• Макошь
  • Опубликовано: 31.05.06 12:51
  • Комментарии: 32 (59)
  • Прочитали раз: 1736
  • Рейтинг: 10.00 (голосов: 1)
    Голосую
О произведении:
Жанр: Лирика
Форма: Сборник

Над садом. Поэтовое (цикл)

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:











  • Цвет фона
  • Цвет текста
Муз

У нормальных поэтов имеются дивные Музы,
у меня же завёлся ехидный насмешливый Муз.
Он является ночью в холщовой поношенной блузе,
мол, обузу желаешь? Как будто мне мало обуз…

Ироничен и едок, смешной разухабистый гаер,
он герой не романа, наверно, вообще не герой.
Ясно дело – москаль!
Он чудной новощукинский фраер,
нелиричный бродяга, непафосный парень такой.

Я кричу: «Доходяга! Не хватит ли мучить гитару?
Ну, подкинь хоть бы строчку
о трепетной чистой любви!»
Оботрёт он подошвы о скатерть мою из муара,
подмигнёт мне скептично: «Такая твоя селяви!»

Как махнёт с локотка из графина кровавейшей мэри
и закусит черняшкой, и скажет совсем невпопад:
«Полно хныкать, старуха,
слезам во престольной не верят.
А давай-ка сварганим шикарный с тобой листопад!

Мы пройдёмся вдвоём
по хрустальной раскольности ночи,
ты потом к бородатому ляжешь под тёплый бочок.
И вот здесь мы поставим тропинку тугих многоточий.
Остальное – за кадром. Не будем. И хватит. Молчок!»


На лицо упала прядь...

на лицо упала прядь
не поправила
все стихи мои опять
не по правилам

не по правилам живу,
не по прописям
вечерами де-жа-вю
в косы проседью

кем бы кто меня ни счёл –
всё же выстою
вон волна качает чёлн
возле пристани

веры тонкая парча
покоробится –
тихо встанет у плеча
Богородица

Методическое пособие для домохозяек по написанию стихов

Если вы порой ночною зудом мучитесь душевным,
и на скомканной постели не заснуть вам до зари –
то вставайте и идите потихонечку на кухню,
где нахально тараканы веселятся на столе.

Заварив покрепче кофе – пейте три стакана кряду,
на четвёртом ощутите вы в мозгах своих щелчок.
Это значит – вы готовы. Доставайте сразу ручку,
лист бумаги, сигареты и пишите строчки три.

А потом, понюхав кактус, на луну вы повздыхайте –
и тотчас стихотворенье вдруг напишется само.
И душою облегчившись, в туалет сходив три раза,
(столько кофе ведь не шутка!), вы уснёте без забот.

Можно действовать иначе (тоже верная метода):
если утром отчего-то головы вам не поднять
и на сердце что-то тошно – вы рукой своей дрожащей
дотянитесь до тетрадки, что на столике лежит,

и скорее опишите, на подушках душных лёжа,
все видения ночные, не забыв зарифмовать.
И минут так через тридцать сразу двух убьёте зайцев,
потому что, как прочтёте – обязательно стошнит.

Ох, уж эти мне поэты...

Ох уж эти мне поэты
с их тоской бездонных глаз
и каурового цвета
бьющий крыльями Пегас.

Как чудят подлунным светом
эти музы по ночам,
и поэты, как кометы,
прогорают сгоряча.

Ох уж эти мне поэты.
На строке – как на игле.
Бродят где-то до рассвета
среди липовых аллей.

Как лимоны для текилы,
солят ночи на руке
и к поэтовой могиле
прилетают налегке.

А ты-то что
«Графо-ман – человек, понявший только графическую сущность слова» (Руслан Навроцкий)

А ты-то что, изкоживон-мастак,
мучитель смысла буквосочетаний,
искатель околоточных скитаний,
какой рожон тебя в ночи растак?

И где, скажи, твой чёрный человек,
кладущий на плечо свою десницу?
Нашёл бы лучше сочную девицу
и закатился в стог на целый век.

Но ты писуешь буковки в строку,
сливая на бумагу жидкой струйкой,
и в этих начертаниях ни струнки,
а только блёклый клёкот на току.

Маргаритовое

Говорите, мадам, говорите.
Дескать, всё от души и задаром.
А могли бы Вы стать Маргаритой,
будь Ваш Мастер простым кочегаром?

Если б он, не овеянный славой
ни в теперешнем и ни в грядущем
в кочегарке бухал на халяву
с привокзальным дамьём вездесущим?

Но Ваш Мастер, поэт и художник,
так же пьёт и гуляет налево,
Вы же терпите мерзкую рожу
и капризы, и пьянки, и девок.

Говорите, служенье таланту?
Говорите, он так беззащитен?
Вы и в муках, мадам, элегантны.
Говорите, мадам, говорите…

Любите поэта

Любите поэта, а то загрустит и зачахнет,
запьёт, заблажит, прогуляет последний целковый,
с пустым чемоданом отправится в бухту Барахты
и будет искать сердолики в печали бедовой.

Любите поэта, поэт без любви – это нонсенс.
Он очень ранимый и, словно дитя, беззащитен.
Он просто свихнётся, себя не истратив до донца.
Любите поэта. Хотя бы немного любите.

Поэтовое

Стихи родятся не от смысла,
они поются от печали,
как на плечах ветла качает
ковши на звёздном коромысле,
как тонко сыплются в ладони
песчинки звуков и видений,
как льётся свет из глаз оленьих
и каплет дождь на подоконник.

Стихи поются не от мысли,
они рождаются от боли,
от полуночного «Доколе?!»
и с кровью смешанного виски,
когда ты в позе эмбриона
лежишь под белой простынёю
и, зубы сжав, под крик вороний
тихонько стонешь.

Если пишут стихи…

Если пишут стихи
люди
и друг друга в ночи
будят,
значит, мы при любви
будем,
и нам это пойдёт
в прок:
к нам слетятся с небес
музы, -
распахнув на груди
блузы,
мы такие споём
блюзы
и сыграем такой
рок!

На печали ночей
лягут
Гамаюновых снов
блага, -
и, как влага лесных
ягод, -
спелых слов на губах
вкус.
И, хоть ягодный путь
труден,
гамаюново нам –
будет,
если пишут стихи
люди
и целуют своих
муз.

Морошка

Мои стихи не водка,
их залпом пить нельзя,
я медленной походкой
иду, в ночи скользя.

Мне ваших душ пароли
не взламывать тайком, -
волос коснусь, не боле,
единственным крылом.

Быть может, понарошку,
а может, наяву,
я лунною дорожкой
на лодке уплыву.

Вы утром у окошка
спохватитесь – как знать? –
морок моих морошку
по ягодке читать.

Закатное

А знаешь, мне всё-таки хочется к морю.
Смотреть бы на волн кружевные барашки
с печальной улыбкой и тайной во взоре
и шляться по пляжу в цветастой рубашке.

Там вечер дрожит в увертюре магнолий,
и вспорото небо закатом, как бритвой,
но нет почему-то ни страха, ни боли,
а только одни кроветворные рифмы

и ритмы цикад в аромате зелёном,
песок и вода – сердолик с хризопразом.
Там Бог бережёт даже небережёных
и, может, за мной приглядел бы вполглаза.

Сплела б на макушку лавровый веночек,
себя возомнив победителем жизни.
А впрочем, не будем об этаком к ночи.
Вот бритва, вот неба московского очи,
а скоро и рифмы закатные брызнут.

Не потому что этого хочу

Не потому что этого хочу,
а просто точно знаю: неизбежны
тот день и час, когда умолкнет нежность,
предоставляя место палачу.

Меня сведут на шаткий эшафот,
где на дощатых вымокших ступенях
я поскользнусь и, занозив колени,
вдруг упаду на свой большой живот

и выкину ребёнка в никуда
на злобу тьмы и на забаву черни,
но ты ему навеки будешь верным,
и ты его полюбишь навсегда…

Кредо

Моё кредо – простым крестом
(что поделать, такое кредо),
чистым – кредо моё – листом,
что своей белизною предан
мне-поэтке, мне-суке, мне,
не пером по нему скрипящей.
Погляди, как в моём огне
даже Феникс глаза таращит,
но в ожогах моих тревог
обретёт оперенье строк.

Там

Я ухожу туда, где нет ничьей вины,
где даже я – представь – ни в чём не виновата.
Там в окружении ажурной старины
на травы листья упадают, как солдаты,
не пережившие коварства быстрых дур
и равнодушного сомнения потомков,
и я, конечно, в эти травы упаду,
в руке листы своих стихов послушно скомкав.

Триглав

Я не звала, а ты уж тут как тут,
до закадычности заклятый финист.
Мой слабый дух тебя из боя вынес
и оживил,
но за тобой идут
твои подружки Мара и Макошь,
с косой - одна,
с веретеном – другая,
а ты, меня от них не сберегая,
обеих, взяв за талии, ведёшь.
И среди вас, умелых и рукастых,
я – маленький зелёный головастик…

Лавровое

Венок из лавра? О! Лавровый лист
мне пригодится разве что для супа.
Мне больше подошли б метла и ступа,
как говорит знакомый гитарист.

Возьми себе. Считай, что повезло.
Носи его на совесть и на славу,
на счастье, на здоровье, на забаву,
а мне, ей богу, он натрёт чело.

Однажды уж вручали мне такой,
из лоха серебристого сплетённый, -
ношу и не считаю моветоном:
я в нём, представь себе, сама собой.

Подчёркивая мой сермяжный дар
и норов неоправданно-колючий,
он кожу рвёт на лбу, и этим учит,
как учит дерева лесной пожар:

сгорев до черноты своих ночей,
они потом согреют чьи-то печи,
их языков оранжевые речи
зажгут свечу, которой нет светлей.

Автору

Ты автор, значит – бог, тебе и глину в руки,
тебе и шило в бок, и лавры на чело,
ты автор, значит, мог слова лепить из муки
и под спагетти строк в нутро вливать мерло.

Ты автор, значит – чёрт в тебе сидит по праву,
прочнее, чем самшит, в расширенном зрачке.
Тебе предъявят счёт за льстивую отраву
и, если не стошнит, ты будешь на крючке.

Ты автор, значит – а) тебе и крест на плечи.
Ты автор, значит – б) тебе рога и хвост.
К тебе идут – читать, порочить и перечить
и на твоей трубе играть сонаты звёзд.

Ты автор, значит – Лель тебе в твои апрели,
Ярило над окном, а у плеча Макошь,
Усладу на постель и в сердце – менестреля.
Ты это всё потом оценишь и поймёшь.

Нет истин, кроме прописных

Нет истин, кроме прописных,
и как ни бейся до ломоты,
упрёшься в старые ворота:
нет истин, кроме прописных.

И губки, детка, не криви,
иные, мол, почили в бозе:
не мёрзнут слёзы на морозе
у храма Спаса на крови.

И от письмён на бересте
ещё сбивается дыханье.
И пахнут горькими духами
стихи поэта на листе.

Читая тебя

Скажи мне о себе, мой друг зеленоокий,
и, ощутив твои дыхание и пульс,
всмотрюсь в твои зрачки, в твои ночные строки
и сочиню для них осенний тёплый блюз.

Я вчувствуюсь в тебя до дрожи тонкой кожи,
я вслушаюсь в тебя до влаги на губе,
приму в тебе и то, что ты принять не можешь, -
не надо о других, скажи мне о себе.

Я издамся

Я издамся в переплёте перекрёстков
на страницах пожелтевших переулков,
чтоб меня старинный город разношёрстный
перелистывал на утренних прогулках.

Просто сдамся поцелуйным подворотням,
каждой башенке и каждой колокольне,
и до строчки, той, что нету подноготней,
прочитаюсь поперечно и продольно.

Это лучше, чем лежать на антресолях,
где пылятся позабытые поэты.
Я хочу до каждой доремифасоли
быть осенним этим городом пропетой.

Адамоворёберное

Ей свиристели серебрят
бесстыдность уст.
Она Адамова ребра
прощальный хруст.

Ты говоришь, она - в запрет,
вразнос, вразрез,
она, смеясь, ответит: "Нет",
подумав: "Yes!"

Она тобой не спасена:
твой путь смолист.
Тебе – на ветер семена,
а ей – на лист.

Ты думал, слёз её секрет –
каприз, пустяк,
и потому она – поэт,
а ты – дурак.

Москва. Ноябрь

Москва. Ноябрь.
Унылая пора,
а вовсе не очей очарованье.
Лежать, закутав ноги, на диване
и размышлять об остроте пера –
не хочется, не время, недосуг.
Но вот – рука к перу, перо к бумаге, -
и сыплются слова,
просты и наги –
ломая немоты корявый сук –
хрустит перо,
ему и невдомёк,
о чём дрожит рука в осенний вечер,
зачем она извечный бисер мечет.
Чтоб растоптать его однажды мог
глумливый шут с лицом нетопыря
или собрать поэт в свою котомку?
Поёт перо, настроенное тонко.
Москва. Ноябрь.
Прекрасная пора…

Капли

1.
- Иди и смотри: на реке расцвели камыши,
и волны речные, как вздохи, смотри же скорей!
- А там над водою, прозрачней умершей души,
не лик ли Офелии, лилии белой белей?

- Гляди: поднимается пар от дубовых корней,
а крону пронзают зарницы, - любой бы ослеп.
- Но что там за стаи летают, вороньих черней,
и перья бросают, и смотрят угрюмо вослед?

- Ах, как золотится венок на твоей голове,
а значит, тебе не придётся любви миновать.
- А кто за спиною, не чёрный ли мой человек?
Зачем ты привёл мне того, кто во всём виноват?

С дубовых ветвей опадает листва на глаза
и медно звенит о моей горемычной судьбе…
- Да я ведь другое старался тебе показать,
а ты - как во сне - о себе, о себе, о себе…

2.
- А каждый пишет только о себе,
и каждый только о себе читает.
К чему тогда ночные причитанья
«судьба-судьбы-судьбою-о-судьбе»?

Пустой мираж. Грустит печальный бог
посконных истин, и бунтарский дух твой -
всего лишь забарахтанная бухта,
где б ты себе своё барахтать мог.

О чём? Зачем? Мука извечных мук.
А есть одна лишь истина простая:
встречать в начале марта птичьи стаи
и провожать по осени на юг.

3.
Хотелось откровений и пророчеств,
но снова настигают в подворотнях
дождями набормоченные строчки, -
с души воротит, -

и прячешься в мансардовые ниши,
но капли проникают даже в щели,
стекают по тебе на лист и пишут
тебе прощенье.

Фонарный столб

Вот, представьте, фонарный столб
возле дома стоит, как столп,
сонмы тусклых ослепших толп
светом метит.

Подпирая его плечом,
отпираю судьбу ключом,
от плеча столбу горячо –
вот и светит...


Вслед ноябрю

И снова ноябрёвая пора
трёхцветной кошкой льнёт к моим ладоням,
и жёлтые глаза её бездонны,
как наше невозвратное "вчера".
Черней чернил вороны во дворе
расставили на клёнах многоточья,
и смотрят их насмешливые очи
на то, как, словно шапка на воре,
горит листва, слетевшая с дерев,
не гаснет под осенним снегом редким,
и с ней горят стихи одной поэтки,
которые читались нараспев…
Cвидетельство о публикации 69338 © Макошь 31.05.06 12:51

Издания, в которых опубликовано произведение: