации» потом разбрасывает свои кишки на полях безумных сражений не ясно чего во имя.
Нелюбовь преследует нас. Она идет не по пятам за нами – она идет рядом, цепко ухватившись под руку. Из года в год, из века в век, нарезая круги длинною в тысячи лет. И никогда мы не сумеем отцепиться от этого крепкого супружеского захвата. Не потому, что у нас нет для этого сил. Нет. Просто так нам гораздо проще – не любить. Ведь, безнаказанно ударить или оскорбить всегда гораздо проще, нежели защитить, помочь и пожалеть.
А может не в этом дело? Может мы просто любить не умеем? И никто нас не этому не учит. Люди пытаются сами себя научить любить. Но как? Они же просто не умеют этого. Все их попытки заведомо провальны. Вся эта тысячелетняя эпопея со жрецами и книгами, полными псевдо-мудрых изречений не работает. Не умеющий любить человек не может научить другого не умеющего любить человека. Двоечник двоечника научить основам атомной физики не способен. Обучать школяров должен учитель. Может быть это дело самого бога? Он же единственный взрослый среди нас.
Да где он, бог-то? Такое ощущение, что наш боженька – это учитель труда. Именно труд долго делал из обезьяны человека. Труд – первый наш предмет и похоже мы на нем застряли. Учитель труда раскодировался и ушел в запой. Ему не до нас. У него сухо во рту и не поворачивается распухший язык. Пока он мается с похмелья, мы вынуждены денно и нощно сколачивать косоногие табуретки, распиливать их обратно и бесконечно ссориться, укоряя друг друга киянками по безмозглым башкам из-за нехватки гвоздей или краски.
О какой такой любви идет речь? Мы застряли на труде. Мы не посещали занятий по культуре, искусству, музыке, гуманизму, красоте и гармонии. Мы что-то слышали о них, но о чем эти науки – нам не известно.
Есть шанс, что мы перебьем друг друга, так и не дождавшись полного протрезвления учителя. Киянки наши все тяжелее, а нелюбви все больше.
Пью шесть дней. Жду седьмого. Пожимаю плечами и развожу руками. Такахули.
***
Оставить комментарий