• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Мемуары
Форма: Сборник
Глазами журналиста и актера - так я назвал свой скромный печатный труд, не претендующий на что-то большое, ответственное, сложное. Рассказываю, как умею о том, что я сам видел, пережил, чему во многом был свидетелем, что рассказали очевидцы Если о ливонской, шведской Нарве есть исторические записи, архивные документы, то о более поздней Нарве, я имею в виду период времени с 1919 по 1940 г.г., сохранилась лишь устная молва, да разрозненные подшивки старых газет хранятся в газетных фондах некоторых библиотек. С каждым годом из памяти исчезает многое, что было характерным для того времени. Все меньше остается свидетелей минувших лет. Старых нарвитян осталось всего несколько десятков. А ведь, по правде сказать, много было интересного, поучительного на сегодняшний день, о чем умолчать нельзя. Небольшой двадцатилетний отрезок времени жизни Нарвы тоже история, ее обязательно надо знать.

С.В. Рацевич. Глазами журналиста и актера (Из виденного и пережитого) Том 1-й, Часть 1-я

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

  
  

С.В. Рацевич

Глазами журналиста и актера

(Из виденного и пережитого)

Том 1-й, Часть 1-я

  
   Гдов - Петербург - Нарва.
  
   Детство свое помню неважно. Сохранились в памяти только отдельные эпизоды, больше те, о которых рассказывала мать.
   Мое появление на свет произошло 20 августа 1903 году в захудалом уездном городишке Гдове на берегу Чудского озера, где был расквартирован пехотный полк, в котором военным врачом служил мой отец. Вскоре отца перевели в Петербург и мы втроем переехали в столицу. Разразилась Русско-Японская война. Отца мобилизовали и вместе с лазаретом отправили в Порт-Артур, где он и погиб.
   Мы остались вдвоем. До февральской революции мать не знала материальных затруднений. Получала пенсию за погибшего мужа, пособие на мое воспитание, имела свои скромные сбережения. Любила путешествовать. Вместе со мной бывала в Москве, Киеве, Варшаве, Риге. Летом отдыхала в Крыму и на Кавказе. Осенью ежегодно навещала своего дальнего родственника Августа Раубера, известного анатома и хирурга, профессора Дерптского университета г. Дерпте (ныне Тарту). Одну из этих поездок я хорошо запомнил.
   В уютной гостиной профессора собрались его друзья. Приятное тепло разливалось от горевшего камина. Все внимательно слушали игру на скрипке профессора А. Раубера. Ему аккомпанировала моя мама, окончившая консерваторию в Варшаве.
  
   ------------------------------------------------""------------------------------------------------
  
   В 1796 год, после смерти Екатерины 11, возникло ведомство, осуществлявшее руководство гимназиями, закрытыми детскими приютами, институтами для благородных девиц, учебными заведениями для слепых и глухих. Позднее этому ведомству присвоили имя императрицы Марии Федоровны. В детские приюты этого ведомства принимались дети офицеров, погибших на войне. По окончанью приюта, мальчики поступали в кадетские корпуса, девочек определяли в институты благородных девиц.
   В один из таких приютов на Архиерейской улице напротив Петропавловской больницы поместили меня. Никакими архитектурными достопримечательностями трехэтажное здание приюта не отличалось. Над крышей золотыми бликами сверкал крест, свидетельствующий о том, что в здании находится домовая церковь. На стене под крышей как бы продолжением креста, цветной мозаикой выложена фигура богоматери с младенцем на руках. В дореволюционной России во всех закрытых учебных заведениях имелись домовые церкви. Настоятели церквей одновременно были и учителями Закона Божия. Богослужения проходили обычно по субботам, воскресеньям, двунадесятым праздникам и в так называемые "царские дни", то есть дни рождения и именины членов царствующей семьи.
   Более шестидесяти лет прошло с того времени, как я покинул стены этого заведения, а память услужливо сохраняет многое из того, что было в юные годы. Тем более, что детство детей-сирот привилегированного дворянского общества представляет определенный исторический интерес для исследователей.
   Режим в детском приюте был строгим. Родственникам разрешалось навещать детей только по большим праздникам. Все дети находились под постоянным, неукоснительным наблюдением воспитательниц, не допускавших никаких нарушений дисциплины и на месте их пресекавших. Разговорным языком в приюте был французский язык, хотя все были русскими. Смешно вспомнить, но если кому-то из нас хотелось в туалет, обязательно нужно было подойти к воспитательнице и по-французски сказать:
   - Permettez mya de sortir pur le petit besoin,- что означало: "Разрешите мне выйти по маленькой нужде".
   Когда необходимость становилась более сложной, просьба звучала так:
   - Permettez mya de sortir pur le grand besoin.
   Стоило только обратиться по русски, смельчак рисковал не попасть в злачное место. Воспитатели зорко следили за каждой мелочью: как мы ходим, стоим, разговариваем между собой, как ведем себя при встрече со взрослыми, сидим за столом, держим ложку, вилку или нож. Все, что мы пытались сделать, проходило через строгий воспитательский фильтр. Провинившегося, не соблюдавшего строгий приютский режим ожидали всякого рода наказания: лишение сладкого, стояние в углу, двухчасовое занятие по арифметике, вплоть до карцера и порки.
   Больше всего мы боялись лишиться удовольствия, о котором мечтали все без исключения и ждали этого события с огромным нетерпением. В "царские дни" к подъезду приюта подавались кареты, запряженные парой лошадей. Лучшие по поведению и успехам в учебе отвозились в Мариинский театр на оперные и балетные спектакли с участием выдающихся певцов и танцоров. Из двухсот девочек и мальчиков нашего приюта отбирались сорок достойнейших. Достойнейший должен был не только отлично и хорошо учиться, но и примерно вести себя на уроках и вне уроков, быть опрятно одетым, иметь всегда начищенную обувь, хорошо танцевать (танцы были обязательной дополнительной дисциплиной), аккуратно заправлять кровать и быстро засыпать после отбоя. Сейчас трудно вспомнить, какие еще предъявлялись требования, их было энное количество. Список счастливчиков, едущих в театр, за подписью директора вывешивался накануне. С трепетом подходили мы к заветному листочку в поисках своей фамилии и, если находили её, радости не было предела. Как прилично учившийся и никогда не вызывавший особых нареканий своим поведением, я, почти всегда, находил свою фамилию в этом списке.
   На всю жизнь запомнил я день своего первого выезда в Мариинский театр. Это произошло в Николин день 6(19) декабря 1912 года, в день ангела императора Николая 11. В то время мне было девять лет. С того дня в моем сердце вспыхнула искорка интереса к искусству. Впервые попав в театр, да не в какой-нибудь, а самый лучший в России, я увидал шедевр русского оперного искусства, оперу Глинки "Жизнь за царя". Это только после революции опера получила название "Иван Сусанин", а тогда она называлась гордо и просто - "Жизнь за царя".
   Нам отвели несколько лож в бельэтаже. Все поражало и восхищало нас в этом театре. Роскошь зрительного зала, огромные хрустальные люстры, излучавшие море света, роспись стен, потолка, занавеса ошеломляли детское воображение. В антракте нас водили в буфет, где угощали лимонадом, пирожными и конфетами.
   Зрители в зале были особенными. Исключительно молодежь. В партере сидели юнкера - будущие офицеры. Справа наверху находились воспитанники детских учреждений ведомства императрицы Марии Федоровны, по левую руку институтки, в том числе воспитанницы Смольного института.
   Больше всего меня, конечно, поразил сам спектакль. Тогда еще не сознавая разницу между театром и действительностью, я все принимал за "чистую монету". Сценическое действие нас настолько захватило, что мы от всего сердца возмущались поведением врагов России - поляков. Ненавидели их так, как только дети могут ненавидеть. Сочувствовали подвигу Сусанина и вместе с народом на сцене радовались торжеству русского оружия. Опера была поставлена в лучших традициях русского искусства и достигала своей цели, закладывая в детских умах любовь к России, царю и ненависть к завоевателям.
   К сожалению, тогда еще мы не могли понять и оценить красоту музыки Глинки, проникнуться прелестью пения, осмыслить игру артистов. Это было величайшим секретом, непонятной тайной. Я, например, никак не мог понять, каким образом можно было играть роль на сцене и петь под оркестр. Одновременность этих действий не укладывалась в моей юной голове.
   Вскоре я снова попал в "Маринку". На этот раз на балет "Фея кукол". Балет не вызывал у нас столько вопросов, сколько опера, так как обучению танцам в приюте уделялось особое внимание. Наши квалифицированные педагоги - танцмейстеры не ограничивались обучением нас вальсам, мазуркам, полонезам и другими бальными танцами, но и давали основы балета. Давались уроки пластики, художественной гимнастики. Через танцы прививались хорошие манеры, умение держаться на официальных приемах.
   По большим праздникам в приюте устраивались вечера с приглашением высокопоставленных гостей. Вошло в традицию, на третий день праздника Рождества Христова к нам на елку приезжала вдовствующая императрица Мария Федоровна. Каждого ребенка она лично одаривала подарком-игрушкой, наблюдала, как мы играли-веселились у елки. Вот когда для каждого из нас проходил экзамен на умение держаться в светском обществе, быть кавалером своей дамы, не только танцевать, но и вести светский разговор, конечно только по-французски.
   Умение танцевать и знание основ ритмики танца очень помогло мне во время работы на сцене, в особенности в сороковых годах, в опереттах и музыкальных постановках на сцене Музыкально-Драматического театра Вятлага в поселке Лесной.
   Посещение Мариинского театра не прошло для меня бесследно. При одном упоминании о спектаклях, музыке, актерах, декорациях - сердце начинало трепетать, думы устремлялись в область искусства. Все чаще я искал случая пообщаться с нашей воспитательницей Екатериной Ивановной, женщиной ласковой и близкой к театральной жизни. Она не раз рассказывала о своем отце и деде, которые были профессиональными драматическими актерами, о театральных знаменитостях, которые бывали в их доме и часто там гостили. Она заметила мое особенное отношение к её рассказам и ей было приятно, что у меня пробудился интерес к театру. Однажды она пригласила меня к себе, усадила на диван и долго, очень интересно рассказывала про крепостной театр, про Волкова, Щепкина, Ленского, про Малый театр в Москве и настойчиво рекомендовала, если я когда-нибудь окажусь в Москве, побывать в этом театре, который считался лучшим в России того времени.
   - А можно из приюта сразу же поступить в театр? - спросил я робко Екатерину Ивановну.
   Она улыбнулась и, ласково потрепав по голове, сказала:
   - Рано, Степа, об этом думать. Чтобы попасть в театр надо много и долго учиться!
   - Учиться быть артистом?
   - Да! Но чтобы стать настоящим артистом ты должен кончить приют, получить сначала среднее, а потом высшее образование. А потом еще неизвестно, есть ли у тебя талант...
   - А как научиться таланту?
   На этот наивный вопрос ответа не последовало.
   Весной 1913 года я стал выпускником Мариинского приюта и держал вместе с другими мальчиками экзамен в 1-й Петербургский кадетский корпус. Итак, меня ожидала перспектива стать офицером. Но судьба решила иначе. В раннем детстве я сильно болел золотухой. На какое-то время болезнь не давала о себе знать, но сразу же после экзаменов в приюте открылись старые раны на затылке. Пришлось обратиться за медицинской помощью. Врачи рекомендовали немедленно покинуть Петербург с его вечно сырыми и ветреными днями и ночами. Мать решила переехать в Москву и отдать меня в одну из московских гимназий. На экзамене во 2-ю московскую гимназию я получил двойку по русскому языку.. вернулись в Петербург. Мать не знала как действовать дальше, куда отдать меня учиться. В это время она получила из Гунгенбурга, курорта под Нарвой, письмо от своей давней приятельницы Елены Петровны Половцевой с приглашением приехать на все лето в гости и рекомендовала избрать местом постоянного жительства город Нарву. В письме она описывала красоту старинного города, прелесть окружающей природы с рекой и водопадами, дешевизну жизни и близость от столицы.
   Моя мама решилась на переезд. Ликвидация квартиры на Измайловском проспекте не потребовала много времени. Мама очень торопилась, мне же не хотелось уезжать из Петербурга. Столица в это время готовилась торжественно дату в жизни царской России - трехсотлетие Дома Романовых. Город блистал свежевыкрашенными зданиями, выглядел нарядным и праздничным. Особенно красив был многолюдный Невский проспект. Буквально каждое здание украшали яркие транспаранты, светящиеся вензеля с заглавными буквами Михаила и Николая Романовых. С балконов дворцов и богатых особняков свешивались дорогие персидские ковры. По вечерам Невский проспект и улицы центральной части города сверкали иллюминацией.
   В праздничные дни весь город был свидетелем необычайно красочного зрелища. К небу взлетали рассыпавшиеся тысячью разноцветных огоньков, ракеты. Вспыхивали бенгальские огни. Всюду гремела музыка. На Марсовом поле потешные войска проводили парады. Блистали в ярких, цветных мундирах кирасиры, кавалергарды, уланы, драгуны, казачьи части, полки лейб-гвардии...
   Углубиться в сущность этого, далеко не народного праздника, который так пышно и помпезно отмечала самодержавная власть, осмыслить его с политической точки зрения, я тогда, конечно, не мог. Мне нравилась внешняя сторона праздника, его блеск, показная сторона праздника. Моему восхищению не было предела. Мать уехала в Нарву, оставив меня на попечении знакомых. Целый день, с перерывами на обед и ужин, я находился на улице. Мать обещала выслать телеграмму, в какой день посадить меня в поезд и отправить в Нарву.
   Наконец, к моему большому неудовольствию, телеграмма была получена. Под сводами застекленной крыши Балтийского вокзала меня садят в вагон третьего класса поезда Петербург - Ревель. Соседи по вагону обещают за мной присматривать. На прощанье мне суют в руки пакет с бутербродами и прячут в карман проездной билет. Получаю последний наказ:
   - Из вагона никуда не выходить! Сидеть у окна и любоваться природой!
   И вдруг мне становиться тоскливо. Чувствую себя совершенно одиноким, среди чужих, окружающих меня пассажиров. Больше всего печалюсь оттого, что приходится уезжать из Петербурга, где прошло мое детство, где оставалось столько ярких впечатлений.
   Быстро осваиваюсь с положением самого юного пассажира в вагоне. Все наперебой угощают меня кто чем может, аппетитными пирожками. Булочками, фруктами, конфетами, лимонадом. Мой пакет с бутербродами так и остается нетронутым.
   За Петербургом потянулись открытые платформы дачных поселков. Замелькали густой зеленью фруктовые сады. Далее пошел сосновый лес, живописные пригорки с затейливыми дачами, полустанки, мимо которых, не останавливаясь, проносился наш поезд.
   Первая остановка - Гатчина. Деревянный вокзал с таким же деревянным навесом создает впечатление, что въезжаем под крышу деревянного дома. Кондуктор предупреждает о двадцатиминутной стоянке. Из окна нашего вагона хорошо видно, что происходит внутри вокзала, так как мы остановились как раз напротив буфета. Я наблюдаю, как пассажиры нашего поезда, кто стоя у буфетного прилавка, кто сидя за большим столом, уставленным приборами, бокалами, стаканами, быстро поедают заказанное и все время поглядывают на перрон, боясь не успеть насытиться до отхода поезда. Вокзальный колокол отбивает два раза. Пассажиры срываются со своих мест в буфете и бегут, спеша занять места в вагонах. Какая-то тетенька из соседнего купе сует мне в руки завернутые в глянцевую бумагу пирожки с яблоками, которые поглощаю с превеликим удовольствием. Она же протягивает мне стакан с морсом. Резкий свисток главного кондуктора предупреждает об отправке поезда. Сразу же троекратно звучит колокол...
   Ненадолго останавливаемся у станций Войсковицы, Елизаветино, Волосово, Вруда, Молосковицы, Веймарн. Деревянные станционные строения утопают в зелени. Жара неимоверная. Не помогают открытые с обеих сторон вагона окна. Пассажиры, словно сонные мухи, пребывают в состоянии дремы. Все притихли, молчат, сидят с закрытыми глазами, дремлют. А мне хорошо. Сижу за столиком у окна, любуюсь всем, что открывается перед глазами. Последняя крупная станция перед Нарвой - Ямбург, уездный центр, расположенный на высоком берегу реки Луга. Сквозь листву лип и кленов за станцией виднеется улица, с деревянными домами, каменными казармами, облаками густой пыли. Спускаются июльские сумерки. Пассажиры начинают шевелиться, собирать вещи, так как большинство из них выходит в Нарве. Угостившая меня пирожками и морсом женщина, взявшая надо мной шефство, предупреждает, чтобы я по приезде в Нарву оставался на месте у окна, чтобы мать смогла меня увидеть.
   Проезжаем под аркой железнодорожного моста через Нарову. В темноте не разглядеть бурлящей внизу реки, зато отчетливо слышится гул нарвского водопада, заглушающий равномерный стук колес. Замелькали огоньки на стрелках. Стало светло от ярко горящих на высоких столбах керосинокалильных фонарях. Над узорчатым деревянным зданием железнодорожного вокзала белела доска, на которой черными буквами выделялась надпись "Нарва".
   Наконец я в объятиях матери. Делюсь впечатлениями о поездке, рассказываю, как меня обильно кормили совершенно незнакомые люди и, как бы в подтверждение своих слов. Сую ей неразвернутый пакетик с бутербродами, который получил еще в Петербурге.
   Наискосок пересекаем привокзальную площадь и мы дома. Мама живет на третьем этаже в мансарде гостиницы "Биржа". Небольшая уютная комната с широким окном, обращенным в сторону железной дороги. На столе меня ожидает вкусный ужин: холодный жареный цыпленок с салатом и ароматная клубника со сливками. Ем с аппетитом, слушаю, что говорит родительница, а усталость берет свое. Без уговоров сразу же лег в постель и моментально уснул.
   Утром следующего дня знакомлюсь с городом. Мама в роли гида и экскурсовода. За две недели пребывания в Нарве она успела познакомиться с достопримечательностями города довольно-таки подробно, так что, не задумываясь, основательно рассказывала об истории города.
   Выйдя из гостиницы, сразу же попадаем в Иоахимсталь, на широкую Петербургскую улицу, по обе стороны которой впритык друг к другу стояли деревянные дома. Среди них попадались и каменные, причем, в каждом доме находилось по торговле, а иногда и по две-три. Как и подобает глухой провинции, Нарва следовала её традиции. По товарам, висевшим внутри или выложенным у дверей, безошибочно можно было определить, что это за торговля. По огромному, окрашенному в желтый цвет, увесистому кренделю покупатель узнавал булочную. У дверей железомоскательной торговли висели дуги, цепи и тут же стояли ведра и деревянные шайки, а с окон бараночной, свешивались гирлянды баранок. Мама рассказывала, как внимательно купцы относились к своим постоянным покупателям, одаривая их подарками к Рождеству и Пасхе, разрешали покупать в кредит на заборную книжку. Раз в месяц покупатель обязан был полностью рассчитаться. Часто доверчивый купец бывал обманутым и никакой суд не мог встать на его защиту. Так как заборная книжка не являлась юридическим документом.
   Пересекаем первую поперечную улицу, именуемую Церковной. На её противоположных концах в окружении маленьких деревянных домов две церкви.
   На одном конце Кренгольмская Воскресенская церковь из красного кирпича, выстроенная в византийском стиле. На её закладке в 1890 году присутствовал император Александр 111 с императрицей Марией Федоровной. Освящал храм в 1896 году архиепископ Арсений.
   На другом конце улицы построен из серого нарвского плитняка лютеранский храм - эстонская Александровская церковь. Распластанная в ширину, она давит тяжестью мрачного камня, бесцветностью архитектурного решения, гнетет и проводит в уныние.
   Петербургская улица, как и все центральные улицы города, вымощена крупным круглым булыжником. От этого происходит тряска и шум от проходящего транспорта. На повороте высится каменное здание театра "Выйтлея", наполовину скрытое высоким забором, за которым находится склад материалов чугунно-литейного завода.
   Выходим на Петровскую площадь. В неё впадают многочисленные Петровские улицы под номерами. В западной части площади привлекает к себе внимание круглое здание из красного кирпича - водонапорная башня. Площадь покрыта тем же крупным булыжником. Казенка, ресторан, чайные и множество всяческих торговель - единственное, с позволения сказать, украшение площади, за которой следуют Ревельское шоссе, Почтамская и Германская улицы.
   Улицы у востоку от Петровской площади - Германская и Павловская ведут в старую, самую интересную часть города? в древнюю Нарву времен ливонских рыцарей и шведских завоевателей.
   Её центр составляет Вышгородская (главная улица старой части города), Рыцарская, Вирская, Рыночная, Гельзингерская, Кирочная, Булочная, Остерская, Ровяная, Богаделинская, Вдовья улицыДеревянные дома встречаются редко. Узкие, холодные, мрачные улицы переплетаются между каменными готическими зданиями. Их толстые стены покрывают остроконечные крыши, крытые черепицей. В домах высокие каменные порталы, украшенные изображениями мифических фигур, купидонов, русалок, звериных голов.
   Тяжелые кованные двери с большими врезными замками дополняют состояние средневекового течения времени. Улицы старой Нарвы не знают солнечных дней. Солнце на них не проникает. Путь ему преграждают высокие здания. Построенные почти вплотную друг к другу. Вровень с плитняковыми пешеходными панелями зияют заделанные могучими решетками окна глубоких подвалов, откуда веет сыростью и вечным холодом.
  
   ----------------------------------------------""-----------------------------------------------
  
   О строительстве Нарвы существуют многочисленные легенды. В одной из них говорится, что "Нарва построена на трех пластах золота". До ливонских рыцарей здесь жили бесстрашные разбойники, совершавшие смелые и отчаянные набеги на соседние селения, грабившие и убивавшие свои жертвы. Золото и драгоценности разбойники прятали в подземельях, курганах, дремучих лесах, в изобилии росших на этих крутых берегах.
   Нет точных данных о времени закладки первого камня в постройках Нарвы. В летописи Ниенштадта говорится, что король Датский Вольдемар в 1223 году начал строить город Ревель, а затем крепости Везенберг и Нарву. В летописи Генриха Латыша имеется указание на то, что Нарва построена в 1224 году.
   В русских летописях дата еще более поздняя - 1256 год. Новгородская летопись говорит: "В лето 6764 (1256) придоша свеи и емь и сумь и Дидман... и начаша чинити город на Нарове"
   В этой летописи ничего не говорится о датчанах. Есть шведы, емь и сумь - суть местные племена. Под Дидманом следует разуметь Дитриха фон Кивеля, датского ленника, владевшего эстляндским берегом реки Наровы. Отсюда такое предположение, что Нарва построена датчанами.
   Документы нарвского архива подтверждают версию о том, что Датское королевство, владевшее городом в течение 125 лет и, не имея средств для дальнейшего его содержания, продало город в 1347 году Ливонскому ордену.
   У Нарвы есть и второе имя - Ругодив. Но оно почему-то не прижилось и чаще слышится в устах людей, изучающих историю города. Кроме того, это имя сохранилось в исторических справочниках и литературных произведениях дореволюционной эпохи. В опубликованном в 1893 году "Временнике Эстляндской губернии" есть статья Трусмана под заголовком "Русские элементы в Эстляндии", где упоминается, что Ругодив в переводе с лопарского наречия означает "Остров защиты", из чего автор заключает, что это слово не русского происхождения.
   Совершенно иного мнения историк Нарвы А.В. Петров. В своей книге "Город Нарва его прошлое и достопримечательности в связи с историей упрочения русского господства на Балтийском побережье 1223-1900. С портретом Петра Великого, с 48 иллюстрациями и планами сражений 1700 и 1704 г.г." автор пишет: " В русских летописях самых отдаленных времен Нарва известна под наименованием Ругодив" и далее старается убедить читателя, что слово "Ругодив" имеет русские корни: "Мы склонны сблизить Ругодив со словом "ругодей", то есть "производитель пеньки". Действительно пенька, доставлявшаяся из Псковской губернии, составляла одну из важнейших отраслей нарвской вывозной торговли"
   В исторической хронике русских побед под Нарвой имеется такая запись: "В 1342 году русские победили наровских немцев у села Кутели на болоте. В 1347 году псковичи взяли и сожгли посад у Ругодива".
   Занимаясь изучением истории Нарвы в Ленинградской публичной библиотеке, я натолкнулся на интересные источники, подтверждающие идентичность названий Нарвы и Ругодива и то, что в далеком прошлом город имел два наименования.
   В Географическо-статистическом словаре Российской империи (издание 1867 года) записано: "По новгородской летописи Нарва основана в 1225 году. Первоначально город находился на правом берегу. Но, сожженный новгородцами 1294 году, он был перенесен на левую и в новгородских летописях нередко назывался Ругодина..."
   Спустя тридцать лет в 1897 году Брокгауз и Эфрон выпускают "Большую русскую энциклопедию", в которой город Нарва называют не Ругодиной, а Ругодивом.
   А вот что написал живший долгое время в Гунгенбурге поэт К.К. Случевский в небольшой брошюре "Нарва, её былое и настоящее" (СПб., 1890):
   "Первоначальное, крепкое место на Нарове, каменную твердыню на левом берегу и древним обличием которой служит и по сей день Гермейстерский замок с башнею Длинного Германа, основал датский король Вольдемар II. Но как ни давно явились в этот край датчане, гораздо ранее сидели здесь русские и место, занятое Нарвою, называлось совершенно замолкнувшем ныне именем - Ругодив..."
   О Нарве - Ругодиве я нашел еще подтверждение во время пребывания летом 1970 года в городе Ярославле. В старинном ярославском храме Николы Надеина, построенном в 1620 году, роспись стен производили 20 мастеров-художников, которые темой своих работ включили сюжеты не только библейского содержания. В нижнем ярусе северной стены ими нарисована легенда о спасении тонувшего в Днепре младенца и, что особенно меня заинтересовало, рассказ летописцев о спасении от огня во время пожара 1588 года старинных икон в городе Ругодиве (Нарве).
   Нарву окружали не только рвы, но и могучие крепостные стены, имевшие большие крепостные ворота. Их было несколько и они имели прозаические, соответствующие своему назначению названия: городские, темные, скотские, мясничные...
   Около мясничных ворот располагались ларьки, торговавшие мясом. Через скотские ворота выгоняли на пастбища скот. Городские ворота служили для торжественных официальных приемов приезжавших в Нарву почетных гостей.
   Вокруг города простирались дремучие леса и топкие болота. В изобилии водились в лесах волки, медведи, рыси, которые наводили страх на окрестное крестьянское население.
   В архивных записях секретаря голштинского посольства Олеария рассказывается, что поздно вечером 25 января 1643 года десять крестьян, идущих в Нарву, подверглись нападению стаи голодных волков. Волки разорвали двоих крестьян на куски, четырех тяжело покалечили и только четверым удалось отделаться легкими ранениями.
   Не меньший ужас наводили и медведи. По словам того же Олеария летом 1643 года направлявшаяся в лес за ягодами жительница Нарвы видела собственными глазами, как медведь волочил в лес труп мужчины. В другой раз медведи проникли на территорию кладбища, находившегося за пределами крепостных стен, разгребли насколько свежих могил, извлекли из гробов трупы и утащили их в лес.
   Олеарий повествует об одном курьезном событии, заставивший городской магистрат принять меры в защиту местного гарнизона от нападения... свиней.
   Однажды начальник гарнизона, капитан Гаммельман и квартирмейстер Эрве, в сильно возбужденном состоянии, явились в городскую ратушу и обратились к бургомистру с настоятельной просьбой оградить покой находящихся в казарме солдат местного гарнизона от свиней, которые каждую ночь проникают на крышу казармы, ломают черепицу и производят столь невероятный шум, что солдаты не в состоянии ночью спать.
   - Наши солдаты не один раз гоняли свиней, - говорил Гаммельман, - но толку никакого, так как рядом с казармой большой свинарник. От имени военного командования убедительно прошу убрать свиней или немедленно их зарезать!
   Ответ был малоутешителен:
   - Другого свинарника, куда можно было бы перевести свиней, у нас нет, а зарезать их всех сразу мы не сможем. Кто дал вам право оставлять население города без колбас и окороков?!
  
   ---------------------------------------------""--------------------------------------------
  
   Главная улица Нарвы - Вышгородская, как и все улицы старинной части города, узкая, застроенная зданиями шведских времен. В конце её четырехгранная небольшая площадь в окружении монументальных, интересных по своей архитектуре исторических строений, а среди них старинная ратуша, строительство которой началось в 1663 году и закончилось в 1671 году по проекту шведского архитектора Георга Тейфеля. С правой стороны ратуши здание биржи, с левой - важня. Рядом частновладельческие дома, в том числе старая аптека, на стене которой с южной стороны устроены солнечные часы.
   О ратуше следует сказать особо, с подробностями. Помещения её отличались строгостью форм, холодной чопорностью шведской обстановки.
   На первом этаже, при входе в большой зал, сильное впечатление производил расписной потолочный плафон с различными мифологическими изображениями. На стенах развешены потемневшие от времени полотна на тему Соломонова суда, Иосифа, рассказывающего свой сон фараону, Товия, возвращающего зрение своему отцу.
   На хорах в зале располагался оркестр, игравший во время торжественных приемов.
   По деревянной лестнице поднимаемся на второй этаж в другой зал. В этом зале проходили заседания магистрата. На старинных деревянных скамьях размещались бургомистры, ратманы во главе с бургграфом.
   Потолок зала изображал северное полушарие, окруженное небесными светилами, зарисовками стихий вселенной. Стены украшали огромные портреты представителей королевских и царских династий.
   В здании ратуши не раз устраивался прием именитых гостей. Один только Петр 1 два раза побывал здесь. Осенью 1704 года он принимал здесь послов Польши и Турции. А в 1712 году вместе с женой - делегацию нарвского купечества.
   На остроконечном шпиле ратуши символично яблоко со стоящим на нем журавлем. Внутри яблока были замурованы отчеканенные в Нарве монеты и манускрипт, в котором выражалось пожелание, чтобы это здание стало "жилищем правосудия, оракулом, жаждущим утешения, приютом невинных и притесняемых, страшилищем для преступников и чтобы земля, на которой оно стоит, не запустело прежде всеобщего запустения..."
   Украшающий вход в ратушу герб города хранит любопытную историю.
  
  
   В шведской гербовой книге 1650 года герб того времени
   изображал крепостные строения, несколько бомб и знамя.
   Явившиеся на прием к Петру 1 бургомистры извлекли
   старый герб города времен 1585 года, изображающий двух
   хариусов между мечами и ядрами и просили его утвердить.
   Петр долго рассматривал рисунок герба, ткнул пальцем в
   рыбы, мечи и ядра и сказал:
   - Сей герб утверждаю! Но смотрите, будьте немы как рыбы
   - молчите!
  
   Еще одна история произошла с Петром при взятии Нарвы штурмом в 1704 году. Через несколько дней после взятия Нарвы, 9 августа, в ратушу по лестнице вбежал Петр 1. Его бледное, взволнованное лицо оттеняли большие горящие глаза. На лоб ниспадали длинные мокрые от пота волосы. Царь держал в руках окровавленную шпагу, которую он бросил на стол перед перепуганным до смерти бургомистром Гетте.
   - Не думайте, что на шпаге шведская кровь! Эта кровь не шведская, это русская кровь! Я только что расправился с русским солдатом, совершавшим вооруженный грабеж!
   После победы русских над шведами в здании ратуши состоялась встреча Петра Великого с пленным генералом Горном, который пытался убедить русского царя, что шведы дрались с русскими отчаянно, храбро и проиграли сражение только потому, что русским сопутствовало счастье. Петр, терпеливо слушавший хвастливую речь генерала, не выдержал:
   - Неправда! Обе стороны сражались как и подобает настоящим воинам. А вот не ты ли виноват в столь много и бесполезно пролитой крови под Нарвой. Не имея никакой надежды получить помощь извне и никаких средств к спасению города, не мог ли ты давно уже выставить белый флаг?!
   По окончании встречи с Горном, Петр в своем журнале сделал такую запись: "И тако сей гордый комендант нарвенский в бедственную гибель и расхищение гарнизон и граждан упорностью своею привел и ежели солдаты наши не были от кровопролития уняты, то бы мало кто остался!"
   Спустя месяц после взятия Нарвы - 11 сентября 1704 года ратушный двор гудел многочисленными голосами купечества, служилых людей, ремесленников и прочего люда, собравшихся перед принесенной из кирхи библией присягнуть на верность России. Рядом с аналоем, на котором лежала огромная книга, в парадной форме стоял Петр Великий.
   По окончании церемонии присяги, царь Петр обратился к присутствовавшим с краткой речью, предложив в её конце высказывать свои просьбы и пожелания. За всех отвечал бургомистр Гетте. Он просил царя оставить за коренными жителями привилегии гражданских и имущественных прав.
   - Хорошо, я уважу вашу просьбу, - ответил Петр, - но одного наказания вам не миновать. За то, что вы забыли православного Бога, я лишаю вас двух церквей и передаю их православному люду!
  
   --------------------------------------------""---------------------------------------------
  
   Расширение административных границ города, развитие в нем промышленности, увеличение населения, способствовали тому, что в здании ратуши сконцентрировались все городские учреждения с городской думой и управой. Здесь находились полиция и арестантская.
   Вспоминаю такой случай, свидетелем которого я оказался совершенно случайно, направляясь утром в школу. Мой путь проходил через ратушную площадь и внимание привлекла толпа, стоявшая у одной из стен ратуши. Все они смотрели вверх на отверстие в стене. Ночью, находившиеся в камере предварительного заключения арестанты, пытались бежать, проломив стену, но прохожие им помешали. Побег не удался.
   В революционные дни в ратуше находилось правительство Эстляндской трудовой коммуны. Одну из комнат ратуши занимала редакция газеты "Известия Нарвского совета депутатов трудящихся". Не раз на площади собирались митинги и перед их участниками выступали с речами большевистские деятели Кингисепп, Анвельт, Жарновецкий, Карпов и другие.
  
   -----------------------------------------------""---------------------------------------------
  
   В центре Вышгородской улицы расположен построенный между ХV и XV1 веками Спасо-Преображенский собор. Своим архитектурным обликом он явно готического происхождения. Собор сохранил памятники богослужения в нем католической, лютеранской и православной церквей. Здесь на все смотришь с благоговением. Здесь все древность. В продолжении сотен лет здесь молились многие тысячи людей различных вероисповеданий. Некогда это был католический храм женского цистерцианского монастыря, позднее его переделали в лютеранскую церковь. В 1704 году Петр 1 передал собор православной общине.
   Пол Спасо-Преображенского собора выстлан плитами с фамилиями и гербами умерших почетных граждан города. Когда ремонтировали пол и поднимали плиты, в подвалах храма, где стояли гробы с умершими, возле гроба нарвского бургомистра Нуммерса нашли замечательный по своей изящной отделке пустой медный гроб, который до 1845 года стоял в одном из пределов храма.
   С трудом можно было прочитать среди гербов, выгравированных на стенах саркофага, полустертую надпись на старонемецком языке, объяснявшую, что гроб служил для праха полковника шведско-королевской службы Антона Бракеля, захороненного в нем в 1688 году. Куда делся сам прах, выяснить так и не удалось.
   Сам собор построен в древне-романском стиле. Десять могучих шестигранных столбов поддерживают стрельчатые своды. Тринадцать огромного размера готических окон в дубовых рамах , украшенных витражами на религиозные сюжеты, разместились между сводами. Толстые стены, выложенные из местного плитняка, украшены богатыми скульптурными изображениями.
   Деревянное и покрашенное резное распятие выше человеческого роста - памятник богослужений католиков. Любопытна его судьба. В Великую отечественную войну Спасо-Преображенский собор был разрушен до основания. При разборке развалин собора у оснований одной из колон нашли это распятие, почти в полной сохранности. После небольших реставрационных работ, распятие было доставлено в Кренгольмскую Воскресенскую церковь и стало её украшением.
   В соборе безвозвратно погибли находившиеся там шедевры древней иконописи X1V - XV11 веков - "Моление о чаше", "Тайная вечеря", "Коронование Божией матери", "Воскресение Христово".
   Взятие Нарвы в 1558 году, как пишет историк Нарвы А.В. Петров связано с необычайным чудом. Немцы, варившие в своих пивоварнях пиво, подбросили в огонь православную икону Николая Чудотворца и Образ Пречистой Богоматери, изъятых из комнат, в которых ранее жили православных купцы. Пламя выбросило из огня иконы, загорелась крыша, а потом запылал и весь город. Русские воспользовались пожаром и захватили город. Позднее на пепелище нашли обе иконы, ничуть не поврежденные. Образ Пречистой Богоматери Одигитрии поместили в Спасо-Преображенский собор. Икона Николая Чудотворца была помещена в Ивангородскую Успенскую церковь.
   Пожар 1558 года настолько глубоко врезался в память народа, что для выражения чего-нибудь старого, давно минувшего русские жители Нарвы употребляли поговорку: "До того, когда горел Ругодив".
   Деревянная кафедра, с которой произносили проповеди и священники обращались к прихожанам в Спасо-Преображенском соборе также являлась образцом культового сооружения. Поддерживаемая тщательно вырезанной из дерева человеческой фигурой в тунике с опущенной низко головой с длинными волосами и бородой символизировала силу и крепость религиозного учения и человеческое преклонение перед ним. Над кафедрой, украшенной латинскими надписями и завитушками возвышался балдахин, а над ним вырезан из дерева пеликан, кормящий своих детей, символизирующий окормление верующих пищей духовной. Кафедру окружали резные изображения Спасителя, пророка Моисея и четырех евангелистов Матфея, Марка, Иоанна, Луки.
   Шедевром художественного декоративного творчества следует назвать резной с позолотой иконостас Спасо-Преображенского собора работы художника Зарудного, подарок сподвижника Петра, генералиссимуса Меньшикова.
   На карнизах царских врат помещены резные фигуры 12 апостолов. Сверху - Сошествие Святого Духа в виде огненных языков, сделанных из позолоченной жести. По бокам фигура ангелов с длинными рапидами.
   Колокольня собора имеет относительно небольшую высоту - 51,12 метра. Эта колокольня была построена в 1843 году. В старую колокольню попала молния и она сгорела. На колокольне два больших колокола отлитых соответственно в 1763 и в 1779 годах. Второй колокол считается главным. Его вес 3930 кг. Кроме того, на колокольне есть ещё четыре небольших колокола отлитых в шведские времена в 1674, 1687, 1688, 1694 годы. Каждый колокол имеет вес 655 кг.
   При соборе имелся небольшой двор, фруктовый сад и кладбище, что подтвердилось в 60-е годы, когда здесь копали котлованы под фундамент общежития завода "Балтиец". Строители извлекли из земли несколько десятков черепов и множество костей, принадлежавших явно человеческим скелетам.
   Кроме главного входа через Вышгородскую улицу в собор можно было попасть с Вирской улицы с юго-западной стороны соборного сада через так называемые "Ворота смерти", построенные в стиле барокко по проекту архитектора Г. Герольда в конце XV11 века. История этих ворот такова. В марте 1658 года в Нарве свирепствовала эпидемия чумы. Только в одном доме купца Роде в центре города от чумы умерло 15 человек. И тогда, купец выделил деньги для постройки "Ворот смерти", как память об умерших и предупреждение живым. Ворота построили при лютеранском храме, позднее ставшим Спасо-Преображенским собором. Ворота сохранились и после войны, но где они сейчас неизвестно, вероятнее всего ушли в металлолом.
  
   --------------------------------------------------""----------------------------------------
  
   Спускавшаяся от ратуши к бульвару Рыцарская улица была сплошь застроена домами шведской эпохи, оригинальными по архитектуре, заставлявшими восторгаться мастерством строителей той эпохи. Над входными дверьми этих домов красовались порталы, поражавшие мастерством работы по камню. В стиле классического барокко выделялся выстроенный в 1695 году дом Поортена на углу Рыцарской и Кирочной улиц. Монументальное здание украшал портал работы Я. Ван Дер Капелле - крупный бюст Венеры со стоящими по бокам детскими фигурами.
   В конце Рыцарской улицы по обе её стороны - два музея, которыми по праву могла гордиться Нарва. На левой стороне улицы находился городской музей, пожертвованный городу местными меценатами, супругами Сергеем Антоновичем и Глафирой Александровной Лаврецовыми. Эта супружеская пара всю свою долгую жизнь посвятила благотворительным делам. На их средства на Кузнечной улице была выстроена больница, которую они пожертвовали городу. Лаврецовы щедро одаряли приютских детей, нуждающихся учащихся Нарвской мужской и женской гимназий.
   Открытие музея Лаврецовых состоялось 9 августа 1913 года. Его основой послужило все, что Лаврецовы скопили и унаследовали от родственников: картины русских и иностранных художников, гравюры, гобелены, ковры, мебель, серебряные изделия художественной работы, мозаика, хрусталь, фарфор, монеты. В музее богато была представлена картинная галерея. Историческая живопись Венига отца и сына, картины Геллера, Короленко, Лебедева и преподавателя рисования Нарвской мужской гимназии Николая Васильевича Семенова. Среди его картин выделялось большое полотно "Видение Пельгусия", удостоенное высшей награды Академии художеств Петербурга. В музее хранились картины эстонского художника Верберга, в том числе его ландшафтная живопись Крыма. Жанровую живопись представляли такие выдающиеся художники как Маковский, Клодт, Сафонов, Бэм. Украшением пейзажной живописи составляли картины Айвазовского и Шишкина.
   Немало было гравюр, в том числе работы величайшего итальянского мастера Франческо Бартолоцци (1730 -1813). Богато представлена была керамика, мейсенский фарфор 18 века.
   С каждым годом количество посетителей городского музея им. Лаврецовых росло. Иностранные туристы, приезжавшие в летние месяцы в Нарву и на берег Финского залива, обязательно посещали музей и с восхищением отзывались о его экспонатах.
   В августе 1937 года в Нарву из Советского Союза со специальным заданием посетить музей приезжал художественный эксперт музеев Шебуев, заинтересовавшийся подлинником картины В. Маковского "Заврался". По словам Шебуева эта картина считалась потерянной, хотя в картинных галереях Москвы и Ленинграда находились неплохие копии этой картины. Таллиннская газета "Вести дня" за № 173 писала, что Шебуев пытался купить картину, предлагая за неё любую цену, но город отказался продавать картину.
  
   -----------------------------------------------""------------------------------------------------
  
   По другую сторону Рыцарской улицы, фасадом, обращенным к бульвару, находился другой музей, в обиходе называвшийся Домиком Петра Великого. Это здание, построенное в стиле барокко в 1676 году архитектором З. Гофманом, принадлежало сапожному мастеру Ниману, который продал дом некоему Луде. Петр 1, приезжая в Нарву, часто останавливался в этом доме, любуясь открывающейся из окон великолепной картины бурного течения Наровы у подножия бастиона Виктория.
   После смерти Петра в доме размещались комендантское управление, городской архив, а затем мемориальный музей. Императрица Екатерина 1 повелела приобрести дом под дворец, а когда он поступил в распоряжение общества "Большая гильдия", то окончательно стал музеем, сохранив наименование Дом Петра Великого.
   Дворец имел форму трапеции, коей параллельные стороны обращены, - короткая сторона на север, длинная на юг. К подъезду вели пять каменных ступеней на небольшую площадку с четырьмя деревянными колоннами, окрашенными в белую краску с крышей над крыльцом, увенчанной деревянной фигурой бога войны Марса. В двадцатых годах двадцатого столетия фигура бога войны таинственным образом исчезла.
   Потолок передней был обтянут парусиновым полотном, на котором масляными красками нарисованы аллегорические сюжеты с нравоучительными надписями. На одном углу фигура купидона на орле с надписью: "Высокие ищет". В другом, рядом с изображением высокой башни надпись: "Непостоянство мне порочно". В третьем углу под нарисованным якорем было надписано: "Ничто меня не страшит". В четвертом пила на одной стороне которой, был нарисован меч, а на другой стороне медаль и надпись: "Что сие может быть?". Середину потолка занимал рисунок горящей, готовой взорваться бомбы с устрашающим текстом: "Горе, кому достанется!" и большого корабельного руля с надписью: "Над водами власть имеет".
   В нижнем этаже дворца находились кухня, служебные помещения, а также спальня Петра 1, с огромной кроватью, застеленной шелковым одеялом. Над кроватью раскинулся балдахин с тяжелыми занавесями. Рядом с кроватью стояли кожаные ботинки царя и его знаменитая дубинка. В своих путевых записях лицейский друг А.С. Пушкина, Кюхельбекер пишет: "Мы осматривали достопримечательности Нарвы: дом Петра Великого, где хранятся башмаки его работы и два экземпляра его знаменитой дубины".
   На втором этаже располагались восемь комнат с невысокими потолками, но довольно обширные, в особенности зал, занимавший северную сторону здания. Его украшали три больших зеркала венецианского стекла в овальных рамах, отделанных золотом с резьбой под рококо, портреты Петра 1, Екатерины 11, Карла Х11 на коне, фельдмаршала Шереметьева, а также изображение Св. Маргариты, Св. Андрея и Св. Павла. Другие комнаты на втором этаже имели исторические и художественные ценности:
   нарисованная на деревянной доске гусиным пером картина голландского мариниста Ван Дер Вельде, "Голландский флот под парусами" (1654г.); сделанная руками Петра 1 модель 38 пушечного корабля "Шлиссельбург"; красного дерева старинный пюпитр для нот; отделанный никелем, тонкой филигранной работы восьмигранный стол, с нарисованной на нем картой Балтийского моря. В комнатах висели картины фламандских, германских, французских художников. Имелся старинного устройства квадрант (астрономический прибор).
   Среди мебели находились большой шкаф из цельного орехового дерева (работа 1647 года) и ореховое бюро, сделанное в 1702 году.
   В шкафу хранились две пары башмаков Петра, две серебряные чарки, больших размеров серебряный кубок, хрустальный бокал с портретами Петра и Августа 11, две каменные пивные кружки, несколько хрустальных рюмочек, тарелки и другая посуда. В шкафу лежали три трости, на одной из которых, сделанной в 1691 году, изображены меры длины различных государств.
   В бюро лежала купчая, написанная на пергаменте на немецком языке, свидетельствовавшая о том, что это здание императорская семья приобрела в 1726 году.
   На обратной стороне этого документа надпись на русском языке гласила: "Сия крепость на дом серебряных дел мастера Якова Люде, который куплен под дворец Ея Императорского Величества. Подал нарвский житель, седельного дела мастер Янс Яков Кульнер июня в 14 день 1726 года". Купчая подтверждала, что Люде купил этот дом от нарвского гражданина Нимана 22 февраля 1697 года.
   Учеником гимназии я частенько приходил в музей, навещая соученика по классу Михаила Карзанова, жившего на первом этаже музея. Его отец занимал должность смотрителя музея и пользовался казенной квартирой. Старик Карзанов любил рассказывать про экспонаты музея за кипящим самоваром. После час он обычно приглашал подняться наверх и в обществе всей семьи мы внимательно рассматривали дорогие реликвии петровских времен.
   Обстрел города из дальнобойных орудий и бомбардировки города во время Великой отечественной войны разрушили здание музея. При отступлении из Нарвы немцы вывезли в Германию все ценные экспонаты. От здания остался остов без крыши с зияющими отверстиями вместо окон и дверей. Стены музея выдержали бомбежки и разрушены не были.
   Дворец Петра Великого подлежал восстановлению, как исторический памятник архитектуры - так писала после войны советская печать, указывая, что для этого не существует особых сложностей, так как стены сохранились, имеются рисунки и фотографии здания и внутренних интерьеров.
   Передо мной выпущенный Эстонским государственным издательством в Таллине в 1960 году "Путеводитель по Нарве". Автор брошюры, директор Нарвского городского музея Е.П. Кривошеев, писал:
   "... Предприняты шаги к восстановлению дома Петра 1. Предварительные реставрационные работы начались в 1957 году, руководит ими архитектор Т. Бэклер. Восстановленное здание будет передано музею истории г. Нарва".
   Однако, разбитое войной здание сиротливо простояло в течение пятнадцати лет, подвергаясь дальнейшему разрушению. Дождь, снег, непогода и, к сожалению, люди, продолжали уничтожение этого одного из немногих сохранившихся после войны зданий, представляющего огромную историческую ценность.
   В начале шестидесятых годов на бульваре появились бульдозеры, рабочие в касках и спецовках. В течение нескольких дней от здания музея не осталось и следа. Так было выполнено распоряжение Нарвского горисполкома. Что же произошло, почему здание не только не было восстановлено, но и вообще разрушено до фундамента? Этот вопрос для меня и многих нарвитян так и остался без ответа.
   Все историки, посвятившие свои труды пребыванию в Нарве Петра 1, единодушно сходятся во мнении, что жители города, без различия национальности, социального положения и вероисповедания, относились с уважением к русскому царю, были ему признательны за простоту, справедливость, беспристрастное отношение как к победителям, так и побежденным.
   В 1872 году вся Россия торжественно отмечала 200-летие со дня рождения Петра Великого. Нарва не осталась в стороне от этого праздника. На городской площади, напротив здания ратуши, был воздвигнут памятник-обелиск с надписью на русском и латинском языке: "Петру Великому. Город Нарва. 30 мая 1872 года".
   Приблизительно на том же месте, где был сооружен обелиск Петру Первому, в шведские времена, еще до постройки ратуши, возвышалась огромная виселица. В исторических справках мне не удалось отыскать данных, сколько времени эта виселица простояла на площади и использовалась когда-нибудь по назначению. Думаю последующим историкам удасться раскрыть эту неизвестную страницу в истории города Нарвы.
   Другой памятник-обелиск в честь дня рождения Петра, значительно меньших размеров, нарвитяне установили в 6 километрах от Нарвы, напротив деревни Риги на Большом острове, где при осаде Нарвы в 1704 году находилась штаб квартира царя.
   Четырехгранный обелиск в два уступа венчал золоченый двуглавый орел. С одной стороны имелась надпись: "Двухсотлетие Петра 1. 30 мая 1672 года - 30 мая 1872 года". С другой стороны: "Сооружено в память 200-летнего юбилея Петра 1 Великого Преобразователя России". Далее следовали подписи 14 членов Нарвской городской думы.
   Печальна судьба обоих обелисков в часть 200-летия рождения Петра. На ратушной площади обелиск простоял 50 лет. В 1921 году, при буржуазном строе, в эстонской печати поднялась невероятная шумиха, вокруг этого памятника. Одна из газет писала: "... Он (памятник) отравляет душу каждого эстонца. Его следует немедленно убрать!". И в одну из темных ночей памятник бесследно исчез. Сведений о мерах по поиску памятника, я не нашел.
   Другой обелиск, что на Большом острове, простоял до 30-х годов. С каждым годом воды реки подмывали остров и все ближе подбирались к памятнику. Весенним половодьем 1932 года обелиск был опрокинут в воду и ещё 2-3 года пассажиры, следовавшие на пароходе из Нарвы в Усть-Нарву, видели часть памятника, а потом он и вовсе исчез под водой.
   Во время строительства моста "Дружба", водолазы, обследовавшие дно Наровы, в районе Большого острова подняли из воды этот обелиск и доставили в Нарвский городской музей. Собственными глазами я видел этот обелиск, валявшийся в музейном сарае. Никому не нужный, проржавленный, с отбитыми краями, он, вероятно, будет в скором времени отправлен на свалку...*
   Что напоминает старым нарвитянам и тем десяткам тысяч, которые стали постоянными жителями города, о времени пребывания у нас Петра Великого? Только одно название расположенной в центре города площади и памятник на Сиверсгаузене павшим при осаде Нарвы 19 (30) ноября 1700 года героям-предкам Лейб-гвардии Преображенского и Лейб-гвардии Семеновского полков.
  
  
   * Автор несколько сгустил краски. Остатки памятника сохранены городским музеем и экспонировались в 2004 году.(Ред.)
   Крепостные твердыни Ивангорода и Нарвы.
  
   В далекие времена, когда городом Нарвой и всем левобережьем реки Наровы владели ливонские рыцари, на правом берегу находились русские укрепления. Десятилетним перемирием после продолжительной войны между ливонскими рыцарями и русскими войсками воспользовался царь Иван III, решивший как можно скорее укрепить береговую полосу. С этой целью в рекордно короткий срок в 1492 году была построена на правом берегу Наровы, напротив ливонского замка Ивангородская крепость. Живописный холм, на котором воздвигли плитняковые стены новой крепости, именовался Девичьей горой. Когда-то в летние погожие дни сюда собирались девушки, в гости к ним приходили парубки и допоздна у костров происходили веселые игрища... В Новгородской летописи о строительстве Ивангородской крепости имеется такая запись:
   "... В лето 7000 князь велики Иван велел город ставити против Ругодива". В формуляре Ивангородской крепости более подробно рассказывается, как строилась русская твердыня: "...По воле великого князя Иоанна Васильевича III в 1492 году построен Ивангород, крепкий замок, с тройной к реке стеною высокими зубчатыми башнями, подземными и подводными ходами на нарвском правом берегу Наровы против Вышгорода, или старого города, на высокой плитослоёной горе, называемой Девичьей. Построение начато выписанными из разных краев лучшими мастерами в день Святой Троицы, а окончено в день Успения Пресвятой Богородицы"...
   Первоначально Ивангородская крепость была очень небольшой, занимая площадь всего в 1600 квадратных метров. Стены крепости, имевшие трехметровую толщину, возводились из местного плитняка.
   По окончании строительства крепости приступили к прокладке дороги к крепости Ям (будущему Ямбургу). Новая дорога обеспечивала связь обоих крепостей с третьей крепостью - Копорье.
   Такое соседство вызывало у шведов постоянное беспокойство. В 1496 году шведские военные корабли неожиданно вошли в устье реки Наровы и невдалеке от Ивангородской крепости высадили шеститысячный десант. Почти неделю продолжалась осада крепости. Отлично вооруженные после семичасового упорного штурма шведы захватили крепость и учинили кровавую расправу над немногочисленным уцелевшим гарнизоном. Спустя год Ивангородская крепость была отбита от шведов.
   С целью укрепления и расширения крепости к первоначальному крепостному четырехугольнику был пристроен большой боярший город в виде правильного прямоугольника, который стал главной частью Ивангородской крепости. По её краям выросли четыре круглые башни...
   Война русских с Литвой в 1502 году снова привела под стены крепости иноземные войска. Многодневная осада и штурм, предпринятые литовскими ландскнехтами ничего не дали. Мужественные защитники с облегчением смотрели с высоких стен на отступающего ни с чем врага. Наступившее затишье позволило Московскому государству заняться дальнейшим укреплением крепости - дополнительной пристройкой большого бояршего города под руководством знаменитого мастера крепостного строительства Владимира Торкана и Маркуса Грека. Появились ещё две круглых башни: "Наместник" и другая "Длинная шея".
   Так создан был важный форпост Москвы на северо-западе, могучая крепость Ивангород, позволившая разрешить России важный вопрос о выходе к Балтийскому морю. Для врагов крепость Ивангород преградила путь со стороны моря к древним русским городам Новгороду и Пскову. Недаром немцы называли крепость Ивангород - "Гроза Нарвы", а шведы - "Бельмом на глазу"...
   Ещё задолго до сооружения Ивангородской крепости ливонские рыцари возвели мощные укрепления на левом берегу Наровы. Отсутствуют точные данные, когда сооружена крепость в Нарве, но по некоторым историческим записям можно предположить, что в бытность датского военоначальника фон Оберга в 1277 году она уже существовала. В конце XIV века приступили к её расширению. Построили огражденные мощными стенами северный и западный дворы. Через ров со стороны северной части двора на Вышгородскую улицу был перекинут подъемный мост, сохранявшийся до 1822 года. В XVI столетии архитектор Герман фон-Брюгенней осуществил постройку башни Длинный Герман, названной так в честь строителя. На башню, высотой 70 метров, вела каменная лестница, впоследствии замененная на деревянную. Венчала башню небольшая деревянная надстройка, имевшая с четырех сторон по окну. Никому не возбранялось забираться на башню. Хотя подъем и был сопряжен с немалыми трудностями. В двадцатых годах я неоднократно забирался на башню и из окон деревянной надстройки в хорошую солнечную погоду невооруженным глазом видел Пятницкую церковь под Ямбургом.
   Вокруг обеих крепостей народная молва сложила немало увлекательных легенд, одна из которых повествует о якобы существовавшем подземном ходе между Германской и Ивангородской крепостями, где разыгралась необычайная трагедия.
  
   ...Темным октябрьским вечером, когда за могучими стенами Германской крепости неистовствовала бурливая Нарова, возле горящего камина в полутемном замке сидел в глубоком раздумье молодой офицер Индрик фон Беренгаупт. Скорбь заволакивала его большие карие глаза. Ему предстояло надолго уехать и расстаться с красавицей женой Ирен и крошкой сыном Зигфридом. Сумрачная тишина наполняла огромное помещение. В толстые стекла решетчатых оконных переплетов бил назойливый осенний дождь скрипнула тяжелая дубовая дверь. С маленьким Зигфридом на руках вошла статная Ирен. Очаровательная в своем скромном темном платье, оттенявшем её стройную фигуру, она подошла к мужу, отдала ему сына и крепко прижалась к его мужественной, сильной груди. Нервы не выдержали и она тихо заплакала. Напрасно Индрик успокаивал любимую жену. Её мучило тяжелое предчувствие, что если он уедет и оставит её одну, должно произойти большое несчастье. "Не надо плакать, дорогая! Все будет хорошо. Уложи малыша, смотри, он уже спит, возвращайся сюда, посидим у камина, поговорим на прощанье", - при этих словах Ирен взяла ребенка и сделала несколько шагов в сторону двери. За дверью раздался сильный стук. Ирен с Индриком переглянулись, не понимая, кто мог вечером к ним придти.
   Ирен открыла дверь. На пороге стоял освещенный факелом молодой офицер в русской форме. За ним в коридоре вплотную друг к другу стояли русские солдаты с оружием и факелами в руках. Индрик моментально сообразил, в чем дело. В замок Германа проникли враги из Ивангородской крепости. Нависла смертельная опасность. Недолго раздумывая, Индрик подскочил к столу, на котором лежала его шпага. Он приготовился биться не на жизнь, а насмерть.
   Красота Ирен ошеломила русского офицера. Несколько секунд он стоял перед ней, словно не зная, как поступить дальше, но затем очнулся и дал знак солдатам взять её. Но перед Ирен выросла фигура Индрика с обнаженной шпагой в руках.
   Оба статные, атлетически сложенные юноши скрестили шпаги. Перевес явно был на стороне русского офицера, он оказался более ловким, изворотливым. Его удары были более точными, меткими. На шее Индрика показалась кровь. Он понял, что борьба бесполезна, ещё мгновение и он будет сражен, а Ирена окажется в плену у русских. Увернувшись от очередного удара русского, Индрик обернулся к жене и вонзил шпагу в её грудь. Со страшным криком Ирен упала на каменный пол, пронзенный шпагой врага рядом упал Индрик.
   За дверью раздались крики: "Пожар! Пожар!". Солдаты выхватили из рук умирающей женщины ребенка и бросились бежать. Последним покидал зал русский офицер. На окровавленном полу лежала убитая Ирен, рядом с ней стонал тяжело раненный Индрик.
   Прошло время. Индрик оправился от ран. Одинокий, навсегда потерявший любимую жену, лишившись сына, он решил мстить русским и не терял надежды найти своего сына Зигфрида. Для этого он решил прорыть под Наровой ход и по нему проникнуть в Ивангородскую крепость.
   На широком каменном дворе Германской крепости разносятся равномерные звуки колокола. Скоро начнется богослужение в каплице. В её холодных стенах пахнет сыростью. В полумраке у большого распятия мерцают огоньки свечей. Идет исповедь. Старый патер, прислонив ухо к переплету небольшого окошечка в исповедальной будке, слушает коленопреклоненного Индрик фон Беренгаупта, который, опустив голову, делится планами со святым отцом, как он намерен мстить за жену и сына.
   Наутро в траурном одеянии, сопровождаемый двумя слугами, Индрик фон Беренгаупт опускается в глубокое подземелье Германской крепости. У них с собой ломы, кирки, лопаты и другой инструмент, необходимый для прорытия хода. У спуска в подземелье установлен колокол с длинной бечевой, протянутой до самого низа. Страже приказано днем и ночью дежурить у колокола. Когда он зазвонит, вниз спустят доску и веревки, с помощью которых Индрик и его слуг поднимут наверх. В обязанности стражи входило опускать в подземелье пищу и воду. Прошло долгих тридцать лет. И вдруг зазвонил колокол. Наверх подняли привязанного к доске дряхлого старца, в котором с трудом можно было узнать некогда красавца Индрика фон Беренгаупта. Освободив его от верёвок, стража намеревалась опустить доску снова вниз, что бы извлечь из подземелья его слуг. "Их там нет, - слабо проговорил бледный как лунь, заросший волосами Индрик. - они не выдержали и оба погибли. Последнее время я работал один... Проход прорыт, можно идти в Ивангородскую крепость!".
   С затаённым вниманием слушали в замке рассказ Индрика фон Беренгаупта:
   - Шаг за шагом, изо дня в день, на протяжении долгих лет двигались мы очень медленно к намеченной цели. Двое из нас пробивали вход, один выносил плитняк, потом менялись, чтобы отдохнуть от тяжелой ноши. Работали при свете факелов. Плитняковую породу складывали возле нашего подземелья. Много раз прекращали работу, часто болели, не хватало сил и все же продолжали начатое дело. Сперва слег один слуга. Со вторым случилось несчастье: на голову ему упал огромный кусок породы, проломив череп. Он мучился сутки и, не приходя в сознание, умер. Я остался один. Сначала думал прекратить подкоп и вернуться обратно, но потом решил, что во имя жены и сына не смею быть малодушным, должен довести дело до конца. Путь во вражескую крепость открыт, я готов в любую минуту идти с теми, кто согласиться мстить вместе со мной.
   Предводительствуемые седым Индриком спускаются в подземелье шведские воины. В Ивангородской крепости ничего не подозревают плохого. В крепостном дворе идут строевые учения. Сменяется стража на башнях. Мягкий бархатистый звон Никольского колокола зовет к всенощной.
   У мстителей в руках оружие, горящие факелы. Сквозь каменную породу просачивается вода. Ноги натыкаются на острые камни, увязают по колено в хлюпающей жижице. Над головами слышен рокот бурлящих вод Наровы. Наконец отряд подошел под стены Ивангородской крепости. Индрик останавливает отряд, негромко отдает приказание всем оставаться на месте, не разговаривать и ждать его возвращения.
   Он смело проникает в крепость русских. Первого, кого он встретил на своем пути, был молоденький с небольшими усиками офицер. Черты лица его показались Индрику знакомыми и, когда тот спросил, что нужно постороннему человеку на территории крепости, Индрик больше не сомневался, что перед ним был его сын Зигфрид.
   - Сын мой, ты не узнаешь своего отца?! Я пришел за тобой, чтобы ты вернулся на родную землю, поклонился праху своей матери! Пойдем со мной, дорогой Зигфрид!
   - Мое имя не Зигфрид, вы ошиблись, приняв меня за своего сына! Я русский офицер, присягал на верность русскому царю и никуда отсюда не уйду. Уходите по хорошему, иначе вам не сдобровать!
   Вспыхнул престарелый Индрик фон Беренгаупт. Тяжело дыша, подошел вплотную к сыну. Недобрым огнем загорелись старческие глаза: "Погибну я, но не миновать смерти и тебе!". С этими словами он ударил сына по лицу. Густо покраснел от обиды молодой офицер, но сдержался, не поднялась у него рука на старика. Ничего он не сказал, а повернулся и быстро ушел поднимать по тревоге гарнизон крепости. Индрик попытался вернуться к своим воинам, дожидавшимся его в подкопе, но русские во главе с молодым офицером преследовали его и под землей.
   При свете факелов под руслом Наровы между шведами и русским произошло кровавое побоище. С отвагой дрались русские и шведы, но не было среди них ни победителей, ни побежденных, ибо своды подкопа не выдержали давления воды и бурю человеческих страстей успокоили бурные вода Наровы, прорвавшиеся в подземелье и примирив противников навеки...
  
   -----------------------------------------------------""---------------------------------------------------
  
   Народная молва сложила поэтическую легенду о красавице чародейке Ладе, ставшей жертвой инквизиторов в Нарве.
   У скалистого крутого берега Наровы в тени могучих дубов стояла убогая хижина чародейки Лады. Жила она в одиночестве, красивая, добрая. Чародейкой её прозвали за то, что хорошо врачевала целебными травами от всех болезней. Имя Лады было благословенным среди людей.
   В те времена не было более жестоких и черствых людей, чем духовенство. Мстительные, невежественные фанатики не могли допустить, что в руках простой необразованной женщины такой великий дар и такая слава, а у них, ученых мужей, знающих премудрые слова священных писаний, нет такого великого дара. И в душных своих кельях решили служители церкви отомстить чародейке Ладе. Чумной заразой поплыл по Нарве слухи, что Лада колдунья, что нет ей места под небом и Бог требует её сожжения на костре.
   Темной зимней ночью в тихую хижину Лады ворвались закованные в железо люди, грубо схватили девушку, связали ей руки и повели по ночным пустынным улицам в мрачный подвал церкви на Вышгороде, где заседало высшее судилище инквизиторов.
   Никто не выступил в её защиту. Чтобы не произошло возмущения в народе, Ладу решили тайно сжечь на городской площади в канун Рождества ровно в полночь.
   Когда тяжелый зимний сон опустился над Нарвой, от запорошенных снегом дубовых ворот в сторону площади потянулась мрачная процессия. Морозный воздух был непроницаемо тих, в сумраке чуть слышно падали хлопья пушистого снега. Пламя факелов освещало монахов - инквизиторов, черных, как исчадия ада, их лица под опущенными капюшонами нельзя было разглядеть и среди этих таинственных служителей храма белую, как лилия, фигуру красавицы Лады.
   На площади произошла длительная остановка. Стали ждать наступления полночи, чтобы приступить к процессу сожжения. Вот-вот часы должны были пробить смертные для Лады двенадцать ударов. Но тут произошло чудо. За несколько минут до двенадцати - часы остановились.
   Испуганный монах, разжигавший костер, в страхе осенил себя крестным знаменем и прошептал: "Не иначе, как перст Божий!" и тут же бросил факел в сторону.
   Но его подобрал другой, более стойкий монах и со словами: "Сгори, силой своего волшебства остановившая часы!", поджег костер. Сгорела красавица Лада и не было на площади никого из протестовавших по поводу казни, кроме городских часов.
  
   ----------------------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   В ином плане легенду о рыцаре Индрике с фамилией Бяренгаупт, а не Беренгаупт, передает в своей небольшой книжке "Нарва. Нарвская легенда", издание 1891 года, писатель П. Р. Фурман.
   "С криками мщения рассеялись русские воины по нарвским улицам в середине ноября 1501 года. Никому не было пощады. Рыцари в беспорядке выступили из города, оставив победителям имущество, жен и дочерей...
   Только один свирепый Индрик фон-Бяренгаупт, жесточайший враг русских, не отступил. Мужественно защищал он дом свой с толпою преданных ему воинов. Он решил погибнуть на пороге своего дома, в котором было драгоценнейшее сокровище, единственное существо, которое имело благодетельное влияние на рыцаря - разбойника и смягчало его огрубевшее сердце. То была молодая жена. Воины Индрика ослабевали, между тем, как число наступавших ежеминутно увеличивалось. Отчаяние начинало овладевать рыцарем и он готов был уже войти в дом свой, чтобы погибнуть вместе с домочадцами и женой, как вдруг сверху послышался пронзительный крик... Индрик вздрогнул, он узнал этот голос... Забыв об опасности, он стремглав бросился по лестнице в верхнюю часть дома. Там все уже было охвачено пламенем. Неприятель по лестнице влез в окно и поджег комнату, в углу которой с ребенком на руках сидела жена рыцаря. Молодой русский боярин, как бы пораженный её красотой недвижно застыл подле молодой женщины... В это время толпа русских воинов ворвалась в комнату. Молодой боярин, как бы защищая её, поднял свой меч со словами: "Всё ваше, красотка моя!". Не успел он выговорить последнее слово, как в комнату ворвался рыцарь Индрик фон-Вяренгаепт. Завязался жестокий бой. Один против целой толпы дрался Индрик, защищая свое сокровище. Пламя охватило деревянные стропила крыши, черепица с шумом валилась на улицу. Крепкие стальные латы защищали рыцаря от страшных ударов неприятеля, но не смогли защитить от пламени. Рыцарь ослабевал. Ужасная мысль, достойная тех варварски - героических времен сверкнула в его голове. Один взмах тяжелого меча и жена, пораженная насмерть, упала к его ногам. Ребенок остался жить, но был захвачен русскими солдатами. Все старания рыцаря освободить его остались тщетными. С яростью нанося удары он пробирался сквозь толпу и вышел на улицу. В это мгновенье послышался ужасный треск, рухнула крыша, затем верхняя часть дома, погребая под собой тех и других воинов... Далеко разносился истошный крик уходящего рыцаря: "Мщение! Мщение! Мщение!"...
   Жестко отомстили в этот раз русские за беспрерывные набеги на свои селения. Они опустошили все замки, лежавшие на пути от Нарвы до Ревеля и с богатой добычей возвратились домой в полной уверенности, что рыцари надолго откажутся от нападения на русские поселения.
   Индрик фон-Бяренгаупт стал ещё угрюмее. Он удалился от общества, не принимал участия в беспорядочных, диких увеселениях. Иногда поднимался на башню замка и часами не спускал глаз с ненавистного для него Ивангорода. Он как будто видел силуэт своего сына, мелькавший между тяжелых стен неприятельской крепости, и сердце его разрывалось на части от любви к сыну и невозможности ничего изменить. В его голове рождались замыслы один другого страшнее отмщения за жену и сына, о котором он не имел никаких известий...
   В очередной раз рыцари собирались на свое заседание в городской ратуше для решения текущих повседневных вопросов. Раньше других пришел Индрик и молча, с мрачным видом, занял свое место. Когда все собрались, он попросил разрешения говорить первым.
   - Благородные рыцари!, - взволнованно начал он свою речь, - вы все знаете, что я был счастлив... Более чем человеку позволено быть счастливым. Русские меня лишили всего. Я с радостью пошел бы навстречу смерти, если бы одна мысль не услаждала жизни моей - мысль о мщении. Она изгнала из сердца моего тоску, горе и страдание, она дала мне силы переносить эту жизнь. Мысль эта созрела, я нашел средство привести её в исполнение... Ненавистная крепость, - продолжал он с большим жаром, со взором, сверкающим ненавистью, и, протянув руку к окну, внимательно стал вглядываться в серые стены Ивангородской крепости, - я встречусь лицом к лицу с тем, черты которого навеки врезались в мою память и тогда увидим, дрогнет ли моя рука... Но час мщения ещё не наступил. Слишком много грехов лежит на моей душе, они ослабляют силу воли. Я должен покаяться, должен искупить их, и тогда, тогда...
   Свирепым взглядом, брошенным на русскую крепость, дополнил Индрик свои слова:
   - Благородные рыцари! Не позже как завтра сойду я с двумя верными слугами в могилу!*
   - В могилу?!.. с изумлением и ужасом повторили рыцари.
   - Одной милости прошу я у вас, друзья и братья, не забудьте, что в могиле, откуда ещё не выходил никто живой, будут находиться три человека, жизнь которых дорога для вас и всех рыцарей. Когда раздастся звон колокола, который надо будет устроить над колодцем, то дайте нам опять взглянуть на свет Божий...
   Решимость Индрика была столь твердой, что никто не смог переубедить его и в тот же день был повешен над могилой колокол... Здесь же дежурил сторож, в обязанности которого входило опускать вниз пищу.
   Мрачная процессия тянулась по улицам города. Впереди шел епископ в черном облачении, за ним в черных латах и поверх в монашеском одеянии Индрик фон-Бяренгаупт. Позади с опущенными капюшонами шли двое слуг. Шествие замыкала толпа рыцарей с зажженными факелами. Купцы и горожане в религиозном страхе стояли неподвижно вдоль стен домов.
   У маленькой дубовой двери с железными запорами стоял механизм, своим устройством напоминающий орудие пыток: огромное колесо с железной цепью. После краткой молитвы епископ спросил у Индрика, нет ли других причин, которые заставляют его наложить на себя столь тяжкое испытание.
   - Нет! - отвечал твердым голосом Индрик.
   Трижды повторил епископ свой вопрос и трижды Индрик отвечал: Нет!
   - Добровольно ли вы следуете за ним? - обратился епископ к слугам Индрика.
   - Добровольно! - отвечали они.
  
   По знаку, данному епископом, отворилась маленькая дубовая дверь. Из могилы пахнуло удушливым сырым воздухом. При свете факелов за дверью можно было разглядеть висячий на цепях мостик, сколоченный из досок.
   - Пусть дарует тебе Господь силы перенести испытание. Бог с тобой, сын мой! - произнес епископ, когда Индрик поцеловал крест. Рыцари запели реквием. Глухо разносилась погребальная музыка под тяжелыми сводами... Индрику и слугам вручили зажженные факелы. Когда трое ступили на мостик, пронзительно заскрипело огромное колесо, стуча, разматывалась цепь, мостик стал медленно опускаться. Громким голосом Индрик запел хвалебный гимн, который, сливаясь со звуками погребального пения рыцарей, производил необычайное впечатление на окружающих. Колесо вертелось все быстрее и быстрее, чаще разматывалась цепь, тише слышалось хвалебное пение Индрика. Вдруг колесо с сильным ударом остановилось. Цепь затряслась и выпрямилась... Всё утихло...
   Сторож медленно запирал дубовую дверь.
   - Аминь! - произнес епископ.
   - Аминь! - повторили рыцари и все стали молча расходиться.
   Прошло четыре года, колокол всё молчал. Каждый день в особом ящике опускалась в могилу пища и каждый раз ящик возвращался пустой.
   Однажды в ратушу вбежал запыхавшийся сторож. Он услышал звон колокола и поспешил доложить о том рыцарям. Уже через час рыцари собрались у дубовой двери. С нетерпением все смотрели на цепь, медленно наматывающуюся на колесо. Что-то вдруг стукнуло. Это был мостик. Однако никого на нем не было. Когда факелы осветили мрак пропасти, собравшиеся увидели, что доски, из которых был сколочен мостик, были разобраны, оставалась только рама и крестообразная перекладина. На перекладине лежало что-то черное... Это был труп одного из слуг Индрика.
   С обманутым ожиданием отступили рыцари от холодного трупа, который лежал перед ними недвижим и безмолвен. Руки, сложенные на груди были жестки и грубы, на желтом лице виднелись следы побежденных страданий, но каких?.. Тайну эту душа унесла мертвеца с собой.
   И опять Индрик был забыт. Опять другие заботы занимали нарвских рыцарей. Только сторож с привычной для него аккуратностью опускал ежедневно вниз хлеб, сушеную рыбу и воду.
   Прошло ещё шесть лет...
   По призыву колокола вторично собрались рыцари у дубовой двери. Мостик извлек из бездны рыцаря Индрика фон-Бяренгаупта и его слугу, которые провели десять лет вдали от света и людей.
   Неузнаваем стал Индрик. Поседели густые черные волосы. Цвет лица стал бледно - жёлтым. Под нависшими бровями лихорадочно сверкали усталые глаза. Щеки глубоко запали. Длинная всклоченная борода лежала на ржавых латах...
   Тяжелым взглядом обвел он всех присутствующих, которые с изумлением, смешанным с ужасом не сводили взгляд с живого скелета и хранили глубокое молчание. Индрик подошел к епископу, преклонил колено и поцеловал крест.
   - Приветствую вас дорогие братья - глухим загробным голосом произнес Индрик - Благослови меня ещё раз святой отец! Я исполнил свой обет! Мечты осуществились! За мной, благородные рыцари, за мной, в ратушу. Там вы все узнаете!.
   -В ратушу! В ратушу! - раздались дружные выкрики рыцарей, направившихся вслед за епископом, Индриком и его слугой.
   Накрепко закрылись все двери ратуши. На высоком крыльце и на каждом углу поставили часовых. Долго продолжалось совещание. Поздно вечером расходились рыцари из ратуши, где до глубокой ночи продолжалось пиршество по случаю благополучного возвращения Индрика и возведение его слуги в рыцарское достоинство...
   Темная, ненастная ночь. Тишина её временами прерывается завываниями ветра и шумом нарвского водопада. Как две враждующие, не доверяющие друг другу силы, отделились от темного неба чёрные массы крепостей. Ивангород спит крепким сном. Часовые, вздрагивая от холода, перекликаются, словно ночные птицы... Слышится продолжительный тихий свист и бряцание оружием... Стражи Ивангорода обратили внимание на ливонскую крепость, но там всё было тихо, нигде не малейшего движения, ни огня. Ни одна ладья не пересекала бурливую поверхность Наровы...
   Но вот опять свист с другого конца крепости и опять звук оружия. Часовые чаще и громче перекликаются, как вдруг на некоторых из них, занимающих главнейшие посты, напали вооруженные воины... В то же время с шумом плеснула вода, как будто бы от падения в неё тяжелого тела... Со всех сторон Ивангородской крепости послышался резкий, дикий крик и вскоре яркое пламя осветило страшную картину. Защитники крепости гибли от рук вооруженных с ног до головы ливонских рыцарей. Рыцари - разбойники предавали всё огню и мечу. Со всех сторон слышались крики мести, смешанные с проклятиями...
   Воевода, которому было вверено начальство над крепостью не успел одеть на себя доспехи, как послышались сильные удары в дверь. Дверь поддалась и на пороге появился ливонский рыцарь в черных латах с опущенным забралом...
   - Наконец-то! - воскликнул рыцарь со зверской радостью, окинув быстрым взглядом комнату. Подняв забрало, он повернул к воеводе своё лицо, на которое упал свет от лампады, теплившейся перед иконами. - Боярин, знаешь ли ты меня? Небо справедливо! Ты мог попасться другому в руки, мог погибнуть от чужого меча, - однако ж нет!.. Само небо направило шаги мои! Помнишь ли ты красотку, которую хотел сделать жертвой зверской страсти своей и которая погибла от руки мужа, от моей руки. Я поклялся мстить тебе, и ты сам видишь теперь, сдержал ли я слово своё...
   - Я дорого продам свою жизнь! - закричал воевода и, подняв меч, бросился на Индрика, который ловко отклонил от себя удар и свистнул... В комнату вбежали вооруженные до зубов рыцари.
   - Связать его!, - приказал Индрик, - и горе тому, кто осмелится лишить его хотя бы одного волоса, он мой, весь мой, - со злобной радостью добавил он.
   Воевода защищался с отчаянным мужеством. Несколько человек уже пало под ударами его меча, но и ему самому были нанесены опасные раны. Сильное напряжение и потеря крови лишили его сил, - он стал отступать. В этот момент в комнату вбежала молодая девушка, бросилась на грудь воеводы и закричала:
   - Пощадите, ради бога, пощадите! Это отец мой!
   К молодой девушке, которой по виду можно было дать не более пятнадцати лет, бросились рыцари, но Индрик остановил их грозно приказав:
   - Справляйтесь-ка лучше с отцом, дочь моя!
   Девушка без чувств упала на пол. Отца её обезоружили и связали.
   В комнате появился юноша красивой наружности с явным намерением вступиться в защиту воеводы.
   - Прочь мальчишка! - закричал Индрик и с силой оттолкнул его от воеводы, - ты ещё не созрел для моего меча!
   - Господь даст мне силу смирить гордость твою, - громко сказал юноша, наступая на рыцаря.
   - Так помолись же Богу, час твой пробил, - и Индрик поднял над головой юноши свой меч.
   - Остановись рыцарь! Не убивай сына своего! - закричал связанный воевода. Наступило глубокое молчание... Зарево над Ивангородом было замечено войсками, стоявшими в поле невдалеке от крепости. Поднялась тревога и вскоре в крепость подоспела помощь. Были приняты меры, чтобы ни один рыцарь не скрылся из крепости.
   Весть о появлении в крепости подкрепления дошла до Индрика. Связанного сына он взвалил на плечо и, забыв о воеводе и его дочке, пустился в бегство.
   Каково же было изумление русских, когда обойдя и обыскав всю крепость, они не нашли ни одного рыцаря. Исчезли, как сквозь землю провалились.
   Задумчиво опустив голову, сидел за столом Индрик фон-Бяренгаупт. С выражением глубокой грусти на лице стоял перед ним его родной сын.
   - Отто, Сын мой! - тихо заговорил Индрик, - неужели они употребили чародейство, чтобы изгнать из твоего сердца любовь к отцу?
   - Не чародейство, отец мой, а добрым обхождением и благодеяниями. Не думай, что в уме моём не осталось ни одного воспоминания о смерти матери. Последний взгляд врезался в моё сердце точно так же, как черты защитника её...
   - Несчастный! Неужели ты и теперь ещё не понимаешь, с какой целью боярин защищал её?
   - Прости меня отец, но я не могу дурно думать о том, кто был благодетелем моим, тем более что он не мог иметь дурных намерений на мать мою, потому что уже тогда он был женат. Кроме того, я воспитан в их вере...
   - Несчастный! - Индрик руками закрыл лицо - завтра же ты должен будешь принять веру предков своих!
   - Никогда! Меня никто не приневоливал принять русскую веру, я поступил по убеждению. Послушай, отец мой послушай сокровенную тайну моего сердца и сжалься над несчастьем сына. Я люблю дочь начальствующего над Ивангородом воеводы и любим ею. Если когда-либо любовь проникала в воинственную душу твою, то ты поймёшь мучения мои. Отец! Отпусти меня к русским, там цветёт моё счастье, там родина моя, - здесь я чужой!
   Индрик встал. В мрачном взоре его сверкнул луч надежды:
   - Отто!, - произнёс он торжественно, - ты спрашиваешь, понимаю - ли я , что такое любовь? Ребёнок, может ли слабое чувство твоё, мягкое как воск, сравнится с тем, которое ощущал отец твой! Я любил мать, - и рыцарь задрожал, - и любовь эта пресечённая в самой силе, решила всю будущность мою. Ты спрашиваешь, любил ли я?.. Поймёшь ли ты, как дорожил я этим чувством, когда, лишившись его, я согласился зарыться живой в могилу на десять лет, чтобы вырвать сердце у того который из сердца моего вырвал любовь! Там, в страшной пропасти, с двумя преданными мне слугами мы мечами своими сделали себе лопаты из досок, сорванных с мостиками, опустившего нас в душную могилу. Там, с неутомимым трудом и терпением пробили мы в толстой стене окно, оно приходилось над самой поверхностью Наровы, чтобы хоть изредка дохнуть чистым воздухом, посмотреть на Божий свет и находить новые силы к продолжению неимоверного труда. В десять лет, питаясь хлебом и сушеной рыбой, прорыли мы ход под Наровою до самой русской крепости...
   Величественно-гордо посмотрел на сына Индрик.
   - Мы прорыли этот ход и вчера уже с успехом им воспользовались. Неужели ты опять спросишь, понимаю ли я, что такое любовь? Ты любишь дочь воеводы, - что же! Завтра же она будет в стенах наших, завтра же она будет рабой, невольницей твоей...
   - Ради Бога, - с ужасом вскричал Отто, схватив руку отца, - не принимай никаких насильственных мер. Отец её - благодетель и скорей я сам соглашусь быть рабом её, нежели...
   - Замолчи, - презрительно ответил Индрик, - ты потомок одной из древнейших ливонских фамилий, хочешь быть рабом смазливенькой девчонки...
   Он замолчал и судорожно сжав руки, произнес тихим голосом:
   - Боже Всесильный! За что Ты меня так наказуешь?.. Послушай, Отто, - продолжал он спокойным, почти умоляющим голосом, - неужели просьбы твоего отца не имеют для тебя никакого значения? Скажи только одно слово и та, которую ты любишь, будет здесь. Ей воздадим почести, как будущей супруге рыцаря Отто фон-Бяренгаупта. Согласен ли ты?..
   Отто молчал, опустив голову на грудь. Отец с беспокойством смотрел на него. Подняв голову, юноша ответил твёрдым голосом:
   - Отпусти меня к русским, здесь я чужой!..
   Смертельная бледность разлилась по лицу Индрика. Судорожно сжались его кулаки. Он в изнеможении опустился в кресло... Наступило гнетущее молчание. Но это длилось не долго, Индрик пришел в себя, встал и вплотную подошел к сыну. Пристально глядя ему в глаза, глухо сказал:
   - Я тебе больше не отец! Как рыцарь, как судья, я стою перед изменником!
   Тяжелая рука Индрика поднялась и опустилась на щеку молодого человека
   - Иди, теперь ты обесчещен!
   С обнаженным мечом бросился Отто на отца, но остановился, задрожал всем телом и выбежал из комнаты.
   Отто исчез. Ненависть Индрика к русским ещё более увеличилась. По его просьбе рыцари согласились вторично воспользоваться проходом под Наровой и попасть в Ивангородскую крепость.
   Под покровом темной ночи рыцари поодиночке спускались в могилу и оттуда в узкое отверстие, пробитое Индриком под Наровой. Проход этот был настолько узкий, что только два человека могли идти рядом.
   Едва прошли они в молчании до половины пути, как вдали, на противоположной стороне прохода блеснул огонь и послышались голова.
   - Ад и проклятие! - произнес он шепотом, - измена!...
   Началось беспорядочное отступление, происходившее крайне медленно из-за узости прохода. Индрик был ещё далеко от выхода, когда почувствовал, что русские приближаются и ему от них не уйти.
   Видя неизбежную гибель, Индрик решил дорого продать свою жизнь. Он обернулся и лицом к лицу встретился... с сыном.
   - Изменник! Ты умрёшь от моей руки! - закричал рыцарь и бросился на Отто, прикрывая таким образом отступление своих товарищей.
   При свете факелов, тускло горевших в удушливой атмосфере подземно-подводного хода, завязался рукопашный бой. Одинаковая ярость выражалась на лицах двух противников, отца и сына, встретившихся злейшими врагами, готовых биться не на жизнь, а насмерть...
   Глубокий стон вырвался из груди Индрика. Он покачнулся... Меч выпал из его рук... И в этот момент свод прохода обвалился, вода со страшным шумом прорвалась на место боя и с шипением и плеском поглотила всё..."
  
   -------------------------------------------------""-------------------------------------------
  
   Знаток русской военной архитектуры XIV и начала XVI веков В.В.Косточкин ярко описывает внешний облик крепостей:
   "Постройка Ивангорода в непосредственной близости с вражеским Германским замком и городом Нарвой является примером великолепного противопоставления русского крепостного ансамбля ливонскому. Такого противопоставления, вызывающего у всех восхищение, история зодчества больше не знает.
   Возвышающиеся друг против друга остатки ливонского замка** и русской крепости совершенно различны по архитектурной форме и композиционному построению. Соразмерные и лаконичные объемы Ивангородской крепости, свободно раскинувшиеся на горе, кажутся легкими и стройными по сравнению с тесным и грузным комплексом Германского замка Нарвы, стоящего на противоположном берегу реки Наровы. Ивангородская крепость не производит такого гнетущего впечатления, как Германский замок и его неуклюжий, тяжеловесный донжон. *** Ивангородские стены и башни, благодаря желтовато - розовому связующему раствору, приобретает своеобразный красочный колорит, а в солнечную погоду кажутся легкими и золотистыми. Особенно величественно выглядит Ивангород вечером, когда его стены и башни озарены лучами заходящего солнца: из желтовато-золотистой, крепость постепенно превращается в розовую, а затем в кораллово-красную. Когда же диск солнца скрывается за горизонтом, неосвещенный лучами солнца Ивангород окрашивается в мягкие и темно-сероватые тона, которые прекрасно сочетаются с дымкой наступающих сумерек. Крепость кажется мощной и строгой твердыней, зорко стоящей на страже русских границ. В этой изменяющейся цветовой гамме очень выразителен момент, когда лучи угасающего солнца в последний раз освещают Ивангородскую крепость и неуклюже - громоздкий массив Германского замка. В это время тяжелая и густая тень от высокого донжона замка ложится на сверкающие плоскости стен Ивангородской крепости и подчеркивает суровость той напряжённой средневековой обстановки, в которой существовали древние сооружения Ивангорода. В противоположность Ивангорода, Германский замок Нарвы, сложенный из тех же пород камня, но на свинцово - сером растворе, даже в самые безоблачные дни не теряет своей темной окраски. Его мрачный массив, слегка светлеющий в солнечную погоду, со всей силой подчеркивает красочность и живописность стоящей на другом берегу русской крепости. Не менее привлекательна крепость Ивангород и в пасмурные дни, когда черные тучи нависают над Нарвой. Сквозь сетку моросящего дождя, на фоне неба едва видны её контуры. Расположенная на вершине горы, она кажется ещё более недосягаемой со стороны враждебного ей Нарвского замка"
  
   ---------------------------------------------""--------------------------------------------------
  
   Для любителей таинственных похождений и опасных приключений обе крепости представляют немалый интерес. Из уст в уста передавались и обрастали всё новыми данными бесчисленные легенды о якобы хранящихся в подземельях кладах, о замурованных в стенах скелетах, о золоте и драгоценностях, оставленных в погребенных войной и пожарами домах нарвских бюргеров. Эти разговоры будоражили головы молодежи особенно после 1945 года, когда большинство подвалов и подземелий города стало доступно для великого множества искателей приключений. Но на страже этих сокровищ стояли, вернее, лежали бесчисленные заминированные поля, лишившие жизни или сделавшие калеками целый пласт нарвской молодежи того времени.
   До войны попасть в подземелье крепостей и оборонительного пояса города Нарвы (бастионы Глория, Виктория, и др.) не представляло большого труда. В стенах были прорублены входы, доступные проникновению каждого, в ком отсутствовал страх и было достаточно смелости.
   Летом 1916 года у нас, учеников третьего класса гимназии, возникло решение обстоятельно обследовать подземелья Ивангородской крепости. Собралась группа в пять человек, в том числе был и я. Подготовку вели в строгой конспирации. Родители, конечно, ничего не знали о наших планах. Запаслись свечами, спичками, бечёвкой. На всякий случай имели при себе хлеб и воду. Решили проникнуть в подземелье крепости с восточной стороны, самой дальней от реки и имеющей полуоткрытые казематы, в которых ранее хранились запасы продовольствия крепостного гарнизона. Здесь были вырыты вертикальные колодцы, в которых мариновали огурцы, солили рыбу и капусту, хранили картошку. Кроме того, были колодцы, соединенные с рекой и ключами, для доставки воды при осаде крепости. Нас интересовали эти бесчисленные колодцы, обилие разветвлений и то, что предстоит передвигаться ползком из-за очень низких ходов.
   Мальчишеский задор был настолько велик, что нас ничто не страшило и мы совершенно спокойно прочитали нацарапанную гвоздем на камне надпись следующего содержания:
   "10 августа 1908 года в крепости баз вести пропали ученики Нарвской мужской гимназии Виктор Калашников и Сергей Ребане".
   Руководство гимназии знало, что вопреки распоряжению педагогического совета, поддержанного родительским комитетом, гимназисты посещают подземелья. Поэтому время от времени в стенах гимназии проводились собеседования с учениками, но это мало помогало. Помню собрание учеников во главе с помощником классного наставника Александром Александровичем Найдёновым, который рассказал об исчезновении Калашникова и Ребане. Пропавших мальчиков долго искали пожарные и солдаты 92 Печёрского полка. Поиски ни к чему не привели. Вероятнее всего они провалились в какой-нибудь колодец и разбились, или утонули.
   Местом сбора мы назначили деревянный мост через Нарову. Никто не видел, как мы скрылись в полуподвалах восточной части крепости. Сначала было светло, но, чем дальше мы уходили от входа, тем становилось темнее. Зажгли свечи. Замыкающий группы распускал верёвку. Сперва шли в полный рост не нагибаясь, но, чем дальше продвигались, тем уже и ниже становился проход, выбранный нами для путешествия внутрь крепости. Вскоре уже ползли ничком по влажным и скользким камням подземелья. Ход постепенно кругами опускался. Ощущался недостаток воздуха. То и дело гасли свечи. Хорошо, что запасы спичек у нас были неограниченны. Затрудняюсь сказать, сколько времени мы шли, продвигались на корточках и просто ползли, часов ни у кого не было, но только вскоре послышались разумные голоса, предложившие вернуться обратно. Тем более, один за другим следовали подземные колодцы. Камни, брошенные вниз, летели довольно продолжительное время, прежде чем раздавался плеск. Опуская в некоторые колодцы свечи, мы видели черные ниши толи проемов, толи пещер, толи ходов, проложенных ниже нашего хода. Опускаться никто не дерзнул и эти колодцы мы обходили с большой осторожностью. Никаких следов прохождения здесь людей нам обнаружить не удалось.
   Вздох облегчения вырвался у каждого из нас, когда мы вернулись обратно в солнечный день, наполненный чистым, прозрачным воздухом. И мы не столько устали от проделанного путешествия, сколько от той темноты, которая, как липкая паутина обволакивала нас в подземельях, затрудняя дыхание и заставляя учащенно биться сердце в предчувствии постоянно неизведанного впереди
   Никогда больше я не стремился проникнуть в "тайны" нарвских подземелий.
   Но помимо моей воли пришлось опять коснуться этих подземелий, когда мой сын, как и многие его сверстники, стал пропадать в развалинах старого города на Вышгороде, пропуская даже уроки. Когда мы возвратились в Нарву в 1957 году, то жили в казарме по ул. Хайгла, а учился сын в 3-ей школе и каждый день преодолевал развалины как полосу препятствий и довольно часто эта полоса становилась для него непреодолимой. Первое, что здесь привлекало, это развалины ратуши. Сохранившиеся и уходящие ввысь стены создавали впечатление замкнутого пространства и желание проникнуть вглубь под эти стены, благо ходов в подземелья было достаточно. В подземельях ратуши на каждом шагу торчали из замшелых стен крюки с цепями для приковывания к ним преступников, под гранитными плитами подвалов скрывались склепы богатых горожан. В стоявших рядом старинных домах подвалы так же притягивали своей древностью, ходами сообщения, позволявшими войти в подвал ратуши, а выйти из подвала музея Лаврецовых или домика Петра Великого. Мне даже не надо было спрашивать у сына, где он был. По чумазому лицу, терпкому запаху дыма, разорванным брюкам и рубахе всё было ясно. Эти путешествия добавили в моё знание о крепостях и подземельях Нарвы новые штрихи. За достоверность этих сведений я не ручаюсь, может быть это плод буйного воображения моего сына.
  
   Рассказ о подземельях бастионов и старого города.
  
   Недалеко от старой пристани в теле бастиона Виктория до сего времени сохранился вход в подземелья Темного сада. До войны он был плотно закрыт обитой жестью дверью. После войны дверь исчезла и туда могли проникнуть все желающие. Таково состояние этого входа и сегодня. Из входа течет источник далеко не чистой воды, видимо часть канализационных сетей города кончается на этом месте. Вход довольно низок, но, войдя внутрь, увидишь, как влево и вправо уходит высокий сводчатый ход, освещаемый проделанными в стене окнами. Если идти вправо, то ход метров через 100 упирается в стенку из бута. Если преодолеть эту стену, то подземный ход, прорубаясь через размывы, уходит в недра бастиона Хонор хорошо укрепленного и оборудованного немцами во время войны. Укрепляли бастион немцы не от хорошей жизни. Наверху стояла батарея зенитных орудий и её необходимо было обслуживать и иметь помещения для боезапаса и размещения войск. Вход вправо понижается и на углу бастиона, там, где он выходит к реке опускается ниже уровня воды. Эта вода служит препятствием для основной массы искателей приключений, но открывает новые возможности для тех, кто преодолевает эту водную преграду. В 1957 году, сын рассказывал, что, поднырнув и задержав дыхание, можно было преодолеть это водную преграду и вынырнуть в ходу, пролегающему вдоль побережья реки. В 70-х годах это стало невозможным и преодолеть препятствие можно было только с аквалангом. Кроме того, строители, занятые реставрацией стены бастиона, заложили смотровые отверстия вдоль стены и темнота там стала полная. Ход вдоль стены, как ни странно, остался чистым, без груд бута и обрушенных стен. Кроме того, в южной части хода, в том месте, где кончается бастион и начинается крепостная стена и где раньше были ступени выхода из Темного сада, сохранились ступени ведущие вверх и вниз. Ступени, ведущие вверх выводят на верхний уровень ходов, прорытых под Темным садом. Вниз ступени ведут в нижний ход под Темным садом, куда после войны попала вода**** и сегодня доступ туда закрыт. Реставрируя этот участок бастиона, реставраторы также заложили все проёмы, позволяющие переходить с этажа на этаж. Кроме того, в северной части Темного сада, на территории детского сада, достаточно хорошо сохранился северный вход в подземелья бастиона Хонор. Бетонированные ступени выводят на верхний уровень вполне чистого и светлого помещения с большими окнами и решетками на них. Во время войны тут видимо что-то было и помещение сохранилось в том же виде до сего дня. Ступени ведут и ниже, но опять зеркало воды преграждает путь.
   В западную часть бастиона Хонор вход осуществляется через бастион Глория. Опустившись двумя ярусами в бастион Глория, сводчатый ход ведет вправо под стоматологическую поликлинику и влево вдоль инфекционной больницы. Левый ход сохранился очень хорошо, и на сегодняшний день может служить лучшей достопримечательностью города, если его очистить от камней, застеклить оконные проёмы, провести электричество.
   Ход вправо более сложен, ибо часто завален обрушившимися сводом. Кроме того, ход имел связь с подземными ходами старой части города (как впрочем и левый ход). Но, преодолев завалы, можно было выйти к чудом сохранившейся и полностью засыпанной землей башне, которая расположена в 15-20 метрах правее стоматологической поликлиники. По всей видимости, эта одна из двух башен Императорских ворот, главных ворот города в XVII веке. Два верхних яруса этой башни не затоплены и во время войны служили боевым складом для немцев. До сего дня в стенах этой башни лежат тонны взрывчатки как наверху, так и на первом этаже под водой.
   Левый ход проходит до общежития на ул. Коммунаров 17 и далее прерывается, так как ров и стены завалены мусором, хламом, землей и прочими отходами послевоенного города. Где-то посередине хода есть дополнительный проход под полковые казармы на бастионе Глория, и далее, но в очень плохом состоянии, где действительно иногда приходится пробираться ползком.
   Самые интересные и наиболее сохранившиеся подземные помещения, находятся почти в центре старого города, начиная от полностью исчезнувшего бастиона Фама. По словам Алексея, они с ребятами наткнулись на хорошо оборудованные, сухие и с проведённым электричеством ходы от казарм и складов на ул. Коммунаров в сторону реки. Он мне сказал, что там после войны были склады Нарвского хлебопекарного комбината и до сих пор вход туда закрыт прочными дверями и замками. Где вход в эти подземелья он мне не рассказывал, да я и не очень этим интересовался.
   * Могилой в Нарвской крепости назывался глубокий колодец, в который опускали преступников, осужденных на голодную смерть
   ** Когда писалась книга замок Германа только реставрировался и поэтому автор не мог видеть его восстановленным (прим. редактора)
   *** Донжон - главная башня замка (прим. С.Р.)
   **** Прорыв воды в нижние этажи нарвских укреплений был спровоцирован разрушением дренажных довоенных сооружений и варварским строительством в старой части города после войны (Выход городских канализационных вод в северной части Темного сада между бастионами Виктория и Хонор не только затопил все нижние этажи, но и разрушил и продолжает разрушать, то, что построено нашими предками. Строительство насосных станции в районе автомобильного моста и под Темным садом разрушили все подземные сооружения, предотвращающие затопление нижних этажей городских укреплений).
  
   Нарва принимает гостей
  
   Наш город во все времена привлекал внимание государственных деятелей, представителей науки, искусства, литературы. Нарва буквально очаровывала стариной, крепостями, живописной рекой и водопадами, узкими, закованными в холодный камень древними улицами, готикой, порталами, барельефами, романтикой легенд...
   Нарва принимала Великого князя всея Руси царя Ивана IV Васильевича Грозного. Частым гостем после победы над шведами под Нарвой здесь бывал преобразователь России Петр Великий. С ним приезжала его вторая жена, императрица Екатерина I-ая и их дочь Елизавета Петровна.
   Проездом останавливался император Александр III. За происходившими в районе Нарвы в августе 1890 года большими манёврами наблюдал германский император Вильгельм II. Приезжали представители шведской королевской династии: шведский король Густав II Адольф (основатель Юрьевского-Дерптского-Тартуского университета), потерпевший поражение в Полтавском бою король Карл XII. В период буржуазной Эстонии из Швеции в Таллинн и Нарву приезжали престолонаследник Густав Адольф (1932г.) и спустя четыре года его сын Густав.
   Из-за осеннего бездорожья в ожидании заморозков и первопутки в Нарве на неделю задержался в 1784 году ехавший на перекладных из Петербурга в Белоруссию поэт Гаврила Романович Державин. В центре города на Гельзингерской улице он снял небольшую комнату у старушки-немки. Каждое утро поэт уходил из дома и возвращался вечером, наслаждаясь красотами старинного города, знакомился с его достопримечательностями, особенно интересовался экспонатами музея Петра Великого. Несколько раз выезжал на места сражений русских со шведами. Допоздна занимался литературной работой. В Нарве поэт написал "Видение музы" и закончил оду "Бог".
   В 1817 году городские власти получили из Петербурга депешу, что Нарву проедет прославленный русский полководец, генералиссимус, Михаил Илларионович Голенищев - Кутузов. Героя Бородинского сражения император Александр 1 направлял за границу для ликвидации остатков наполеоновских войск в Европе. Известие всполошило Нарвский городской совет. Бургомистр зачитал документ, предложив подчиненным высказаться, как встретить генералиссимуса. Все усложнялось тем обстоятельством, что именитый сановник не собирался быть в городе, а должен был проследовать через город, не останавливаясь.
   В указанный день вблизи городских ворот, где проходил тракт, собрались официальные лица. Бургомистр повторял текст приветствия. Моросил осенний дождь. Встречавшие промокли, но старались не пропустить карету Кутузова, внимательно следя за каждой проезжавшей мимо повозкой. Проехало несколько телег, груженых сеном. К вечеру тихой рысцой пробежала запряженная в простую телегу пегая лошадка. Сидели возница и какая-то укутанная в темный плед фигура. На них никто не обратил внимания. До ночи простояли у ворот встречавшие. Больше всех злился бургомистр. Ему, как немцу, так трудно было выучить на память приветственную речь на русском языке. Через несколько дней из Петербурга поступила новая депеша, в которой интересовались, когда и при каких обстоятельствах Нарву миновал Кутузов. Тут-то и выяснилось, что пегая лошаденка везла закутанного в плед царского посланника.
   Направляясь в мае 1789 года в заграничное путешествие, на короткое время в Нарве задержался писатель-историк, придворный историограф Александра I, Николай Михайлович Карамзин. О Нарве он, между прочим, писал:
   "...немецкая часть Нарвы, или, собственно, так называемая Нарва, состоит по большей части из каменных домов... Другая, отделенная рекою, называется Ивангород. В первой все на немецкую стать, в другой все на русскую. Тут была прежде наша граница - о Петр, Петр!.."
   Даже такая богатейшая история Нарвы с её архитектурными памятниками не имела бы такого очарования и прелести, отними от нее реку Нарову. Беря свое начало от Чудского озера, иначе именуемого Пейпус, она на протяжении 75 км. до впадения в Финский залив много раз меняет свой облик.
   У истоков, где расположены крупные села Сыренец и Скамья, река плывет широко и плавно. В весеннюю пору разливается по обоим низменным берегам. Через 12 км. картина меняется. Правый берег становится выше и круче, ускоряется течение реки, на её поверхности появляются огромные валуны ледникового периода.
   Начинаются Скарятинские пороги. Суживаясь в поворотах, река устремляется вниз по каменистому скату. Далеко по окрестностям разносится неумолчный шум бурных потоков воды. Бурлящая поверхность воды дышит постоянно стелющимися парами...
   Окончилась у деревни Омут пятикилометровая гряда порогов. Река спокойно вступает снова на широкий путь. Припал к реке низкий левый берег. На правом высоком берегу к реке вышел лес.
   В пригороде Нарвы, ниже Кулги, река расчленялась на два русла, образовав два водопада. Между ними вклинился небольшой остров, в шведское время получивший название Гренхольм, позднее названный Кренгольм.
   Петр Великий обратил внимание на огромное значение водопадов: "Здесь место удобное работать водой. Оно выгодно и полезно будет нашему государству!". Лишь спустя сто с лишним лет идея Петра была воплощена в жизнь.
   В начале 1800 года купец Момм, используя даровую силу воды правобережного водопада построил Суконную фабрику. Вслед за ним барон Штиглиц соорудил льнопрядильную фабрику. В 1875 году водяные колеса левобережного водопада привели в действие станки крупнейшего в то время в России текстильного предприятия - Кренгольмской мануфактуры. В 1868 году примитивные водяные колеса заменили мощными турбинами.
   Сверкавшие ослепительными каскадами водяных брызг водопады во все времена служили темой поэтов. Поэт П.А. Вяземский, посетивший в 1825 году Нарву, посвятил водопаду следующие строки:
  
   Несись с неукротимым гневом,
   Мятежной влаги властелин!
   Над тишиной окрестной ревом
   Господствуй буйный исполин!
   Жемчужиной, кипящей лавой,
   За валом низвергая вал,
   Сердитый, дикий, величавый
   Перебегай ступени скал!
   Но как вокруг все безмятежно,
   И, утомленные тобой,
   Как чувства отдыхают нежно,
   Любуясь сельской тишиной.
   Твой ясный берег чужд смятенью,
   На нем цветет весны краса...
   И вместе миру и волненью
   Светлеют те же небеса!
  
  
   Обилие храмов и церковные смуты.
  
   Попадая впервые в Нарву каждого поражало обилие в городе церквей и храмов, разных по их принадлежности к различным вероисповеданиям.
   Обратимся к статистическим данным, относящимся к 1924 году. Население Нарвы составляло 25 936 человек; из них:
  
   эстонцы
   русские
   немцы
   евреи
   поляки
   другие национальности
   16 958
   7 496
   442
   301
   214
   525
  
   У почти семнадцатитысячного эстонского населения три церкви: две лютеранских кирхи - Александровская в Иоахимстале и Петровская на углу Вестервальской улицы и одна православная Никольская церковь* на Ивангородской стороне рядом со Знаменской церковью. Наибольшее количество храмов приходилось на русское население. Десять на семь с половиной тысяч человек. В центре города на Вышгородской улице Спасо-Преображенский собор и соседствующая с ним, находящаяся в одной церковной ограде, Никольская церковь. На Вестервальской улице церковь Владимирского братства. Около железной дороги Кренгольмская Воскресенская церковь. Два храма в Ивангородской крепости Успенская и Никольская церкви. На Ивангородском форштадте Знаменская церковь, храм Иверской женской трудовой обители, кладбищенская церковь Петра и Павла. В парке Льнопрядильной мануфактуры Штиглицкая Троицкая церковь...
   Немцы молились в огромной кирхе на Кирпичной ул. Отдельные храмы имели поляки (костел на Военном поле), шведы и финны на Широкой ул. У евреев имелась синагога на Гельзингерской ул., рядом с ратушей.
   Итого в городе было построено 17 храмов. Кроме того, в Нарве имелось несколько молитвенных домов баптистов и адвентистов. Говоря о церквях, не могу не вспомнить о церковных неурядицах в конце двадцатых, начале тридцатых годов на почве совершения богослужений по старому и новому стилям. До тридцатых годов Эстонская православная церковь, возглавляемая Митрополитом Таллиннским и всея Эстонии Александром, подчиняла себе все без исключения православные русские приходы Таллинна, Нарвы, Тарту и других городов, а также русские деревенские приходы Печерского края, Принаровья и Причудья. Церковная власть сперва относилась безразлично к тому, по какому стилю совершаются богослужения в православных храмах. Но когда споры старостильников и новостильников перешли всякие границы, перейдя в ярко выраженную смуту, угрожая спокойствию и миру прихожан, Митрополит Александр в самой категорической форме потребовал, чтобы православные русские приходы отправляли богослужения только по новому стилю, ссылаясь на то, что в Эстонии государственные праздники отмечаются по новому стилю.
   Брожение умов русских верующих не только не утихло, а наоборот, разгорелось с новой силой. Старостильники требовали следовать указаниям Московской Патриархии. Неловко чувствовал себя возглавлявший русские православные приходы, проживающий в Нарве архиепископ Нарвский и Изборский Евсевий, который действовал по указаниям Митрополита Александра и потому совершал богослужения в Спасо-Преображенском соборе по новому стилю. Евсевий вел осторожную политику, стараясь не прекословить высшей церковной власти и вместе с тем быть в хороших отношениях со старостильниками. Не секрет, что в душе сам он был противником нового стиля в церкви.
   Ортодоксальные православные в Нарве, никак не соглашавшиеся признать новый стиль, обратились к Митрополиту Александру с петицией, под которой подписалась не одна сотня верующих, с просьбой предоставить в её распоряжение один из храмов в городе, для отправления служб по старому стилю. Церковные власти пошли на уступку и предали старостильникам Никольский храм в ограде Спасо-Преображенского собора. Дело доходило до курьезов. Когда архиепископ Евсевий совершал по новому стилю пасхальную заутреню и под веселый перезвон колоколов пели "Христос Воскрес", тут же по соседству, буквально в двух шагах, в Никольской церкви, священник, облаченный в черную ризу, проводил великопостную службу. Не один раз по ошибке молящиеся попадали не в тот храм и не на ту службу.
   Антагонизм на почве стилей продолжался. Чтобы его прекратить, правительство, за подписью главы государства К. Пятса и министра внутренних дел и юстиции Андеркоппа, опубликовало 18 марта 1933 года следующее распоряжение:
   "По всей Республике действует новый, т.е. грегорианский календарь. Поэтому все официальные и частные учреждения, организации и общества и их союзы, равно граждане во всех своих делах обязаны руководствоваться только этим календарем".
   Это решение правительства не только не внесло умиротворения, но еще больше озлобило старостильников, которые открыто выступили против духовенства, вынужденного подчиниться директивам сверху.
   В июне 1933 года Эстонское правительство возглавлял премьер-министр, профессор Тартуского университета Яан Тыниссон. К нему на прием явилась делегация русских православных деятелей, вручившая заявление с просьбой вмешаться в церковную неразбериху. К заявлению прилагались протоколы, свидетельские показания и другие документы, свидетельствовавшие о нарушениях порядка во время богослужений в православных церквях. Священники вынуждены были неоднократно прекращать службы. Приводился такой пример. В мае 1933 года, во время престольного праздника в Георгиевской церкви деревни Сенно, Печорского края - служба проходила по новому стилю. Молящихся было сравнительно не много. Неожиданно в храм ворвалась группа хулиганствующих старостильников и учинила грандиозный скандал. Во время чтения акафиста в адрес притча раздавались непристойные выкрики. Хор отказался петь. Проповедь настоятеля Соковенина неоднократно прерывалась бранью. А когда священник предложил прихожанам для следования с крестным ходом взять иконы и хоругви, раздались голоса: "Не берите икон! Не ходите! Пусть идет один!"
   - Правительство, - сказал внимательно выслушавший делегацию Я. Тыниссон, - не намерено вмешиваться во внутренние дела церкви. Отменять изданный декрет о новом грегорианском календаре невозможно, так как это нарушило бы общий порядок в нашем государстве.
   Безрезультатным оказался визит делегации к Митрополиту Александру. Глава Эстонской православной церкви сказал, что "новый стиль эстонская православная церковь приняла с благословения Патриарха Московского и всея Руси Тихона в 1920 году, о чем это решение повторил Поместный Собор в 1932 году.
   Ни под каким видом не приняло новый стиль старообрядчество Причудья. В праздники по новому стилю, рыбаки, огородники, мастеровые старообрядческих деревень работали, зато в старостильные церковные праздники никто из них не трудился, утром и вечером их молельни были переполнены.
   Об этом стало известно в правительственных кругах. Соответствующие указания на местах получила полиция. Без стеснения констебли являлись во время служб в старообрядческие храмы и в административном порядке взыскивали со старообрядческого наставника штраф.
   Подобные меры не приводили к положительным результатам, а наоборот, озлобляли население, вызывали всеобщее недовольство. Штрафы не помогали, население тут же собирало деньги и отдавало наставнику.
   С жалобой на действия полиции старообрядческие приходы делегировали к главе правительства в Таллин видного общественного деятеля Мустве г-на Гужова, который заявил, что старообрядцы ни при каких обстоятельствах не откажутся от своих древних традиций. Гужов разговаривал с Теннисоном в чрезвычайно резкой форме, не стесняясь в выражениях, допуская бестактности.
   Напрасно Тыниссон пытался убедить Гужова быть лояльным к решениям правительства и не противодействовать им. Невоздержанный, острый на язык Гужов, бросил такую фразу: "Нас, старообрядцев, не сломал Петр Великий, неужели вы справитесь с нами? Ничего не выйдет!".
   Гужов не вернулся в Мустве. Распоряжением министра внутренних дел ему было запрещено проживание в Причудье.
   Постепенно вопрос о стиле сошел с повестки дня. Русская православная церковь подчинилась правительственному решению. Старообрядцев оставили в покое, предоставив им полную свободу совершать богослужения по старому стилю.
  
  
   * Часть эстонцев исповедовала православие
  
  
   В Нарвской мужской классической гимназии.
  
   В августе 1913 года я переступил порог Нарвской классической мужской гимназии. На стыке трёх улиц: Ровяной, Широкой и Богаделинской в конце восемнадцатого века было построено двухэтажное каменное здание, которое в 1847 году от барона Велио приобрело министерство народного просвещения, открыв в нём высшее уездное училище. Через тридцать лет, в 1877 году здание отдали под помещение классической, сначала четырёхклассной, потом шестиклассной прогимназии, а в 1881 году преобразовали в полную (восьмилетнюю) гимназию. Здание настолько обветшало и было неудобно для занятий учеников гимназии, что потребовался капитальный ремонт. Его произвели на средства почетного попечителя гимназии, народного головы Адольфа Фёдоровича Гана, носившего в ту пору чин статского советника. На эту цель он пожертвовал 12300 рублей.
   Гимназия называлась мужской потому, что в ней учились только мальчики. Преподавание латинского и древнегреческого языка объясняло, почему мужская гимназия ещё называлась классической. По соседству на Ровяной улице находилась женская гимназия.
   Экзаменоваться здесь было значительно легче, чем в Москве. Оценки получил не ниже четверок. В гимназии на занятия я пришел в полной гимназической форме. На мне была светло - синяя шинель с блестящими, под серебро, пуговицами, на голове синяя фуражка с белым кантом и металлическим значком над козырьком, сплетённые две дубовые ветки и буквы Н и Г (Нарвская гимназия). Костюм выглядел простым и строгим. Чёрные брюки, куртка из чёрного сукна, ремень с металлической пряжкой, с врезанными в неё буквами Н и Г. Прическу имели право носить только ученики старших классов. Малыши обязаны были стричь волосы наголо. У старшеклассников имелись ещё привилегия - они могли носить усы.
   Серьёзное внимание обращалось на изучение иностранных языков. Со второго класса велось преподавание латинского и французского языков, а с третьего - немецкого. За год до моего поступления в гимназию преподавание древне - греческого языка было отменено. Обязательным предметом для учащихся всех вероисповеданий был предмет - Закон Божий. Занятия проводили ксендз, пастор, раввин и православный священник. Требования к познанию Закона Божьего было ничуть не меньше, чем скажем, к математическим наукам. Неуспевающие по Закону Божьему получали переэкзаменовки. Помню, как в 1915 году священник Кочуров оставил на второй год плохо занимавшегося по этому предмету моего товарища по классу Лебедева.
   Учились все вместе: русские, эстонцы, немцы, евреи, поляки, татары, причем, что характерно, среди ребят никогда не возникало национальной вражды.
   До 1906 года директором Нарвской мужской гимназии был Константин Алексеевич Иванов, одновременно преподававший историю. Не лишенный поэтического дарования, он писал стихи, печатался в газетах и журналах. Его я не застал, но случайно мне попало в руки его стихотворение, посвященное Нарве:
  
   Ты Нарва, мне мила преданьями живыми,
   В туманах времени давно угасших дней,
   Стенами старыми и башнями над ними,
   И всем, что говорит о древности твоей.
  
   Ты, Нарва, мне мила и внешностью красивой,
   Любуюсь я красой твоих холмов, долин
   И мощною рекой суровой, торопливой,
   Несущейся вперёд - во мглу морских пучин.
  
   Ты, Нарва, мне мила и близостью природы.
   Природы голоса здесь более слышны.
   В тебе сильней разгул январской непогоды,
   Пленительный возврат чарующей весны.
  
   Куда б я не ушёл, как до сих пор, послушный
   Грядущих перемен виновнице - судьбе,
   Далёкий от тебя, к тебе не равнодушный,
   Я буду вспоминать невольно о тебе...
  
   При мне директором гимназии был Алексей Иванович Давиденков, все восемь лет до окончания мною гимназии. Небольшого роста, сухой, чуть сутулый с очками в золотой оправе на горбатом носу, - таков был его внешний облик. До приезда в Нарву А.И. Давиденков состоял директором 2-ой Петербургской гимназии. Революционные вихри 1905 года всколыхнули умы учеников, присоединившихся к требованиям питерских рабочих улучшить их материальное положение. Начальство в поведении Давиденкова усмотрело слабость и нерешительность и он был сразу же переведён в Нарву. Такая, пусть даже недалёкая ссылка из столицы наложила свой отпечаток на его характер и поведение в стенах Нарвской гимназии. За Давиденковым наблюдалась осторожность и осмотрительность в решениях принципиальных вопросов. Ему присущи были замкнутость, немногословие, выдержка и во всех случаях удивительное спокойствие. Он никогда, ни при каких обстоятельствах, не повышал голос. Его внутреннее волнение обнаруживалось только бледностью щёк, которые в таких случаях покрывались чуть розовым цветом, и по дрожавшей нижней губе. В понимании учеников, за глаза называвших директора "макака", он был непреклонным, неуступчивым педантом.
   Характерно, что Алексей Иванович Давиденков оставался бессменным директором гимназии в царское время, в период февральской и октябрьской революции, занимал эту должность при немцах, при советской власти и во времена буржуазной Эстонии. Он был не только директор, но и преподавал латинский язык. Своё образование он получил на филологическом факультете Лейпцигского университета.
   Когда министерство просвещения буржуазной Эстонии потребовало от русских педагогов незамедлительно изучить эстонский язык, особенно от директоров учебных заведений и заведующих начальными школами, А.И. Давиденков был один из первых, кто в совершенстве познал язык и настолько основательно в теории, что многие эстонцы обращались к нему за советами.
   В 1928 году 75 летнего А.И. Давиденкова гимназия торжественно проводила на пенсию, а уже через два года ученики и общественность хоронили его на Ивангородском кладбище.
   Полной противоположностью директору был инспектор гимназии, состоявший в этой должности с 1906 года, Карл Карлович Галлер, преподававший, как и директор, латинский язык.
   Только один внешний вид Карл Карловича заставлял трепетать сердца учеников. Копна густых, тёмных с сединой, длинных волос, зачёсанных назад, в пылу раздражения инспектора разлеталась в разные стороны. Чёрные брови густо свешивались над тёмными глазами, в минуту гнева сверкали ярче молнии. И если к этому прибавить громоподобный голос, то станет понятным, почему ученики, особенно учащиеся младших классов, так его боялись. Горячий и неуравновешенный "Карла", такое ему дано было прозвище в гимназии, буквально в один момент мог вспыхнуть, загореться и тогда горе было тому, кто вызвал в нём такое состояние. Не стесняясь, он хватал провинившегося за шиворот и награждал подзатыльником.
   Нарушителей дисциплины он самолично вышвыривал из класса и тут же ставил в журнал единицу. Отличный знаток своего предмета, он увлекательно и интересно проводил уроки латинского языка, мог заинтересовать любого лентяя. Стоило ученику ответить на вопрос Галлера какую-нибудь глупость или несуразность, он его сразу же сажал на место и ставил единицу. Двойка ставилась, когда Галлер убеждался, что ученик не выполнил домашнего задания, пользуется подсказками и шпаргалками. Галлер гонял по всему курсу чуть ли не половину урока. Единицу исправлять не требовалось. Имея рядом четвёрку можно было быть уверенным в положительной оценке за четверть, а то и даже хорошей отметки.
   Уроки латинского языка не обходились без истошных криков Галлера в адрес учеников - дурак, идиотина, негодяй. Нередко книга, вырванная из рук ученика пролетала весь класс. Вывести Галлера из равновесия не составляло большого труда. Тогда он становился просто страшен. Пенсне слетало с его мясистого носа и не падало на пол только потому, что держалось на шнурке, прикреплённым к обшлагу сюртука. Он кричал, топал ногами, но быстро остывал и как ни в чём не бывало спокойно продолжал вести урок.
   Однажды в нашем классе произошёл такой случай. Галлер вызвал к доске Павла Исакова, впоследствии учёного агронома, ответственного работника в министерстве сельского хозяйства. Павел не смог просклонять указательное местоимение. Старенький учебник полетел под потолок, листы разлетелись в разные стороны. В журнале появилась жирная единица. Галлер крикнул: "Отправляйся дурак на свое место!" Исаков не пошелохнулся, стоял недвижим. Галлер это чрезвычайно удивило. Обычно ученики в таких случаях быстро ретируются.
   - Ты собираешься, Исаков поднять книгу, - спокойно спросил Галлер и тут же водрузил на нос болтавшееся на шнурке пенсне. Павел Исаков по прежнему стоял недвижим и вызывающим взглядом смотрел в глаза Галлера.
   - Кому я говорю?! Марш за книгой и на свое место!
   - И не подумаю ... Я не бросил, не я и поднимать стану! - невозмутимо ответил Исаков.
   Каждый из нас ожидал, что сейчас разыграется грандиозный скандал, что строптивому Павлу не сдобровать. Никакой бури не произошло. Вопреки обыкновению Галлер не вспылил, взял в руки журнал, вызвал к доске другого ученика, а Исаков до конца урока оставался стоять у кафедры.
   И все-таки мы все любили Галлера. Прощали ему резкость, вспыльчивость, невоздержанность на язык, потому что знали, что под внешней оболочкой грозного, неуравновешенного инспектора и педагога таится добрая и ласковое сердце, не способное мстить, быть злопамятным, причинять неприятности. В нем отлично умещались гнев и ласка, вспышка и доброта, горячность и человеческое отношение.
   Вне стен гимназии Галлер был мягким, участливым, добрым наставником и другом учеников. Встречая на улице своего ученика, обязательно его остановит, спросит, куда идешь и зачем, поинтересуется, как поживают родители, все ли дома благополучно и если узнает про домашнее несчастье обязательно утешит, выразит сочувствие. Немногие знали, что он из своих средств оказывал материальную помощь наиболее нуждающимся ученикам, но делал это потихоньку, незаметно.
   Как педагог, опытный с долголетней практикой Карл Карлович Галлер умел привить ученикам любовь к преподаваемому им предмету. Древний латинский язык на его уроках становился омоложенным, красивым, вдохновенным. Он выразительно читал нам стихи Овидия, Надсона, подмечая в них глубокое содержание, музыкальность и изысканность форм, неоднократно напоминал, что латинский язык является основой всех иностранных языков, в особенности французского и итальянского, без него немыслима жизнь культурного человека, специалистов в области медицины, фармакологии, ботаники, зоологии и юриспруденции.
   Если я полюбил латинский язык и имел по нему приличные знания, то в этом большая заслуга Карла Карловича Галлера. В седьмом и восьмом классах я имел возможность давать уроки латинского языка учащимся младших классов. Как репетитор, имел приработок и довольно основательный.
   Будучи немцем по происхождению, К.К. Галлер считал себя русским и посещал только православную церковь.
   До революции в нашей гимназии, как в других среднеучебных заведениях существовал порядок, когда в царские дни ученики обязаны были в организованном порядке являться в храм на торжественное богослужение. За нашей явкой в Спасо-Преображенский собор ревниво следил Галлер. Отсутствие без уважительной причины влекло снижение отметки по поведению и вызов родителей. В царские дни директор гимназии Алексей Иванович Давиденков и инспектор Карл Карлович Галлер являлись в собор в парадной форме. У директора, одетого во фрак с Анненской лентой через плечо, в руках его было треуголка, сбоку висела шпага. Галлер выглядел скромнее в новом сюртуке. Зато медали и шпага украшали и его. Ученики любили наблюдать за поведением на богослужении К.К. Галлера. Выглядел он необычайно привлекательно. Волосы были подстрижены и приглажены, аккуратно подстрижена седенькая, жидкая борода.
   К.К. Галлер по-особенному осенял себя крестным знамением, что вызывало среди учеников весёлое оживление. Крестился он слева направо по католическому обряду, а не справа налево, как предусматривает положение православной церкви.
   В обычной обстановке, вне стен гимназии К.К. Галлер являлся грозой для учеников старших классов гимназии, которые позволяли себе после десяти часов вечера прогуливаться на бульваре, или устраивать свидания с гимназистками в Тёмном саду. Он мог совершенно неожиданно вынырнуть из темноты и, как говорится, на месте преступления застать влюбленную парочку. В момент голубки разлетались в разные стороны и исчезали по домам. Если только К.К. Галлер узнавал провинившихся, на следующий день учинялась расправа. Вызывались родители, снижалась оценка за поведение. Директриса женской гимназии созывала учениц того класса, в котором училась провинившаяся гимназистка. В присутствии всех происходил разнос и выносилось строгое предупреждение.
   В должности инспектора гимназии К.К. Галлер проработал 18 лет. Он умер 30 марта 1924 года в возрасте 74 лет.
  
   -----------------------------------------------""----------------------------------------------------
  
   Тридцать девятый выпуск Нарвской классической мужской гимназии 1921 года, которым завершилось мое среднее образование, тесно связан с именем старейшего нарвского педагога, преподавателя математики и наставника нашего класса Константина Егоровича Пшеницына. Он уроженец Нарвы, среднее образование получил во 2-ой Петербургской гимназии, по окончании которой поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, где кафедрой астрономии руководил известный профессор С.П. Глазенап. По окончании университета К.Е. Пшеницын с 1886 года стал преподавателем математики и физики в Нарвской гимназии.
   Егорыч, - так называли его ученики, - внешне ничем примечателен не был. Среднего роста, умеренной полноты, с небольшой остроконечной бородкой и короткими усами, седыми, стриженными под бобрик волосами, спокойного характера, с чуть заметной постоянной улыбкой на лице, - таким он был на уроках. Объясняя предмет или спрашивая ученика, он постоянно держал правой рукой кончик бороды. Ходил в сюртуке, полы которого были вечно испачканы мелом. Жил он на Ивангородской форштадте в собственном кирпичном одноэтажном доме на Госпитальной улице. После смерти жены - Марии Ивановны, переехал в центр города на Кузнечную улицу.
   Переходя к описанию душевных качеств Константина Егоровича я должен заметить, что он не отстранялся от учеников, закончив уроки, не прерывал с ними связь, а наоборот, старался приблизить их к себе, интересовался личной жизнью каждого, приглашал к себе на квартиру, где, как бы между прочим заводил беседы на научные темы, пополняя наши знания в области физики, химии, астрономии. Мы собирались небольшими группами по 10 - 12 человек в его уютной тёплой квартире. Получалось нечто вроде внешкольных дополнительных занятий, интересных по содержанию и способствовавших усвоению полученных на уроках знаний.
   Егорыч был подлинным другом нашего выпуска. С ним можно было быть откровенным, каждого из нас он отлично понимал, деликатно указывал на наши недостатки, стремясь их исправить путем внушения, добрым словом, примерами своего большого жизненного опыта. Не таясь, перед ним открывали свои молодые сердца, спрашивали, советовались, задавали недоуменные вопросы и всегда получали исчерпывающие, полноценные ответы. Беседы получались столь интересными, что не хотелось уходить, но Егорыч напоминал о необходимости возвращаться домой, чтобы у родителей не возникало сомнений и опасений в отношении нас. Егорыч не скрывал перед своими знакомыми и коллегами учителями, что у него постоянно бывают ученики.
   - Для меня это самая большая радость в жизни! Ведь я одинок, с кем я могу поделиться своими радостями и печалями? Только с учениками!
   Каким непохожим на своего предшественника К.К. Галлера был назначенный в 1924 году новый инспектор гимназии Константин Матвеевич Антропов. Этот пост он занял после моего окончания гимназии. Преподавал он математику. Мне не пришлось у него учиться. Лишь в исключительных случаях, когда болел Егорыч, Антропов проводил занятия по математике. Всегда выдержанный и спокойный, требовательный к знаниям и дисциплине Константин Матвеевич отличался педантичностью и как говорили о нём в гимназии "мягко стелил и спуску не давал". Уроки К.М. Андропова хорошо знал по рассказам выпускников гимназии, моих друзей более поздних выпусков.
   Спрашивал он тщательно, строго, любил проверять пройденное.
   - Не усвоив основательно старого, не познаешь нового, - любил говорить Константин Матвеевич Андропов.
   В связи с разрухой, вызванной войной и революциями, большинство учащихся находилось в бедственном материальном положении. Гимназисты приходили в школу полуголодные, плохо одетые, в равной обуви. К.М. Андропов не мог оставаться равнодушным к судьбе учащихся и благодаря его хлопотам перед городским головой Нарвского совета Дауманом удалось добиться получения всеми учащимися гимназии в большую перемену бесплатного сладкого чая с белым хлебом.
   Дочь Константина Матвеевича - Евгения Константиновна Антропова, тоже педагог Нарвской мужской гимназии и позднее русской гимназии, пережила всех своих коллег и в 1968 году в Тарту, в кругу своих бывших учеников и друзей отмечала своё 75-летие.
   В младших классах она преподавала географию, в старших естествознание и химию. Коренная нарвитянка, Евгения Константиновна окончила с золотой медалью Нарвскую женскую гимназию. Высшее педагогическое образование получила в Петербурге. Возвратясь в Нарву поступила на работу в Нарвскую гимназию, где прослужила 30 лет. В годы немецкой оккупации оставалась в Нарве и подвергалась постоянным преследованиям гестапо. Фашисты пытались узнать, кто из её учеников в 1940 - 41 годы находились в комсомоле, а когда началась война, ушли на фронт или вступили в истребительные батальоны. Никого из своих воспитанников она не выдала. Хотя ей приходилось нелегко. Днем она преподавала в гимназии, а ночью её вызывали в гестапо на бесчисленные допросы. Не единожды ей казалось, что этот вызов последний и за ним последует арест и концентрационный лагерь.
   Свою большую, искреннюю любовь к Евгении Константиновне Антроповой ученики пронесли через всю гимназию и спустя много лет по её окончании уже будучи в преклонном возрасте. Она встречалась с бывшими учениками постоянно, была желанной гостьей их в Таллинне, Тарту, Нарве, Пярну, Ленинграде. Ни одна встреча-годовщина того или иного выпуска не проходила без её участия. Выйдя на пенсию, Евгения Константиновна проживала в Тарту, где 25 апреля 1968 года по случаю 75-летия она встречалась со своими бывшими учениками. Кажется никто из её учеников, проживающих в Эстонии, не остался безразличным к этому юбилею. Памятные адреса с многочисленными подписями содержали слова благодарности любимой учительнице и пожелания доброго здоровья. Не обошлось конечно и без подарков.
   Я был необычайно счастлив, что мне выпала обязанность лично приветствовать дорогую юбиляршу от имени её бывших учеников, ныне проживающих в Нарве, прочесть множество поздравительных писем и телеграмм, в том числе из-за границы.
   С острой болью в сердце ехал я через год снова в Тарту, на этот раз чтобы навсегда проститься с дорогой Евгенией Константиновной. Её хоронили 12 июня 1969 года на православном кладбище в Тарту. В прощальном слове от имени нарвитян я зачитал строки из письма Евгении Константиновны, которое я получил из больницы г. Пярну, написанное за неделю до смерти: "... Срок придет, Господь тебя спросит, был ли ты счастлив в жизни земной? Да, я была счастливой. Прекрасные родители дали мне золотое детство, любимая работа, под старость любовь и внимание бывших учеников"...
   Похоронили Евгению Константиновну Антропову рядом с могилой её друга, художника Константина Михайловича Коровайкова.
   Уроки рисования давались только в младших классах. Я любил их, с удовольствием рисовал пирамиды, кубы, орнаменты. Наш учитель рисования, старый холостяк Николай Васильевич Семёнов, обратил внимание на моё старание и стал загружать меня больше других всякими работами, от которых я никогда не отказывался. Иногда он приглашал меня к себе домой, в свой собственный двухэтажный дом на Белой улице, в свою художественную мастерскую, помещавшуюся на втором этаже. Я видел много картин, написанных Николаем Васильевичем маслом, карандашом. Окончив петербургское училище рисования имени барона Штиглица, Николай Васильевич Семёнов поступил в 1869 году в Академию художеств. После успешного окончания Академии Николай Васильевич был направлен в Нарвскую гимназию преподавателем рисования, где проучительствовал 35 лет и умер в 1925 году в возрасте 65 лет.
   Картины Семёнова пользовались известностью в России и украшали многие выставки. Академия художеств неоднократно премировала его работы золотыми и серебряными медалями. Несколько картин художника хранилось в музее им. Лаврецова, в том числе большое полотно "Видение Пельгусия".
   В отличие от других преподавателей у Николая Васильевича не было прозвища. Маленького роста, плешивый, вечно небритый, с непричёсанной небольшой бородкой он производил весьма неопрятное впечатление. Ещё того хуже выглядела одежда. Ходил он в стоптанных, никогда не чищеных ботинках. Сюртук лоснился от жирных пятен пищи и масляной краски. Брюки не имели представления об утюге. Трудно было понять, какого цвета была верхняя рубашка, повязанная скомканным грязным галстуком.
   Был он верующим христианином, принимал непосредственное участие в строительстве церкви Иверской женской трудовой обители на Ивангородском форштадте. Им писались иконы, хоругви, иконостас. Свой дом после смерти завещал Иверской обители.
   Не могу не вспомнить ещё одного педагога гимназии, преподавателя истории, психологии и логики - Эдуарда Эдуардовича Маака, с которым впоследствии меня связывала общественная работа в Нарве.
   Всегда подтянутый, опрятно одетый Эдуард Эдуардович являл собой пример аккуратности, собранности, внешнего лоска, такта настоящего интеллигента, обходительного в обращении с учениками, которые пользуясь слабостями педагога, не умевшего поддерживать в классе дисциплину, превращали уроки истории, психологии и логики в сплошной базар, занимались посторонними делами, громко разговаривали, ходили по классу, не спрашивая разрешения выходили в коридор, - словом не считались с тем, что идет урок, что требуется слушать объяснения преподавателя. Создавалось такое впечатление, будто Э.Э. Мааг не видит происходящих в классе безобразий, или относится к ним индифферентно. Но это было не так. Неожиданно он вскакивал со своего места и, видимо, потеряв терпение, с разъярённым видом наскакивал на одного из нарушителей дисциплиной, кричал на него так, что было слышно в соседнем классе и выгонял в коридор. После этого в классе наступала тишина, но на очень непродолжительное время. Повторялась прежняя картина. А Эдуард Эдуардович, как ни в чём не бывало, продолжал спокойно и невозмутимо вести урок до очередной вспышки.
   Все три предмета Э.Э. Маак преподавал интересно, содержательно, обнаруживая большие знания и бесспорную эрудицию. Во время первой мировой войны мы часто просили Эдуарда Эдуардовича во время урока истории рассказывать о событиях на фронтах. Тогда он забывал, что ему предстояло нас спрашивать по курсу, закрывался журнал и все сорок пять минут шло увлекательное повествование о неудачах русских войск в Восточной Пруссии, о наших победах на австро-венгерском фронте и на границах Турции.
  
   ---------------------------------------------------""-----------------------------------------------------
  
   Весной 1914 года я перешёл во второй класс. В переводном свидетельстве значились тройки и четвёрки. Пятёрок не было. Они даже отсутствовали в графах поведение, внимание, прилежание. По этому поводу директор гимназии А.И. Давиденков пригласил мою мать и указал ей на причину столь низких оценок: на уроках разговариваю, постоянно верчусь, невнимателен, не слушаю объяснений учителя, на переменах являюсь зачинателем драк и прочих безобразий. В присутствии матери директор взял с меня слово, что во втором классе я исправлюсь и отпадёт необходимость вызывать в гимназию родительницу.
   Летом по приглашению маминой приятельницы Елены Петровны Половцевой, имевшей в Гунгербурге на Горной улице собственную дачу, мы приехали к ней в гости и отлично провели время до конца августа. Лето радовало отличной погодой. Дожди выпадали преимущественно в ночную пору. Днём жаркая погода влекла на купание в реке и в море. Весь день пляж был многолюден, преобладали дачники из Петербурга и Москвы. На пляже, в парках, саду Кургауза царило большое оживление. Днем и вечером играл духовой оркестр. На берегу моря устраивались гуляния с фейверками, бенгальскими огнями, горящими смоляными бочками. Давались спектакли в летнем театре, в концертном зале Кургауза выступали солисты петербургских театров. Пансионы были переполнены и получить комнату не представлялось возможным. В Гунгербурге в тот сезон насчитывалось до 12 тысяч дачников. Ничто, казалось, не предвещало начало первой мировой войны и последующих за ней революционных потрясений, завершившихся февральской и октябрьской революциями.
   Как гром среди ясного неба поразило сообщение, что 1 августа 1914 года Германия объявила войну России. У мальчишек - газетчиков "Петербургский листок" и газета "Копейка" брались нарасхват. Царившее на курорте веселье сменилось всеобщей паникой. Распространялись слухи один нелепее другого: будто не сегодня - завтра на Гунгербургском рейде покажется немецкая эскадра и начнётся обстрел курорта. Дачники быстро укладывали вещи и стремились как можно быстрее уехать домой. В длинной очереди стояли за билетами на пароход "Гунгербург" и "Ингерманландия", которые курсировали между Гунгербургом и Петербургом.
   Панике поддались и нарвитяне. Буквально в течение одной недели курорт опустел. На местах остались местные жители, которым некуда было податься и наиболее смелые из курортников, в том числе и мы.
   На улицах замелькали объявления с предупреждением плотно занавешивать окна по вечерам, уличное освещение отключили. Строжайше запрещалось на пляже разводить огонь, жечь костры, пускать ракеты. Погасли огни гунгербургского маяка.
   Осиротел речной рейд обычно оживленный во время погрузки лесом и пиломатериалами иностранных судов. Прекратилось морское торговое сообщение.
   Некому стало любоваться поэтическими августовскими ночами. Август выдался сухим, безветренным, тёплым. Один за другим закрывались пансионаты, хотя обычно они прекращали свою деятельность в конце августа и в начале сентября. В магазинах не стало покупателей.
   Печальную картину представлял пляж. Ни одной живой души. По существу в разгар лета прекратился купальный сезон. Увезли купальные кабины. Заколотили торговавшие прохладительными напитками ларьки. Владелец морской кофейни Нымтак поспешил её закрыть. Остались лежать на берегу лодки рыбаков, которые днём выезжали не дальше морского рейда на рыбную ловлю.
   По вечерам все дачники Елены Петровны Половцевой, - никто из них не поддался панике, - выходили на пляж, чтобы увидеть в сумерках огни вражеской эскадры. Но как мы не напрягали зрение, ничего на горизонте рассмотреть не могли и после непродолжительной прогулки раздосадованные неудачей возвращались домой...
   20 августа начинались занятия в гимназии. На пароходе "Павел" мы вернулись в Нарву.
  
   Гунгербург - Усть-Нарва.
  
   Декабрьским утром 1705 года к дому Иоганеса Луде на Набережной улице в г. Нарве подъехала запряжённая парой лошадей кибитка. Из парадного подъезда вышла высокая фигура мужчины, укутанного в шубу. То был русский царь Петр I, направлявшийся на берег Финского залива. Прислонясь к заиндевевшему стеклу кибитки, Петр глубоко задумался. Предстояло разрешить сложный вопрос: от вторжения вражеского флота укрепить береговую полосу устья реки, где возвести редуты, в каком месте установить пушки для защиты подходов к Нарве.
   Резво бегут кони по льду замёрзшей реки. По обеим сторонам уснувший в снегу лес. Изредка попадаются отдельные хаты, позади поднимается огненно красный диск восходящего солнца. День обещает быть солнечным, морозным.
   Приблизились к устью реки. Впереди лежало море. Оно спокойно, над поверхностью стелется дымка прозрачного пара, - вода теплее воздуха. Выйдя из саней, Петр прошёлся по покрытому плотным золотистым песком берегу, посидел немного на песчаном пригорке под высокой сосной. Прогулка по свежему воздуху возбудила в царе аппетит. Увидев невдалеке соломенную крышу рыбацкой лачуги, Петр направился к ней. От времени и невзгод изба почернела и покосилась. Кругом были развешены рыбацкие сети, тут же лежала полусгнившая ладья. Петр, согнувшись в три погибели, вошёл в низкую горницу. Через маленькое закопчённое окно с трудом пробивался свет, было так сумрачно, что Пётр не сразу заметил сидевшего возле печи старого рыбака. Рыбак чинил сеть. С его плеч свешивался рваный бурнус. На приветствие Петра старик что-то пробормотал, чего царь не расслышал. Беглый осмотр избы убедил его в том, что старик живет один. Ничто не указывало на заботливые женские руки: всюду было грязно, запущено, в углу валялись тряпки, битая глиняная посуда, остатки рыбацких принадлежностей. Полуразвалившаяся печь едва теплилась.
   - Как рыбка ловиться?.. Чай много её нынче? - спросил Пётр, усаживаясь на длинную скамью, стоявшую вдоль стены под почерневшей от времени и копоти, неизвестно кого изображавшей икону.
   Рыбак неохотно отвечал незнакомому гостю, даже не подозревая, кто пришёл в его избу. Рассказывал не торопясь, не поднимая головы, уткнувшись в свою работу.
   - Плохо, барин, вчера ничего не поймал, не знаю, как сегодня, хватит ли мне с котом пообедать.
   Петру хотелось есть, сосало под ложечкой, он спросил хлеба. Старик горько усмехнулся и стал жаловаться на своё тяжёлое житьё-бытьё.
   - И крохотиночки дома нет, вот поймаю рыбу, продам, куплю муки, тогда и можно спечь чего-нибудь.
   Пётр вышел из избы и велел кучеру пройтись по другим избам, найти чего-нибудь съедобного. Но, к сожалению, ни у кого ничего не было. Раздосадованный неудачей, Пётр в сердцах воскликнул: "Быть здесь Гунербургу!"
   Голод давал о себе знать и Пётр приказал гнать лошадей на другой берег реки, где в заснеженных дюнах торчали рыбацкие лачуги другой деревни. Но и здесь ничего съестного найдено не было. Крепко выругавшись, Пётр приказал возвращаться в Нарву и на ходу, словно невзначай, обронил фразу: "А эта деревня пусть называется Магербург!" Во время крымской войны (1853-1856 гг.) Гунгербург оказался в сфере военных действий. Англо-французский флот не ограничился наступательными операциями на Чёрном море. Вражеские корабли проникли в Балтийское море и появились у берегов Финского залива. Нависла серьёзная угроза прибрежным городам. В 1854 году Нарву объявили на военном положении. На бастионах Ивангородской крепости установили тяжёлую батарею. Жёрла пушек были обращены в сторону моря. По всей реке сооружались береговые укрепления. Устье реки перегородили бонами и кое-где минами. Состоявшая из девяти пушек батарея была скрыта в лесу Магербурга. На якоре в реке Россони встали русские канонерские лодки. На замаскированном, окрашенном в тёмную краску, Гунгербургском маяке погасли огни.
   В ночь на 6 июня 1855 года в Гунгербурге раздались сигналы общей тревоги. На горизонте показались английские военные корабли: два больших крейсера "Бленхейм" и "Эксмут" и канонерские лодки "Пинчер" и "Шнап". Неприятельская эскадра бросила якоря в 3 милях от берега, чтобы выйти из-под обстрела береговой артиллерии. В 4 часа утра эскадра приблизилась к берегу и открыла артиллерийский огнь по берегу. Пушки Магербурга и канонерские лодки ответили тем же. Завязался бой. Погода тем временем стала ухудшаться, поднялся сильный северо-западный ветер. Море заштормило. В довершение всего пошел ливень. Англичане прекратили обстрел и встали на якоря. Переждав непогоду, они с ещё большей энергией и упорством обстреливали береговые позиции из всех свои 180 судов. В нескольких местах на берегу горел лес. Ответный огонь наших батарей отличался методичностью, спокойствием и уверенным попаданием в цель. Вскоре обе английские канонерки получили серьезные повреждения. На крейсере "Бленхейм" была сбита мачта и повреждено рулевое управление.
  
   Убедившись в невозможности подавить огонь наших батарей, английская эскадра прекратила обстрел и поспешно удалилась на запад в открытое море. Как по совпадению в тот же день в Севастополе защитники Малахова кургана так же успешно отбили атаку французского флота.
   Каковы были результаты нападения на Гунгербург непрошеных гостей из Англии? Кроме нескольких сожженных домов и леса русские потеряли убитыми двух артиллеристов: Михаила Хурсова и Алексея Максимова. Тяжёлую контузию получил генерал Даллер, находившийся на артиллерийских позициях и командовавший боем.
   Противник недосчитался несколькими десятками убитых и раненых. Огонь береговых батарей был настолько ощутителен, что кораблям англичан пришлось встать на ремонт в районе острова Сескар.
  
   8 июня 1855 года двух погибших артиллеристов с воинскими почестями похоронили на местном кладбище. На скромном железном кресте надпись гласила: "Могила двух храбрых русских артиллеристов Михаила Хурсова и Алексея Максимова, павших во время бомбардирования англичанами Усть-Нарвы 6 июня 1855 года.
  
   * Гунгербург (нем.) - голодный город
   Магербург (нем.) - тощий город
  

* * *

  
   По топографическому состоянию почвы между Нарвой и Гунгербургом можно предположить, что некогда море покрывало эту территорию и только в течение многих столетий мало помалу отступило до настоящей границы. Об этом отчасти напоминают волнообразная дюнная поверхность и встречающиеся далеко от берега находки морских раковин.
   В Гунгербурге, на песчаной почве, растет преимущественно сосна, но в садах произрастают другие более благородные деревья. Обширнейший сосновый лес, защищающий местность от западных, северных и северо-восточных ветров, врезается в жилую часть Гунгербурга. Сосновым лесом окаймлен берег залива. Сухая песчаная почва легко пропускает и фильтрует воду, поэтому даже во время ливней здесь нет грязи.
   По своему простору и ширине восхитителен берег моря. Ровный широкий пляж, покрытый золотистым песком, омытый и плотно укатанный морской волною, закругленной полосой тянется на несколько километров на запад.
   Когда то на месте теперь благоустроенного курорта были волны сыпучих песков, да на большом пространстве шумел величавый в своей дикой красоте необитаемый сосновый бор. Лишь в устье реки на её берегах были разбросаны рыбачьи хижины. Местность эта входила в состав рыцарского имения Куттеркюль (в 3 км. от Гунгербурга), приписанного в 1646 году к городу Нарве. Ещё в 1845 году Гунгербург представлял из себя расположенный между лесом и рекой небольшой посёлок. Стараниями и заботой тогдашнего нарвского головы Адольфа Фёдоровича Гана зарождение в Гунгербурге курорта началось в 1873 году. Появившиеся значительно раньше дачные местности Шмецке и Меррекюль по мнению А.Ф. Гана не заслуживали того, чтобы вкладывать средства на их расширение. Они находились в заболоченных районах, вдали от железной дороги и речного сообщения.
   При помощи своих друзей А.Ф. Ган приобретает в 1872 году пассажирский пароход "Алерт". Между Нарвой и Гунгербургом открывается регулярное пароходное сообщение.
   Началось строительство общественных зданий и дач. На строительство булыжной мостовой от пристани до Меррекюля по настоянию городского головы А.Ф. Гана управа отпустила 5000 рублей. Этой суммы было явно недостаточно, поэтому А.Ф. Ган жертвует из собственных средств 1000 рублей. Одновременно приступили к благоустройству и осушению болотистых участков в районе Меррекюльской, Садовой и Луговой улиц. Одним из первых общественных зданий в курорте опять не без непосредственного участия А.Ф. Гана стали строить кургауз. Двухэтажное деревянное здание оригинальной архитектуры, возведённое по голландскому способу из деревянных столбов с проложенными между ними кирпичами, отличалось своеобразием, интересным замыслом. Фасад украшали резные башни, балконы, зубцы, вырезки. Нижний этаж занимали ресторан, столовая, библиотека - читальня, просторный, красивый в два света зрительный зал со сценой. Второй этаж с 50 комфортабельными комнатами был отведён для приезжих.
   Сама природа - море, река, озеро, сосновый бор и, конечно, изумительный пляж, - сделали Гунгербург, получивший образное название "Жемчужина финского залива" одним из лучших курортов не только среди России, но и Европы.
  
   ------------------------------------------""-------------------------------------------------------
  
   На узкой Рыцарской улице в Нарве, спускающейся от ратуши к пароходной пристани, между каменными зданиями с черепичными крышами, веет приятной прохладой. Чувствуется близость реки. За городским музеем и домом Петра I начинается крутой спуск между густыми деревьями к реке. Слева громадный бастион Виктория на высоких плечах которого раскинулся Тёмный сад. Он наполнен немолчным хором птиц. Вековые дубы охраняют его покой и безмолвие.
   У пристани в ожидании пассажиров дымит белоснежный пароход "Павел" владельца А. Кочнева. За пристанью, позади деревянных причалов, склады Кренгольмской мануфактуры. В них хранится индийский хлопок, поставляемый через Гунгербург в Нарву морским путём.
   Отплывая от пристани, "Павел" делает разворот, набирает скорость и, делая 15 километров в час, плывет вниз по течению мимо утопающих в зелени небольших домиков Нарвского форштадта. На правом берегу виднеется кирпичный завод, на холме маленькая часовенка, за ней деревня Поповка. Минуем маленький остров, за кронами деревьев которого виднеется Сутгофский парк. Пароход выходит на широкий речной простор. Через 3 километра первая остановка - Сиверсгаузен, названная так по фамилии местного барона, владельца спичечной фабрики, из-за прилегающих к реке его земель. Остановка сделана специально для приезжающих на кладбище. Здесь их несколько: два эстонских (новое и старое), немецкое, еврейское, магометанское.
   Почти у самого берега огромный холм с черным крестом. Простой и величественный памятник, возвышающийся почти на десять метров, воздвигнут в честь русских войск, мужественно сражавшихся при взятии Нарвы в 1700 году. Холм опоясывает тяжелая якорная цепь, висящая на 12 пушечных стволах, опрокинутых дулами вниз. На чугунной доске надпись: "Героям - предкам, павшим в бою 19.11.1700 Л. Гв. Преображенский Л. Гв. Семёновский полки 1-я батарея Л. Гв. 2-ый артиллерийской бригады 19 ноября 1900 г."
   В стороне от берега за старым эстонским кладбищем братская могила многих сотен северо-западников, погибших в районе Нарвы в 1920 - 1921 г.г. от сыпного тифа.
   Проплываем большой остров, памятный событиями при штурме Петром I города Нарвы. Здесь находилась ставка Петра. Нарвитяне в честь 200-летия со дня рождения Петра воздвигли здесь монумент. О его печальной судьбе я уже рассказывал. (Гдов-Петербург-Нарва)
   Останавливаемся возле небольшой левобережной деревни Риги. Высадив несколько пассажиров, пересекаем реку, держа направление к противоположному, высокому песчаному берегу. Стройные сосны растут по самому обрыву. Впечатление такое, что они вот-вот обрушатся вниз. Пристань Смолка. Несколько домов на берегу. Дачная местность укрылась в лесу, её не разглядеть, к ней ведёт лесная дорога. Дачники любят Смолку за полный покой. В осеннюю пору сюда часто наезжают нарвитяне за лесными дарами. Грибники корзинами увозят боровики, подосиновики и грибы для засолки.
   На палубе становиться свежо. Даёт о себе знать близость моря. Река пенится барашками, гонимыми северо-западным ветром против течения. Воздух напоён приятной прохладой, запахами моря и смолистым дыханием соснового леса..
   Вырисовываются очертания Гунгербурга. С палубы видны трубы лесопильного завода и спичечной фабрики, пятиглавый храм Св. Владимира, а ещё дальше ближе к морю белоснежный маяк, построенный в 1808 году и переделанный в 1886 году. Состоящий из двух частей маяк возвышается на 70 футов. Его нижняя, более широкая часть, имеет высоту в 50 футов. На обеих частях имеются площадки, обнесённые железными решётками.
   Первая остановка у пристани Гунгербург второй. Сходят дачники, живущие на песках. Многим противопоказано жить у самого моря, где часто бывает ветрено и сыро. По предписанию врачей им рекомендуется отдыхать в лесном массиве, в совершенно сухом воздухе, где царит полное безветрие, а в дождливую погоду всегда сухо - песок моментально впитывает в себя влагу.
   Не легко подниматься, особенно с вещами, с пристани на высокую гору. По несколько раз приходиться отдыхать. Зато, когда окажешься наверху, не налюбоваться красивой панорамой реки, её правого берега, живописной реки Россонь, впадающей в устье Наровы, романтическим видом мельницы Хитрова у подножия Чёртовой горы невдалеке от деревни Венкуль. День и ночь Нарова живет погрузкой леса и пиломатериалов на морские пароходы. Каких только не увидишь здесь флагов. Круглосуточно стучат паровые лебёдки. Между морскими махинами снуют по сравнению с ними крохотные буксиры "Ундина", "Проворный", подтаскивающие к бортам грузовых пароходов гружёные баржи. В ожидании погрузки на морском рейде в очереди стоят суда.
   Последняя остановка - Гунгербург первый. Ничем не примечательная пристань. В крытом помещении буфет. Есть багажный склад и касса по продаже билетов на пассажирские пароходы линии Гунгербург - Петербург. В нескольких шагах другая пристань - яличная. За недорогую плату можно взять напрокат ялик и совершить прогулку по Нарове или удалиться по Россони на Тихое озеро. Для любителей острых ощущений, не боящихся морской качки, устраиваются увеселительные поездки в море на пароходе "Усть-Наровск".
   Первые сведения о движении основного населения Гунгербурга и его дачников относятся к 1891 году. Тогда постоянных жителей в курорте было 1200 человек и дачников 2000. Через пять лет, в 1896 году цифры соответственно были: 1900 и 3000. Рекордными годами для Гунгербурга явились 1913 и 1914 годы: на курорте проживало более 3000 человек, а дачное население составляло 12000 человек.
   Деловая, торговая часть курорта начинается сразу от пристани. Несколько десятков шагов - почта. За небольшими магазинами, торгующими продуктами, - базарная площадь. В лабазном ряду мясные, колониальные, бакалейные товары.
   По соседству с базаром школа, гостиница "Франция", пожарное депо. Ближе к реке сооруженный в 1893 году в византийском стиле храм в честь Равноапостольного князя Владимира. Храм строился три года. На его закладку приезжал царь Александр III и императрица Мария Фёдоровна.
   Главная улица - Меррекюльская, протяженностью около восьми километров, начиная от пристани, проходит с востока на запад через весь курорт до Меррекюля. Улица обеими сторонами врезается в центре курорта в светлый и тёмный парки, особенно любимыми дачниками для послеобеденных прогулок. В светлом парке обширный пруд с плавающими белыми и чёрными лебедями. Над прудом большая беседка, в которой размещался духовой оркестр, по праздничным дням в послеобеденную пору выступающий с концертами. Для любителей тенниса в том же светлом парке несколько кортов.
   Украшением курорта является белокаменный двухэтажный кургауз, выстроенный по проекту архитектора М.С. Лялевича в 1912 г. на месте сгоревшего в июне 1910 г. деревянного здания.
  
   При его строительстве учитывались все варианты использования его многочисленных помещений с наибольшими удобствами. Кургауз прост и благороден строгой архитектурой. Фасадная сторона здания обращена в сторону моря, которое видно благодаря широкой улице - аллее, ровной как стрела, проложенной до пляжа.
   Нижний этаж, его правую сторону занимает библиотека и читальный зал. На левой стороне первого этажа буфет. На втором этаже комнаты для приезжающих.
   Большая крытая веранда для обедающих с концертино - танцевальной площадкой выступает в сад. Юго-восточная сторона здания занята высоким, вместительным концертным залом для вечерних концертов, кабаре, танцевальных вечеров.
   Сад кургауза используется для концертов симфонического оркестра, выступающего в вечернюю пору в садовой раковине. Рядом с каменным кургаузом находился деревянный летний театр на 300 мест, в котором давались драматические спектакли, оперетты, творческие концерты поэтов.
   Месторасположение кургауза таково, что он просматривается отовсюду, так как улицы сходятся к нему как в Петербурге улицы сходятся к Адмиралтейству.
   Привлекает внимание к себе и ещё одно здание, находящееся на улице Гана недалеко от моря. Это вилла Каприччио, которую иначе не назовёшь, как маленький дворец.
   Построенная в стиле барокко вилла прекрасна не только внешними архитектурными особенностями. Сочетание переработанных классических архитектурных форм в современность придали зданию пышность и великолепие. Рассказывали, что владелец виллы А.Ф. Ган строил её по образцу виденной им виллы на острове Капри, откуда и пошло её название.
   Через большие двухстворчатые стеклянные двери попадаешь в просторный холл с расписным потолком и подвешенной к нему хрустальной люстрой. Дальше анфилада комнат, одна краше другой, каждая в своём стиле с соответствующей обстановкой и украшением на стенах и потолке. Впечатление такое, будто оказываешься в музее. По стенам большое количество зеркал в причудливых, узорчатых рамах, редкие картины известных художников, фарфор, мебель красного дерева, персидские ковры и многое другое, что привлекало внимание и вызывало восхищение каждого, впервые попавшего сюда. Виллу окружал огромный сад - парк с редкими экземплярами декоративных деревьев. Благоухающий аромат китайских роз разносится по всему парку, в центре которого действующий фонтан.
   По другую сторону улицы аляповатое деревянное здание, окрашенное в тёмный цвет, напоминающее сарай - морская кофейня и кинематограф, владельцем которого был нарвский купец А. Нымтак. Ближе к пляжу на холме высится беседка, получившая название "Беседка Чайковского" на том основании, что в ней якобы отдыхал во время своего пребывания в Гунгербурге прославленный композитор. Документально установлено, что Чайковский никогда не был в Гунгербурге. В 1867 году он вместе с братом Анатолием отдыхал в Гапсале и год спустя прожил две недели в Силламяги, в 18 км. от Гунгербурга.
   А вот и пляж, краса и гордость Гунгербурга, без которого трудно вообразить курорт, потому что убери его и пропадёт вся прелесть дачной местности. Взглянешь налево, повернёшься направо - бесконечной широкой полосой простирается пляж, покрытый чистым, золотистым песком, пляж, которому не травного на всём побережье Балтийского моря.
   Залив, словно в большом ковше, полукругом образовал так называемую Нарвскую бухту, охраняемую с трёх сторон синевой сплошного хвойного леса. Говорить о неповторимой красоте гунгербургского пляжа - значит повторять то, что о нём бесконечно много писали поэты, писатели, композиторы.
   Жизнь пляжа не ограничивается определённым временем. Здесь всегда дачники. Их можно встретить рано утром за физической зарядкой и купанием, не взирая на температуру воды и воздуха. Купающиеся бывают и в поздние часы. Но, конечно, основная масса отдыхающих прибывает на пляж в утренние часы и после обеда, чтобы загорать на солнце, валяться на песке и купаться. Есть любители купаться без костюмов, желающие без стеснения раздеваться и лежать на песке.
   Для них пляж разделён на женский и мужской районы, на которые указывают столбы с соответствующими надписями. Центр пляжа - около вилы Каприччио и морской кофейни занимает общий район. В нем все без различия пола обязаны быть только в купальных костюмах.
   Чтобы добраться до глубокого места в море, где можно плавать требуется пройти от берега по воде порядочное расстояние. К услугам пловцов и ныряльщиков на берегу имеются выездные крытые кабины на колёсах, отвозимые лошадьми до глубокого места.
   Любители загорать на воде и одновременно развивать мышцы рук и всего тела пользуются отдаваемыми на прокат байдарками. Не забыты интересы спортсменов на берегу. К их услугам спортивные снаряды, сетки для волейбола.
   Многочисленные ларьки на пляже обеспечивают отдыхающих прохладительными напитками, пирожками, булочками, сластями. По всему пляжу отчётливо слышаться голоса мороженщиков: "Покупайте сливочное мороженное! Крем-брюле! Клубничное!"
   В утреннюю пору с одиннадцати часов до часу дня духовой военный оркестр услаждает слух исполнением вальсов, отрывков из оперетт, танцевальных мелодий.
   На какое то время в обеденную пору пляж заметно пустеет. В Гунгербурге никогда не существовало проблемы вкусно и сытно пообедать. В кургаузе, многочисленных пансионатах обеды отпускаются неограниченно для всех желающих. В зависимости от ранга пансионата цены на обеды разные.
   Мода на всё французское, существовавшая в дореволюционной России, не миновала Гунгербурга. Французскую речь можно было услышать повсюду. Говорили по-французски гувернантки с детьми, пожилые дамы с отставными генералами, молоденькие офицеры с воспитанницами женских институтов.
   Владельцы пансионатов не отставали от моды. Пестрели такие названия, как "Mon repo", "Bo mond", "Iren", "Fridau", "Mon plesir" и другие. Даже на фронтоне сомнительного качества гостиницы на базаре придумали название "Франция".
   Пляж к вечеру преображался. Его заполняют нарядно одетая дачная публика, дефилирующая по краю берега мимо сидящих в шезлонгах и на скамейках. Опять играет духовой оркестр. Теперь репертуар другой. Исполняется популярная классическая музыка, увертюры и отрывки из опер, произведения русских и иностранных композиторов. По праздничным дням пляж превращался в место больших гуляний. Играют два оркестра. Берег иллюминирован. В небо над морем взлетают ракеты, горят бенгальские огни. Организуются игры, танцы, спортивные состязания. Веселье продолжается, если вечер конечно тёплый и безветренный, до поздней ночи.
   С пляжа дачная публика направляется в кургауз. Любители серьезной музыки заполняют сад при кургаузе, слушают выступление симфонического оркестра. А в самом кургаузе, в его большом зале веселится молодежь. Во время кабаре выступают эстрадные певцы, актёры, происходят соревнования на лучшее исполнение вальса, мазурки, танго, выбирают красивейшую девушку - "Мисс Гунгербург".
   Поклонники природы, тишины и покоя в лесу уединяются, направляясь на 2 километра вглубь леса под сень лесной кофейни. Нё незамысловатая постройка из досок возведена под вековыми соснами. Столики тоже под деревьями. Кофейня славится ароматным кофе, сдобными венскими булочками и клубникой со взбитыми сливками.
   Манит романтикой живописных берегов небольшая река Россонь, которую отлично видно с высокого гунгербургского берега. Мелководная Россонь берёт начало из реки Луга и очень медленно среди песчаных, узких берегов направляет свои спокойные воды в реку Нарову. Весной во время половодья Россонь несёт огромное количество песка и засоряет гунгербургский фарватер.
   В 1845 году она настолько разлилась, что размыла правобережную песчаную гору, на которой находилось кладбище. Позднее, при раскопках, здесь находили кубышки со старинными монетами, доспехи, древнее оружие и предметы, относящиеся к историческому прошлому края.
   Любят гунгербургские дачники совершать увеселительные прогулки на яликах по Россони, достигая конечной цели поездки - Тихое озеро. По пути у левого берега реки дается продолжительная остановка около деревни Венкуль. Береговая тропа ведёт к живописному уголку - на мельницу Хитрова, славящуюся ароматным мёдом, душистым деревенским хлебом и вкусным парным молоком. Миновать мельницу Хитрова никак нельзя, иначе рассказ о поездке по Россони будет неполным.
   До Тихого озера, как говорится, рукой подать, от Гунгербурга всего лишь шесть километров. Озеро имеет в длину около 3 километров и километр в ширину. Оно узким протоком вливается в Россонь. За густым лесом в нескольких десятках метров за озером плещется Финский залив. Когда-то озеро соединялось с морем небольшой речкой, русло которой оставило здесь заметный след.
   В полном безмолвном спокойствии пребывает озеро. Ему недоступны никакие ветра. Им не проникнуть за плотную стену окружающего озеро леса. Невозмутимую тишину нарушают немолчные голоса птиц, да сквозь лесную чащу иногда пробиваются всплески морского прибоя.
   Ещё до первой мировой войны предпринимались попытки превратить уютные берега Тихого озера в дачную местность. Инициатором этого коммерческого предприятия стал нарвский делец, еврей Давид Михайловский, в первую очередь выстроивший на берегу озера ресторан. Расчёт его был прост: дачники из Гунгербурга, приезжая сюда на короткое время, станут свидетелями природных красот и загорятся желанием здесь постоянно отдыхать в летнюю пору. Для удобства приезжающих Михайловский приобрёл небольшой буксир и баржу и открыл регулярное сообщение Гунгербург - Тихое озеро. Одновременно с этой затеей предприимчивый Михайловский приобрёл земли береговой полосы озера, задумав их разбить на участки и выгодно продать для строительство дач. В Нарве, Гунгербурге, на страницах газеты "Нарвский листок" появились объявления, предлагавшие по сходной цене земельные участки на берегу Тихого озера. Не приходиться говорить, как расхваливал Михайловский свою затею, по его мнению сулившую выгодный гешефт.
   Планы Михайловского рухнули. Дачники предпочитали жить в Гунгербурге, а на Тихое озеро приезжать от случая к случаю. Прогоревший Михайловский за бесценок продал земли окрестным крестьянам, ликвидировал ресторан, буксир и баржу, а по поводу неудачи коммерческого мероприятия сострил: "Река Россонь обмелела от моих денег".
  
   --------------------------------------------------""-----------------------------------------------------
  
   Продолжением Гунгербурга на запад является дачное местечко Шмецке, получившее такое название от первого поселенца - кузнеца Шмецке, приехавшего сюда в 1832 году из Бреславля и выстроившего здесь первую дачу. В то время Гунгербург существовал как рыбацкий посёлок и никто не предполагал, что в нём будет один из прославленных прибалтийских курортов.
   Ещё дальше за Шмецке, так же вдоль береговой полосы Финского залива в прибрежном лесу схоронились дачные участки Меррекюля.
   В Шмецке и Меррекюль без заезда в Нарву, дачники поездом приезжали на станцию Корф (ныне Аувере), откуда на лошадях добирались до цели поездки.
   За Меррекюля берег моря становился неузнаваемым. Пляжа с золотистым песком больше нет. Резко изменился береговой ландшафт. Каменистая поверхность становится всё выше и выше. По крутому, скалистому глинту густо разрослись деревья, кустарники. Поблизости от дороги под сенью высоких сосен вырисовывается маленькая бревенчатая православная церковь, построенная при старосте Константине Борман в 1887 году.
   Дачную местность Меррекюль сменяет ещё один живописный уголок на берегу Финского залива - привлекательный Удриас. С интересом и удовольствием любители дальних пеших прогулок забираются на его высокие, отвесные скалы, откуда открывается чудесный вид на море, справа просматривается берег Гунгербурга, слева - рыбацкий посёлок и дачный уголок Силламяги.
   Среди немногочисленных дач Удриаса примечательна лёгкостью архитектурных форм, красивыми башнями вилла Кочнева. Между спадающими к морю крутыми отвесными скалами в огромной расщелине раскинулся уютный сад и за ним тенистый парк.
   Гости Удриаса считают своим долгом обязательно посетить носящую романтическое наименование "Скалу любви". Обнаженная, без следа зелени и растительности, она вплотную подходит к морю и сверкает на солнце белизной известняка. Природа Удриаса поражает суровостью и величественностью и поэтому так привлекательна. Удриас - последняя дачная местность в Гунгербургском курортном ансамбле.
   На значительном расстоянии от моря следуют посёлки Монплезир, Перьятс, Каннука, скорее маленькие деревушки с эстонским населением, которые тоже считаются дачными местностями.
   Славен Гунгербург с его окрестностями не только природными богатствами, спокойствием проживания в нём, возможностями дальних прогулок, освежающим купанием, рыбной ловлей, собиранием грибов, но что не менее важно, он ещё климатически оздоровительный курорт, в котором получают облегчение, излечиваются страдающие сердечной недостаточностью, ревматизмом, расстройством нервной системы, обменом веществ.
   Напоённый благоухающими запахами соснового леса и морской воды благодатный воздух оказывает чрезвычайно благотворное влияние на психику, на общее состояние человека, особенно с ослабленной стрессами и невзгодами нервной системой.
   В отличие от южных курортов, где морская вода настолько тепла, что купание в ней не вызывает сильных эмоций, купаться в Гунгербурге при средней температуре воды в июне 15 градусов, в июле 17-18, а в августе опять 15, доставляет не только большое удовольствие, но и укрепляет организм, успокаивает нервы, вызывает хороший аппетит и крепкий, здоровый сон.
   Гостивший в Гунгербурге поэт Саша Чёрный писал:
  
   "...А воздух вливается в ноздри тягучим парным молоком...
   О море, верней валерьяны, врачует от скорби и зла..."
  
   За своё почти столетнее существование Гунгербурга, Шмецке, Меррекюль видели у себя не только обычную дачную публику. Здесь отдыхали видные учёные, прославленные поэты и писатели, художники с мировым именами, художники с мировыми именами, выдающиеся дирижёры, музыканты, певцы, актёры, передовые общественные деятели...
  
   А.Ф. Кони (1844-1927).
  
   Дождливым, прохладным выдалось прибалтийское лето 1887 года. Малолюден молодой курорт Гунгербург. На окнах многих дач мелькают белые билетики, свидетельствующие, что дачи, отдельные комнаты с балконами свободны, сдаются внаём.
   В светлом парке возле пруда сидит среднего возраста мужчина, внимательно наблюдающий за плавными движениями неслышно плывущих лебедей. Слышны голоса молодёжи, играющей неподалеку в теннис. Гуляют по аллеям немногочисленные дачники и почти каждый из них знает господина, здороваются с ним, приветливо приподнимая шляпу. Огромной популярностью пользуется имя судебного деятеля, учёного юриста Анатолия Фёдоровича Кони. Он безус, с аккуратно подстриженной бородкой героев Ибсена, держит в руках широкополую соломенную шляпу. Редкие волосы открывают высокий, широкий лоб.
   Приезд в то лето в Гунгербург А.Ф. Кони вызвал сенсацию. Ещё бы, многие хорошо помнили процесс Веры Засулич, на котором он председательствовал.
   Прогремевший на всю Россию выстрел в Петербургского генерал-губернатора Трепова был предвестником больших революционных событий. Стрелявшая в царского сатрапа Вера Засулич напомнила, что должно быть отмщение Трепову за его приказание высечь розгами в доме предварительного заключения политического заключённого Боголюбова только за то, что он не пожелал на прогулке в тюремном дворе снять перед ним шапку.
   Проявив зрелость и твёрдость своих правовых убеждений, Кони не поддался давлению представителей высшей власти, требовавших только осуждения подсудимой.
   В напутствии присяжным заседателям молодой юрист, которому тогда было 34 года, был предельно искренен и верен долгу честного судьи. "Обсуждая основания для снисхождения, - сказал председательствующий А.Ф.Кони, - вы припомните раскрытую перед вами жизнь Засулич. Быть может её скорбная, скитальческая молодость объяснит вам ту накопившуюся в ней горечь, которая сделала её менее спокойной, более впечатлительной и более болезненной по отношению к окружающей жизни, и вы найдёте основания для снисхождения..."
   Во втором томе своих сочинений (стр. 171-172) автор так описывает момент вынесения оправдательного вердикта Вере Засулич: "...Они (присяжные) вышли, с бледными лицами не глядя на подсудимую. Настала мёртвая тишина... Все притаили дыхание... Старшина дрожащей рукою подал мне лист... Против первого вопроса стояло крупным почерком: "Нет, не виновата!".
   Далее Кони рассказывает, что произошло в зале заседания:
   "Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: "Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!" - всё слилось в один треск, стон и вопль. Многие крестились. В верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались. Даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали. Один особенно усердствовал над самым моим ухом. Я оглянулся. Помощник генерал - фельдцейхмейстера граф Баранцов, раскрасневшийся седой толстяк с азартом бил в ладоши. Встретив мой взгляд, он остановился, сконфуженно улыбнулся, но едва я отвернулся, снова принялся хлопать..."
   В Гунгербурге Кони чувствовал себя неважно. Всё ещё сказывалось сильное нервное потрясение после процесса, хотя прошло уже около десяти лет. Реакционная печать продолжала травить передового судебного деятеля. Кони уединялся в лесу, его часто можно было видеть в одиночестве сидящим на берегу моря.
   В письме из Гунгербурга 11 июля 1887г. Кони писал публицисту-историку Петербургского университета Стасюлевичу:
   "Добрейший Михаил Матвеевич! Просидев целую неделю у моря и "прождав погоды" в самом прямом смысле, берусь писать вам, чтобы во-первых: напомнить о себе, во-вторых: спросить: куда вы едете и куда вам надо писать?". Далее Кони описывает окружающее его общество: "Что до меня, то я чувствую себя неважно, чему, быть может, способствуют разные скучные фигуры, с которыми приходиться встречаться. Снова разное бабьё, вроде редакции "Северного вестника", состоящей из каких-то старых дев, страдающих зудом литературных сплетен".
   В другом письме из Гунгербурга 1 августа 1887 года, адресованного редактору "Русская школа" Я.Г. Гуревичу, Кони пишет: "Главное событие моей летней жизни - всё-таки постоянное нездоровье, которое мешает мне набраться сил и работать... Представьте, я даже купаться всё время не мог...". Заканчивая письмо, Кони не мог умолчать про капризы прибалтийского лета и просит Гуревича: "...Надеюсь, что вы привезёте вместо вашей дождевой шторки хороший зонтик!".
   При Советской власти Анатолий Фёдорович, даже будучи тяжело больным, с трудом передвигаясь с помощью палки, постоянно читал лекции в Ленинграде, в рабочих клубах, библиотеках, был желанным, любимым лектором студентов Ленинградского университета. Умер Кони в возрасте 83 лет в 1927 году в Ленинграде.
  
   Ясно слышу я, что говорит хвоя. (строки о Случевском)
  
   За густой зеленью тенистого сада на Губернаторской улице схоронилась бревенчатая дача с большими окнами, украшенными затейливыми наличниками. При входе в сад над калиткой сделанная полукругом из выпиленных деревянных букв вывеска - "Уголок Случевского". Дом этот был выстроен в 1896 году на участке, купленном у нарвского архитектора Судгофа.
   Имя поэта Константина Константиновича Случевского (1837-1904 гг.) хорошо знакомо любителям поэзии. Он не был случайным гостем Гунгербурга, жил здесь постоянно зимой и летом, много писал, благо обстановка создавала благоприятные условия для творческой работы.
  
   Здесь счастлив я, здесь я свободен, -
   Свободен тем, что жизнь прошла,
   Что ни к чему теперь не годен,
   Что полуслеп, что эта мгла
   Своим могуществом жестоким
   Меня не в силах сокрушить,
   Что светом внутренним, глубоким
   Могу я сам себе светить...
  
   Из сада открывался чудесный вид на окрестности Гунгербурга. Поэту виден был берег моря, широководная Нарова, низкие берега Россони, где он уединялся с удочкой на рыбалке. На этой небольшой речке Случевский проводил за беседой время со своими друзьями, которые с удовольствием на лоне природы удалялись от шумного общества.
   Случевский так описывает красоту и прелесть своего "Уголка":
  
   Мой сад оградой обнесён.
   В моём дому живут не споря
   Сад, весь в лазури обращён
   К лицу двух рек и лику моря.
   Припаи льда всё море обрамляют.
   Вдали видны буран и толчея,
   Но громы их ко мне не долетают
   И ясно слышу я, что говорит хвоя.
   Здесь из бревенчатого сруба,
   В песках и соснах "Уголка",
   Где мирно так шумит Нарова,
   Задача честным быть легка...
  
   Константин Константинович Случевский родился в Петербурге в 1837 году. Получив военное образование и закончив академию генерального штаба, он едет за границу, изучает философские науки в Париже, Берлине и в Гейдельберге получает учёную степень доктора философских наук. Последователь идеалистической философии Шопенгауэра, поэт прибывает в мрачных раздумьях о беспросветных путях человечества. В его произведениях отчётливо слышаться настроения глубокого неизбежного отчаяния поэта-формалиста:
  
   Кто вам сказал, что ровно половина
   Земли вертящейся объята светлым днём?!
   Нет! Полон дом земли, в котором бьёмся мы
   Духовной полночью, смущающей умы.
  
   Пессимизм поэта, звучавший во многих его стихах, делал его нелюдимым, одиноким, подозрительным, уходившим от окружающей среды, вращавшимся в ограниченном кругу одинаково мысливших с ним людей.
   В возрасте 64 лет в 1881 году Случевский писал:
  
   Да, я устал, и сердце стеснено!
   О, если б кончить как-нибудь скорее!
   И так меня мучительно гнетут
   И мыслей чад и жажда снов прошедших
   И одиночество... Спроси у сумасшедших,
   Спроси у них, - они меня поймут...
  
   О творчестве Случевского правдиво сказал сам поэт в небольшом стихотворении из сборника "Песни из Уголка":
  
   Мой стих - он не лишён значенья.
   Те люди, что теперь живут,
   Себе родные отраженья
   Увидят в нём, когда прочтут.
   Да, в этих очерках правдивых не скрыто мною ничего!
   Черты в них - больше некрасивых,
   А краски - серых большинство.
  
  
   --------------------------------------------""-------------------------------------------------------
  
   В марте 1969 года в адрес нарвского городского музея пришло датированное 26 февраля того же года письмо из Лондона от 78 летней дочери поэта Константина Константиновича Случевского - Александры Константиновны Случевской - Коростовец, постоянно проживающей в Англии.
   Её беспокоит судьба могилы отца, похороненного на Литературных мостках закрытого в настоящее время для захоронения кладбища Новодевичьего монастыря в Ленинграде. Она просит директора музея оказать содействие в перезахоронении праха поэта из Ленинграда на кладбище в Усть-Нарву и возбудить ходатайство перед Нарвским Исполкомом о присвоении одному из парков в Усть-Нарве имени Константина Константиновича Случевского.
   В своём письме Александра Константиновна делится интересными воспоминаниями о тех, кто бывал в гостях в "Уголке" Случевского. Она хорошо помнит известного оперного режиссера и певца, чеха по происхождению, Иосефа Палечека, который в 1869 году в составе итальянской оперы выступал в Москве, а позднее являлся солистом и режиссером Мариинского театра в Петербурге, одновременно состоя профессором оперного класса Петербургской консерватории. Тепло вспоминает о проживавшей на Выгонной улице поэтессы Мирры Лохвицкой (Мария Александровна Лохвицкая, по мужу Жибер), сестрой писательницы Тэффи.
   В отпуск к родителям в Гунгербург приезжал сын, молодой лейтенант морской службы Константин Случевский, тоже поэт, подписывавшийся под своими произведениями "лейтенант С"
  
   Как пилигрим у ручейка
   В пустыне пламенной и знойной
   Среди бесплодного песка,
   И я дорогой беспокойной
   Вздохнул в пределах "Уголка".
  
   У молодого Случевского, как пишет Александра Константиновна, был трогательный юношеский роман с гостившей в Меррекюле дочерью писателя Фёдора Михайловича Достоевского - Любовью Фёдоровной.
   Вместе с отцом Александра Константиновна часто бывала в Меррекюле в гостях у поэта Бальмонта.
  
   Я Гений - Игорь Северянин!
  
   Он связал свою недолговечную земную жизнь с золотистым побережьем Финского залива. С упоением любовался он набегавшими волнами на скалистые обрывы живописного Тойла. Увлекаясь рыбной ловлей, уединялся с удочкой по зеркальной глади никуда не спешившей Россони.
  
   У моря и озёр, в лесах моих сосновых
   Мне жить и радостно и бодро и легко,
   Не знать политики, не видеть танцев новых
   И пить взамен вина парное молоко...
  
   Часами бродил он в одиночестве среди дюн и среди сосен Усть-Нарвы и говорил сам о себе:
   Я так бессмысленно чудесен,
   Что смысл склонился предо мной!..
  
   Игорь Северянин не походил и старался быть непохожим на других поэтов. Его отличала самобытность в стихосложении, проникновенная лиричность стиха, любовь к красивому, изысканному изложению порой незначительных событий и фактов. Он с удовольствием безотказно любил сам читать свои стихи, или как он любил их называть поэзы, - напевно их декламируя, производя на слушателей приятное запоминающееся впечатление.
   Во внешнем облике, манере разговаривать, в повадках и привычках Северянин имел "собственное северянинское лицо".
   Поэта окружали многочисленные поклонники, в основном молодёжь, которая его боготворила, с удовольствием заучивала на память его стихи и при каждом удобном случае цитировала их, пользовалась в обиходе северянинскими словечками.
   И, тем не менее, среди ценителей поэзии находилось немало таких, которые уверяли, что "он не в состоянии мыслить", что "Северянин пошлый, с большим самомнением, поэт - гордец и псевдо - гений, ставший кумиром мещан"...
   Владимир Маяковский, Валерий Брюсов, Александр Блок, Алексей Толстой, Сергей Есенин признавали за Игорем Северяниным несомненное дарование и отдавали должное его своеобразному таланту. Дружба связывала Северянина и Маяковского. Их встреча заграницей была сердечной, творчески интересной. Но напрасны были попытки Маяковского уговорить Северянина вернуться в Советский Союз. Доводы разбивались о каменную стену принципиально упрямого Северянина.
   Внимательно наблюдал за творчеством Игоря Северянина Валерий Брюсов. "Это лирик, тонко воспринимающий природу, - писал о нём Брюсов, - художник, которому открылись тайны стиха...".
   Корней Чуковский ценил в Северянине "неотразимую лиричную песенность", а Алексей Толстой адресовал поэту такие тёплые слова: "Ты, Игорь, поэт божьей милостью!.. Ты талант самобытный! Ты не забыт!.. Твоё место в Москве!..".
   Игорь Северянин искал и находил красоту во всём, что его окружало. До самозабвения любил он природу, родную землю:
  
   Моя земля! Любовью ты жива!
   Моя любовь! Ты вскормлена землёю!
   Ты каждый год по вешнему нова!
   Сверкающие утренней зарёю
   Пою тебе хвалебные слова!
  
   А как хотел поэт жить, упивался дарами жизни и, вместе с тем, не верил в её продолжительность, потому что знал про болезнь годами точившую его.
  
   Не знаю - буду ли я знать,
   Что значит упиваться маем.
   Туберкулёзом злым ломаем
   И, умирая, жить желать...
  
   Игорь Васильевич Северянин (Лотарёв) в ранних годах своего расцвета провозгласил себя главою поэтической группы эгофутуристов, которые, отрицая художественное наследие и не признавая культуру и мораль прошлого, стремились создать искусство будущего.
   Я часто встречался с поэтом в двадцатых годах на концертных площадках в Нарве, в Нарвском русском общественном собрании, в клубе "Гармония", а чаще всего в Усть-Нарвском курзале и в летнем театре.
   На сцене Северянин появлялся в смокинге, в белоснежной сорочке с чёрным галстуком-киской. Стройный, выше среднего роста, с вьющейся чёрной шевелюрой он не блистал красотой. Лицо прорезывали морщины, заострённый книзу нос с горбинкой как-то особенно оттенял его кривой рот.
   На тех, кто видел Северянина впервые, его появление на сцене, скажу откровенно, производило неприятное впечатление. Бросались в глаза его надменность, крайнее самомнение. Зритель чувствовал, что поэту совершенно безразлично, как реагирует зал на его выступление. Читал он стихи как будто по обязанности, делая снисхождение зрителю, только потому, что куплены билеты и это надо отрабатывать. Но преданная Северянину и влюблённая в него молодёжь ничего, не замечая, до исступления кричала, без конца аплодировала и не отпускала своего кумира со сцены.
   Вспоминаю, каким бывал в кругу богемы Северянин. Просто неузнаваем. Он весь преображался, без устали шутил, каламбурил, остроумные замечания раздавал налево и направо. "Всех женщин всё равно не перелюбишь, - с искорками веселья в голубых глазах декламировал поэт, - всего вина не выпьешь всё равно. Неосторожностью любовь погубишь: раз жизнь одна и счастье лишь одно".
   Революционные события в России Северянин встретил с высоты своего поэтического Олимпа, не стараясь углубиться в их огромное политическое значение для будущих судеб Родины, выдвигая на первый план не то, что произошло и потрясло весь мир, а субъективные взгляды:
  
   Конечно я для вас "аристократ",
   Которого презреть должна Рассея ...
   Поэт, как Дант, мыслитель, как Сократ, -
   Не я-ль достиг в искусстве апогея?..
   Но будет день, - и в русской голове
   Забродят снова мысли золотые,
   И памятник воздвигнет мне в Москве
   Изжив "Рассея" вечная Россия!..
  
   Также по северянински поэт определил идеи гражданской войны, борьбу красных с белыми, что привело к интервенции запада и полной разрухи в стране:
  
   Сегодня "красные", а завтра "белые" -
   Ах, не материя! Ах, не цветы!
   Людишки гнусные и озверелые,
   Мне надоевшие до тошноты.
   Сегодня пошлые и завтра пошлые,
   Сегодня жулики и завтра те-ж...
   Они, бывалые, пройдохи дошлые,
   Вам спровоцируют любой мятеж.
   Идеи вздорные, мечты напрасные,
   Что в "их" теориях - путь к Божеству...
   Сегодня "белые", а завтра "красные"
   Они бесцветные по существу...
  
   В книге "Люди и странствия" писатель Лев Вениаминович Никулин, автор удостоенного Государственной премии в 1950 году романа "России верные сыны", вспоминая встречи с поэтом Маяковским, одновременно рассказывает и про Северянина:
   "... Одно из самых трудных испытаний человека - испытание славой. Чувство зависти возникает не только у неудачников: случается так, что завистниками бывают одарённые, достигшие славы люди. Этого чувства не было у Маяковского даже в молодые годы, даже в отношении Игоря Северянина в пору оглушительной славы этого поэта, когда публика рвалась на его поэзконцерты.
   Маяковский нападал на него только потому, что тот осмеливался "чирикать как перепёл" в предгрозовые дни, когда поэту нужен был другой голос. Шум вокруг Северянина не улёгся даже в первый год после Октября.
   В феврале 1918 года, когда Москва была заклеена афишами о вечере поэзии в Политехническом музее, о выборах "короля поэтов". Король на этом вечере избирался свободным голосованием, каждый, купивший билет, получал ярлычок на право голосования и отдавал голос за своего кандидата. Публика состояла в большинстве из поклонников Северянина и, разумеется, избрание его состоялось.
   После выборов Маяковский довольно едко подшучивал над его "поэтическим величеством", однако мне показалось, что успех Северянина был ему неприятен. Я сказал ему, что состав публики был особый, на эту публику гипнотически действовала манера чтения Северяниным и у этой публики он имел бы успех при всех обстоятельствах.
   Маяковский ответил не сразу, затем сказал, что нельзя уступать аудиторию противнику, какой бы она не была. Вообще надо выступать даже перед враждебной аудиторией: всегда в зале найдутся два-три слушателя, по-настоящему понимающие поэзию.
   - Можно было ещё повоевать...
   Тогда я сказал, что устраивал выборы ловкий делец - импресарио, что, как говорили, он пустил в обращение больше ярлычков, чем было продано билетов.
   Маяковский явно повеселел:
   - А что ж... Так он и сделал. Он возит Северянина по городам, представляете себе - афиша "Король поэтов Игорь Северянин!"
   Однако нельзя сказать, что Маяковский вообще отрицал талант Северянина. Он не выносил его "качалки грезерки" и "бензиновые ландолёты", но не отрицал целиком его поэтического дарования. После революции он даже подумывал, выражаясь стихами самого Северянина "растолкать его для жизни как-нибудь". Он рассказал мне о своей встрече с Северяниным в Берлине. Разговор шёл о выпущенной в Берлине в 1923 году книге Северянина "Соловей".
   - Поговорил с ним, захотелось взять его в охапку, проветрить мозги и привезти к нам. Уверяю вас, он мог писать хорошие, полезные вещи."
  
   В конце тридцатых годов в поэзии Игоря Северянина зазвучали иные напевы. Мысли поэта окутывает тоска по Родине. Новая политическая жизнь, твёрдой поступью шагавшая в Эстонии, нашла сочувствие и отклик в его творчестве:
  
   И будет вскоре весенний день,
   И мы поедем с тобой в Россию.
   Ты шляпу новую одень,
   Ты в ней особенно красива.
   И будет праздник такой большой,
   Каких и не было, пожалуй,
   С тех пор, как создан шар земной,
   Такой смешной и обветшалый.
   Ты мне прошепчешь: "Мы не во сне?"
   Тебя со смехом ущипну я
   И зарыдаю, молясь весне
   И землю русскую целуя...
  
   Игорь Северянин печатается в газетах и журналах Советского Союза. Стихотворения "Привет Союзу", "Стихи о реках" появились в мартовском номере журнала "Красная новь" за 1941 год.
   В начале Отечественной войны поэт слёг и больше не вставал. Болезнь быстро прогрессировала. Умер Игорь северянин в возрасте 54 лет и похоронен в Таллине на Александро-Невском кладбище вблизи могилы деда русской сцены Нила Ивановича Мерянского.
   На скромном белом кресте надпись из стихотворения поэта:
  
   Как хороши, как свежи будут розы,
   Моей страной мне брошенные в гроб!..
  
  
   Воспевшие "Жемчужину Финского залива"

Художники А.И. Мещерский, И.И. Шишкин, Н.Н. Дубовский.

  
   Каждый из них силой таланта, яркими красками своей палитры запечатлел своеобразную, неповторимую красоту побережья Финского залива, отразив в многочисленных полотнах пейзажи, зарисовки Гунгербурга (Усть-Нарвы), Шмецке, Меррекюля, Удриаса.
   Мещерский и Шишкин приблизительно одинакового возраста, Между ними разница в два года. Оба нашли здесь обильный материал для творческого воплощения в картинах моря, прибрежных скал, соснового и лиственного лесов и, вообще, всех гунгербургские красот, которые не смогли ускользнуть от их внимательного, прозорливого глаза.
   Мастер пейзажной живописи, Дубровский значительно моложе Мещерского и Шишкина, дожил до Февральской и Октябрьской революций.
   О картинах этих художников написано немало восторженных строк. Полотна Мещерского, Шишкина, Дубровского украшают многие музеи, картинные галереи, частные коллекции.
   Арсений Иванович Мещерский (1834-1903) написал следующие картины, посвященные Гунербургу и его окрестностям: "Побережье Нарвского залива", "В Нарвском заливе", "Нарвский рейд", "Нарвский порт", "На Нарове", "В лесу Усть-Наровы".
   Трудно оставаться спокойным, равнодушным к творчеству великого знатока лесных тайн, тонко ощущающего жизнь леса и его обитателей, прославленного русского художника Ивана Ивановича Шишкина (1832-1898), проводившего лето в Меррекюле и Шмецке в восьмидесятых и девяностых годах прошлого столетия.
   Картины Шишкина "Меррекюль", "У берегов Финского залива", "Приморский берег", "Лес" хранятся в Русском музее.
   Третьяковскую картинную галерею в Москве украшает выдающееся полотно Шишкина "На берегу моря" (1888 г), воспроизводящее природные богатства Меррекюля.
   Плодовитым было творчество жившего в Удриасе Николая Николаевича Дубовского (1859-1918 гг.). Художник оставил в наследство потомкам большое количество больших и малых полотен, эскизов, зарисовок. Особенно его прославила написанная здесь картина "Притихло" (1890г.). Её содержание - предгрозовое состояние природы - вызывает у зрителя сильные эмоции. Глядя на нее, остро ощущаешь, что сейчас в природе должно произойти что-то страшное.
  
   --------------------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   Писатели - И.А. Гончаров, Н.Н. Лесков, Д.Н. Мамин-Себеряк.
  
   Выдающийся русский писатель-классик Иван Александрович Гончаров (1812-1891) гостил в Гунгербурге летом 1887 года в возрасте 75 лет, проживая в центре курорта на Меррекюльской улице.
   Писатель мечтал найти в Гунгербурге покой, настоящий отдых. Мечтам его суждено было осуществиться, о том свидетельствуют его письма, адресованные известному судебному деятелю А. Ф. Кони.
   "... И вот я направляюсь 5 июня в Гунгербург близ Нарвы. Моя дача расположена в центре на большой улице в двух шагах от акциенгауза, от почты и от моря. Очень удобно..."
   В другом письме Гончаров пишет:
   "...Сегодня три недели, как я здесь, и пока не нахвалюсь. Все в зелени кругом, берег неописано хорош... Но главная прелесть это пустынность тишина и уединение. Отсутствие толпы и знакомых переносит меня в деревенскую глушь, - и я чувствую себя на своей просторной даче с тремя верандами в разные стороны, совершенным помещиком... Кругом садик и до моего слуха не доходит никакого шума и голосов, кроме петушиных... И любо мне при этом чудесном, свежем и здоровом воздухе...
   "...Здесь в Усть-Нарове, - рассказывает в очерке "Родина" И.А.Гончеров, - живут тихо, уединенно, безмятежно. Дачи окружены где маленькими, где большими садами, так что дачникам неизвестно, как живут соседи. Дачники, если хотят, могут встречаться друг с другом на музыке, которая собирает около себя публику, или на море во время купанья, или на вечерних прогулках на морском берегу..."
  
---------------------------------------------------""---------------------------------------------------
  
   Н. С. Лесков
  
   Пять летних сезонов 1890-1894 гг. жил в Шмецке, Меррекюле, Гунгербурге писатель Николай Семенович Лесков(1831-1895).
   Что представляла из себя в ту пору дачная местность Шмецке? На этот вопрос отвечает сам писатель в рассказе "Импровизаторы", написанном в 1892 году:
   "...Шмецк - это длинная береговая линия домиков, соединяющая устье Наровы или Гунгербург с Меррекюльским лесом, за которым непосредственно начинается и сам знаменитый некогда Меррекюль - ныне довольно демократизированный, или "опрощенный". Местоположение такое: море, за ним полоса плотно уложенного песку (plage), за пляжем береговая опушка из кустов и деревьев, и тут построены дачи или домики, а мимо них пролегает шоссированная дорога, а за ней лес, довольно сырой и довольно грязный. Лавченки, так же как и домики, построены лицом к дороге, за которой начинается лес...".
   О творческой, личной жизни Н.С. Лескова, о его встречах на берегах Финского залива лучше всего рассказывают многочисленные письма. Живя в Шмецке, он оживленно переписывался со Львом Николаевичем Толстым. 20 июня 1891 года он пишет: "Добрый друг наш Лев Николаевич. Я теперь живу на Устье - Наровы, в тишине и одиночестве и о том, что происходит на "широком свете" узнаю только по газетам..."
   В августе этого же года Лесков сообщает Льву Толстому:
   "Сейчас уезжаю из Шмецке на житье в Петербург. Здоровье не поправилось и, очевидно, не может быть поправлено, но духовное мое состояние очень хорошо..."
   Написанный в Меррекюле рассказ "Загон", который первоначально назывался "У свиного корыта", Лесков послал для рецензирования Льву Толстому, который 10 декабря 1893 года любезно ответил: "Уже давно следовало мне написать Вам, а потом некогда было. Мне понравилось, и особенно то, что всё это правда, не вымысел. Можно сделать правду столько же, даже более занимательной, чем вымысел, и вы это прекрасно умеете делать..."
   Из писем Лескова к издателям Лаврову и Гольцову мы узнаём, что вторая и третья части романа Лескова "Чёртовы куклы" писались в Гунгербурге. Летом 1892 года Лесков пишет в Шмецке три рассказа: "Импровизаторы", "Пустоплясы", "О квакерах" и в следующее лето рассказ "Продукт природы".
   Любопытно содержание письма Лескова писательнице Л.И. Веселинской, которую он приглашает приехать к нему в гости в Меррекюль. Дается подробнейшее описание пути:
   "...Из Петербурга или Гатчины в Меррекюль можно ехать утром (в 9 часов) и в обеденную пору (кажется в 4 часа). Выехав в 9 часов утра, приезжают в Нарву в 2 часа, переезжают на извозчике город до пристани (цена 30 коп.) и садятся на пароход "Нарва", который идет к Устью ли в Гунгербург. Отходит в 3 часа (1 класс-30 коп., 2-й -20 коп.). Город Нарва очень характерен, а берега реки Наровы очень красивы. То и другое стоит видеть. В Гунгербурге встают (4 часа дня), берут извозчика, "карафашку" и едут в Меррекюль (7 верст, по Гунгербургу 2 версты, по Шмецке три с половиной версты и полторы версты лесом. Цена по таксе одноконному экипажу -1 рубль. Пароконный не нужен.)
   Приедете к нам около 5 часов вечера. Извозчику в Меррекюле велите подвести себя к даче Бормана в лесу, рядом с сапожником. Тут найдёте несколько своих покорных слуг, которые сделают Вам одолжение, - все будут знать, куда Вас проводить.
   Такой маршрут я считал бы для Вас за наилучший; но если город Нарва и берега Наровы Вас немало не интересуют, то берите билет не до Нарвы, а до станции Корф (первая за Нарвой) и там на Корфе (теперешняя станция Аувере - примечание С.Р.) возьмёте карафашку, которая прямо привезет Вас в Меррекюль (7 верст, цена 1 рубль) - это скорее, но не увидите Наровы, - что, впрочем, легко восполнить на обратном пути, когда следует и посмотреть пороги (2-3 версты от города, цена 75 коп.).
   Выезжать из Петербурга или из Гатчины днём (около 4 час.) мне случилось только раз и не понравилось, потому что всюду приезжаешь как-то "не вовремя"...
  
   -------------------------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   Д. Н. Мамин-Сибиряк
  
   Писатель Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк отдыхал первое лето в Гунгербурге в 1896г. В центре курорта на улице Выгонной.
   Родом с Урала, автор известных романов "Приваловские миллионы", "Горное гнездо", "Золото". "Хлеб", в которых рассказывается о тяжелой доле уральских рабочих и крестьян, Мамин-Сибиряк много путешествовал, приезжал в Эстляндскую губерню (нынешняя Эстония), знакомился с жизнью городского и деревенского населения и в своих путевых набросках рассказывает о Нарве и Гунгербурге. О курорте, например, он писал: "Курорт носит общее название Гунгербург и тянется по берегу больше, чем на десять вёрст. Чудный морской берег, великолепное купание, громадная площадь соснового леса, - всё это делает Гунгербург одним из первоклассных русских курортов, на котором находят себе летний приют больше десяти тысяч дачников и больных..."
   В письме к матери 22 июня 1896 года, проживавшей в Екатеринбурге, Мамин-Сибиряк рассказывает о себе и больной дочери Алёнушке:
   "... Море, сосновый лес и всё недорого. Есть очень хорошая лечебница, где Алёнушка берёт ванны из грязи. Море восхитительно. Наша дача в пять комнат, она приготовлена для тебя. За лето платим 100 руб. Дача особняк и стоит в редком сосняке. Почва песчаная и тени мало, но воздух настоящий, сосновый..."
   Приезжал Мамин-Сибиряк в Гунгербург и на следующий год. Тогда он снимал дачу на Малой Лоцманской ул. невдалеке от маяка. Последний раз в Гунгербурге Мамин-Сибиряк отдыхал в 1897 году.
   "... Лета так и не было, - с огорчением сообщает друзьям писатель, - дожди, холод, сырость... Полтора месяца были скверные и ждать хорошей погоды больше нечего... Если август будет хорошим, то хочется пожить в Гунгербурге до половины месяца..."
   ------------------------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   ДЕЯТЕЛИ ИСКУССТВА В ГУНГЕРБУРГЕ -

КОМПОЗИТОРЫ, ПЕВЦЫ, МУЗЫКАНТЫ, АКТЕРЫ.

   Автор известных опер "Дубровский", "Франческо да Римини", написанных в Гунгербурге, в течение многих лет дирижёр Мариинской оперы в Петербурге, чех по национальности, Эдуард Францевич Направник не представлял себе летнего отдыха вне Гунгербурга. Как только закрывался сезон в Мариинке, Направник сразу же приезжал в числе первых дачников на берег Финского залива. Жил он в собственной даче на Садовой улице. У гостеприимного Направника часто устраивались домашние концерты, гости, - в их числе певцы Ершов, Мельников, Палечек, скрипач Ауэр, виолончелист Вежбилович и др. отдыхающие в курорте выступали в гостиной композитора, сыновья которого аккомпанировали участникам концерта.
   Постоянным гостем Направника был также выходец из Чехии бас Мариинской оперы Иосиф Палечек, снимавший дачу на Юрьевской улице в районе пристани. В России Палечек сделал блестящую карьеру. Вскоре он стал оперным режиссером Мариинской оперы и вёл педагогическую работу по классу пения в Петербургской консерватории.
   В Гунгербурге жил и выступал в зале курзала с собственными концертами драматический тенор Мариинской оперы в Петербурге Иван Васильевич Ершов, голос которого отличался редкой силой и широтой диапазона. Ершов считался в Росси лучшим исполнителем опер Вагнера - "Тангейзер", "Лоэнгрин", "Тристан и Изольда", занимался педагогической деятельностью в Петербургской консерватории.
   В двадцатых годах в период существования буржуазной Эстонии из Советского Союза приехал бас Мариинского театра Иван Филиппович Филиппов, впервые появившийся на этой сцене в 1912г. Пел он в очередь с Шаляпиным в классических операх русских и иностранных композиторов. Особенно прославился в роли Мефистофеля в опере "Фауст", благодаря отличным вокальным данным и выигрышной внешности, - высокий рост, стройная, молодцеватая фигура. Выступая в русской опере в Таллинне, давал собственные концерты, участвовал на благотворительных вечерах. Каждое лето гостил в Усть-Нарве, выступал в концертах в курзале. С годами голос Филиппова поблек. Певец сменил сцену на подмостки ресторанов и кафе, опустился настолько, что петь больше не мог.
   Популярность курорта, во время первой мировой войны переименованного в Усть-Нарву и ещё позже при буржуазной Эстонии в Нарва-Йыэсуу, что в переводе с эстонского означает Усть-Нарва, с каждым годом росла и крепла.
   Появились дачники - иностранцы из Финляндии, Швеции, Германии, Англии, Бельгии, Голландии, отдыхавшие на вилле Капричио, ставшей пансионом для иностранных туристов. Эстонские коммерсанты окружали их особым вниманием за иностранную валюту и в целях пропаганды курорта за границей.
   В концертном зале курзала выступали лучшие певцы и актёры театра Эстония - Альфред Сяллик, Карл Отс, Александр Ардер, Бенно Ганзен, Агафон Людиг, Пауль Пинна. Дачная публика любила бывать на концертах скрипачей Альфреда Пампель, Артура Инглисмана, пианистов, профессоров Таллиннской консерватории - братьев Артура и Теодора Лемба.
   Летний (деревянный) театр рядом с курзалом обычно открывался с наступлением тёмных вечеров во второй половине лета. До революции на его сцене вместе с местными любителями выступали профессиональные актеры Александринского театра в Петербурге. Профессионализмом отличались спектакли в летнем театре в период 1923 - 38 гг. с участием выдающихся деятелей русской сцены Е. Жихаревой, Е. Плевицкой, Е. Грановской, И. Певцова, С. Сабурова, Н. Литвинова и многих других, выступавших вместе с актёрами Нарвского русского театра. Но не все курортные спектакли ставились на высоком художественном уровне, в особенности, когда за их организацию брались антрепренёры халтурщики типа Зейлера, Владимирова-Кундышева, Лойко.
   Рассказывая о постоянно выступавшем на пляже и в летнем парке духовом оркестре 1-ой дивизии, нельзя обойти молчанием его бессменного дирижёра, нарвитянина Эдуарда Кнуде.
   Окончив Петербургскую консерваторию со званием капельмейстера духового оркестра, Эдуард Кнуде посвятил всю свою жизнь любимой работе не только среди военных музыкантов. Он организовал и руководил духовым оркестром, составленным из учеников Нарвской гимназии. Готовил духовые оркестры для выступления на певческих праздниках в Таллинне.
   Признательная дачная публика курорта по заслугам оценила творческую работу бессменного дирижёра оркестра, в котором насчитывалось более тридцати опытных, квалифицированных музыкантов. Э. Кнуде умело, со вкусом подбирал репертуар концертов, в программу которых включал популярные произведения классической и развлекательной музыки, знакомил с творчеством Бетховена, Чайковского, Моцарта, Грига, Сибелиуса, Штрауса, Кальмана.
   Умер Эдуард Кнуде в возрасте 62 лет незадолго до начала Отечественной войны и похоронен на кладбище в Сиверсгаузене.
  
   ---------------------------------------------------""------------------------------------------------
  
   Три раза в кургаузе устраивались кабаре с участием русских и эстонских актёров эстрады. Чтобы привлечь больше дачников, хозяин кургауза изощрялся в изобретении таких вечеров, как "Выборы мисс Гунгербург", "Конкурс на лучший загар", "Выборы мистера Гунгербург", "Лучшие исполнители вальса, танго, мазурки" и т.д. В целях рекламы таллиннские торговые фирмы награждали призёров сувенирами.
   Конферировали обычно двое, - на эстонском языке Пауль Пинна, на русском языке - Владимир Герин. Оба отличались остроумием и находчивостью, конферанс строился на местном материале, поэтому в зале царило большое оживление, не было недостатка в веселье и хорошем настроении.
  
   Годы войны, революций, моей учебы в гимназии.
   Войну познал я во второй раз. Первую, русско-японскую, я, конечно, помнить не мог. О ней иногда очень неохотно рассказывала мать. Слишком тяжелы были воспоминания о муже, моем отце, безвестно погибшем при осаде Порт-Артура.
   В ущерб занятиям и подготовки уроков зачитывался описаниями военных действий на суше и на море. На столе, рядом с учебниками обязательно лежала газета. Стоило матери отвлечься по хозяйству, как учебник отодвигался в сторону и в руках оказывалась газета. Не один раз мать вырывала её из моих рук, но не помогало, эти истории повторялись постоянно.
   Осмыслить весь ужас войны, страдания и скорбь миллионов людей, в ту пору я конечно не мог. Ожесточенные сражения, отвага и мужество противников, воздушные и морские бои, - вот что меня интересовало, увлекало, заставляло учащенно биться и замирать сердце. В газетах я искал подробности налетов цеппелинов на города Англии, внимательно следил за действиями флота. В классе любил рассказывать ребятам о том, что было прочитано накануне. Ни одно сражение Первой мировой войны так не потрясло меня, как описание грандиозной морской битвы в июне 1916 года между английским и немецким флотами в Северном море, вошедшей в историю под именем Ютландского сражения. Об этом сражении, в котором участвовало 150 английских и 114 немецких дредноутов, броненосцев, крейсеров, эсминцев и еще десятков наименований видов кораблей, я знал все подробности, захлебываясь рассказывал о них на уроках, на переменах. Ребята слушали разинув рты и удивлялись, откуда такая осведомленность.
   На войну из Нарвы отправился расквартированный в городе 92-й Печерский пехотный полк. Среди офицерского состава было немало окончивших Нарвскую гимназию, в том числе двоюродный брат моей первой жены Константин Троицкий. Он оказался в числе первых жертв войны и погиб в Восточной Пруссии, в армии генерала Самсонова, целиком уничтоженной немцами из-за предательства полковника Мясоедова. Тело подпоручика Троицкого привезли в Нарву. На его похоронах присутствовала почти вся Нарвская гимназия.
   Война наложила свой специфический отпечаток на жизнь города. Ощущалась нехватка предметов первой необходимости. Все чаще на улицах можно было увидеть военных. Устраивались благотворительные вечера в пользу раненных, семейств погибших, на фронтовые подарки. Раз в неделю, по вечерам, мы собирались в гимназии приготовлять для фронта посылки с теплым бельем, махоркой, гостинцами и письменными принадлежностями. Средства на подарки ученики старших классов добывали сами, организуя в стенах гимназии благотворительные вечера.
   Фронт приближался к Прибалтике. Все острее ощущалось убийственное дыхание войны. В Нарву прибывали раненые. В общественных зданиях и школах открывалась лазареты. Летом 1916 года всё здание гимназии отвели под госпиталь. Предполагалось, что осенью, к началу учебного года, здание будет освобождено, но так не получилось. Два месяца гимназия не занималась и только после перевода госпиталя в Везенберг, занятия возобновились.
   Из-за нехватки продуктов питания, жить становилась всё труднее. Перед магазинами появились длинные очереди. Из продажи исчезли мука, сахар, соль, мыло. Их можно было достать втридорога у спекулянтов. Близость фронта и неудачи на нем русской армии, все время отступавшей под натиском немцев, вселяли неуверенность в завтрашнем дне, деморализовало тылы и вносило панику в обывательские души и умы.
   Наступал революционный 1917 год. Из Петрограда поступали тревожные сведения о беспорядках, забастовках, стычках рабочих с войсками.
   Февральская революция не внесла существенных изменений в жизнь нашей гимназии. Руководство и педагоги оставались на своих местах и продолжали трудиться, пытаясь, вопреки ускоряющемуся ходу истории, передать нам хоть малую часть своих знаний. Но столь сладкое слово "свобода" начало кружить головы гимназистов. По инициативе старшеклассников, в первых числах марта 1917 года, состоялось общее собрание учеников старших классов гимназии для того, чтобы определить отношение к событиям февральской революции и передать руководству гимназии ряд требований по изменению порядка внутри гимназии, в частности, иметь от учеников своих представителей в педагогическом совете и в родительском комитете. Собрание получилось бурным, многоречивым. Выступали ученики старших классов, "златоусты" Клионский, Жуков, Чугунов, Шмоткин, говорившие о "проклятом царском режиме" и о наступлении новой эры, обещавшей всем народам долгожданную свободу.
   Неспокойно было в рабочей среде на Кренгольме, Суконной и Льнопрядильной мануфактурах. Рабочие высказывались за расширение своих прав, требовали увольнения неугодных им мастеров, увеличение заработной платы и т.д. в первых числах марта в Нарву приехал представитель Временного правительства кадет Родзевич, призвавший рабочих поддержать правительство Керенского.
   1 мая 1917 года. Рабочие Кренгольма организовали первомайское шествие к могилам революционеров, похороненных в Сиверсгаузене. День, вопреки прогнозам, выдался теплый, солнечный. Я сидел дома, готовил уроки, когда услышал пение революционных песен. По нашей, Кузнечной улице, шла огромная толпа кренгольмских рабочих с красными флагами, революционными лозунгами в сторону кладбища. У могилы Амалии Крейсберг состоялся митинг. Было много речей, в которых подчеркивались заслуги Крейсберг, которая, выступая в защиту рабочих, погибла в тюрьме.
   Подошла осень. А с ней и Октябрьская революция. Сторонники Временного правительства ничем себя не проявляли, зато усиленно митинговали рабочие трех мануфактур, активно поддерживая прошедший переворот. Эсеровская газета "Голос народа" была закрыта. Её сменили "Известия Нарвского совета рабочих и солдатских депутатов".
   В гимназии часто проходили собрания учеников и преподавателей, обсуждавшие текущие события. На одном из таких собраний мне удалось присутствовать. Выступал молодой литератор, преподаватель русского языка Константин Владимирович Левин, энтузиаст, с восторгом принявший Октябрьскую революцию. Он говорил о Ленине, о Троцком, которые стояли во главе прошедшего переворота, и о тех, кто явились предшественниками революционного движения в России - о Герцене, Чернышевском, Плеханове. Вслед за Левиным выступали ученики - Анатолий Миронов, Лев Шмоткин, Евгений Косцыло, Карл Нелус.
   И в нашем классе прошло собрание. О значении Октябрьской революции говорили сыновья кренгольмских рабочих, учившихся со мной - Круг и Юргенсон.
   Политические события отражались на нашей учебе. Занятия часто подменялись собраниями. Занятые общественными делами, отвлекались от прямых обязанностей педагоги. Часто пропускали уроки и мы, ученики. Тяжелая домашняя обстановка - отсутствие хлеба, мяса, жиров заставляло думать о том, чтобы достать чего поесть, а уж занятия оставались на втором плане. Ни за какие деньги не представлялось возможным достать дрова для обогрева жилья. Даже в гимназии их не было, неделями сидели в холодных классах. Не отапливались многие квартиры. Мать предложила мне взять с собой сани и направиться на поиски валежника в Сутгофский парк и на Маленький остров. Тогда уже по собственной инициативе, когда чуть стемнело, спилил на острове несколько деревьев и обеспечил топливом нашу маленькую квартиру, состоявшую из комнаты и кухни. Из продажи исчез керосин. Его заменил бензол - смесь керосина с низкосортным бензином. Жечь его в обыкновенной керосиновой лампе не рекомендовалось, мог произойти взрыв, поэтому бензол наливали в маленькую бутылочку с пробкой, сквозь которую проходила стеклянная или металлическая трубка с фитилем. Свет такой, с позволения сказать, лампочки напоминал горящую лампаду.
   Революционные вихри внесли полную сумятицу в широкие массы населения города. Частыми стали нарушения трудовой и общественной дисциплины. Людям казалось. Что если произошла революция и свергли царя, можно поступать, как заблагорассудится каждому. Свобода истолковывалась превратно: "Что хочу, то и делаю!"
   На поверхность всплыли преступные элементы. Распоясались настолько, что, не боясь ответственности в открытую занимались воровством, грабежами и насилием, уверовав в то, что, занятые разрешением политических проблем, власти не станут заниматься борьбой с нарушителями общественного порядка. С ликвидацией полиции, власть перешла в руки народной милиции. В затемненном городе фонари на улицах не горели, люди по вечерам боялись выходить из дома.
   Хотя продажа алкогольных напитков была запрещена, их доставали из-под полы по баснословным ценам. Наряду со спиртом и денатуратом шла бойкая тайная торговля самогоном, эфиром, одеколоном и другими спиртосодержащими изделиями.
   Военно-революционный комитет Нарвы объявил решительную войну самогонщикам и всем, занимающимся продажей алгольных напитков. В газете "Известия Нарвского совета рабочих и солдатских депутатов" от 14 ноября 1917 года было опубликовано такое распоряжение:
   "Строго воспрещается торговля всякого рода спиртными напитками и их суррогатами. Виновные будут подвергаться денежному штрафу, тюремному заключению и высылке".
   Но пьянство нисколько не уменьшалось. 30 января 1918 года в Ревельской газете "Утро правды" за подписями видных большевистских деятелей Эстонии Анвельта, Кингисеппа, Кясперта, Пегельмана и Соколова появилось распоряжение Исполнительного комитета Эстляндского рабочего и воинского совета, по которому для урегулирования потребности в спирте, эфире и продуктов из них изготавливаемых, фармацевтическое отделение выдает спирт лишь учреждениям и врачам для врачебных кабинетов по предъявлении этими учреждениями и врачами надлежащих разрешений. Учреждения и лица, употребившие полученный спирт для пьянства и таким образом нарушившие настоящее постановление, привлекаются трибуналом к строжайшей ответственности.
   После Октябрьской революции в Нарве действовал временный суд, который много времени уделял разбору дел тайных продавцов алкогольных напитков и строго карал появившихся в нетрезвом виде, нарушавших общественный порядок. К примеру, некий гражданин Карл Лаускан за появление в нетрезвом виде в театре "Выйтлея" был приговорен в двум месяцам тюремного заключения.
   Газета "Известия Нарвского совета рабочих и солдатских депутатов" 16 декабря 1917 года опубликовала любопытную статью под заглавием "Краткий обзор деятельности Временного суда в Нарве", в который перечислялись судебные дела, заслушанные за период с 15 марта по 20 октября 1917 года, преимущественно о тайной продаже обыкновенного и денатурированного спирта, о выгонке и продаже самогона. Таких дел набралось 1040. Приведу несколько примеров судебных решений.
   За продажу спирта привлекался к ответственности крупный домовладелец на Павловской улице (ныне ул. Тулевику) Ганс Остер, отчим издателя газеты "Старый Нарвский листок" О. Нилендера. До первой Мировой войны в его домах находились "комнаты свиданий" и естественно как было обойтись без горячительных напитков. Суд назначил Остеру полтора года тюрьмы или штраф в размере 10 тысяч рублей. Виновный, конечно, внес деньги.
   Владелец ресторана на Сенной площади Ефим Захаров, имевший в городе прозвище "Захарка", попался на продаже спирта и был приговорен к 8 месячному заключению или к штрафу в 7 тысяч рублей. Захаров предпочел заплатить штраф. А вот у другого спекулянта, коммерсанта Гринберга, попавшегося на продаже самогона, не нашлось 10 тысяч для оплаты штрафа и он на полтора года угодил в тюрьму.
   Невольными свидетелями безобразной пьяной оргии на Сенной площади 28 декабря 1917 года стали многие нарвитяне. По соседству с темным садом находился бездействовавший в то время пивоваренный завод, превращенный в склад, в котором хранились запасы питьевого и денатурированного спирта об этом прослышали деморализованные солдаты расквартированного в городе 285 пехотного полка. Вооруженные винтовками и готовые в любую минуту открыть стрельбу по любому попытавшемуся встать им поперек пути, они вскрыли склад, выкатили на площадь бочки со спиртом и предались пьяному разгулу. Спирт из вскрытых бочек черпали шапками, жестяными банками, осколками стеклянной тары, а некоторые, наклоняя бочки, пили прямо из них и тут же, опившись, падали замертво в снег. Напрасно благоразумные люди пытались уговорить солдат вернуться в казармы. Пьяные открывали стрельбу в воздух, грозя разнести все и вся. Пьянка продолжалась до позднего вечера, пока все не перепились до бесчувствия.
   В местной эстоноязычной газете "Uusleht" по этому поводу появилась заметка, автор которой причину погрома объяснял так:
   "Красноармейцы регулярно получали вино, в то время как солдаты 285 пехотного полка были этого права лишены и поэтому сами решили распорядиться бесхозными запасами спирта".
   С таким утверждением газеты "Uusleht" не согласилась газета "Известия Нарвского совета рабочих и солдатских депутатов", в номере 1 за 5 января 1918 года поместившая опровержение: "... В карточках, выданных каждому красногвардейцу, - писала газета, - имеется такая строка: "Долой пьянство!" штаб Красной гвардии никогда своим солдатам не выдавал вина, потому что пьяный красногвардеец не имеет права оставаться в рядах гвардии..."
  
   Первая оккупация немцами Нарвы.
  
   Рано утром 4 марта 1918 года по запорошенным снегом улицам еще не успевшей проснуться Нарвы со стороны Ревельского шоссе появились немецкие разведчики-велосипедисты. Вслед за ними следовали кавалерийские части и артиллерия.
   Город был захвачен без сопротивления частей Красной гвардии, ночью отступивших в сторону Ямбурга.
   Начались преследования, аресты и заключения в тюрьмы большевиков, деятелей рабочего движения, тех, кто открыто выказывал недовольство появлением немцев. По городу был объявлен комендантский час. Из учреждений, где делопроизводство частично перешло на немецкий язык, увольнялись нелояльно настроенные эстонцы и русские.
   Городское население буквально голодало. Прекратилось снабжение продуктами первой необходимости. Крестьяне ничего не доставляли на базар, так как везти было нечего, - немцы реквизировали по деревням скот, хлеб, сельскохозяйственные продукты. Нарвские мануфактуры прекратили продажу своих изделий. Производственные станки целиком вывозились в Германию. Многие семьи с детьми оказались на улице. Их выселяли, чтобы предоставить жилище немецким офицерам и солдатам.
   В Нарвскую гимназию поступило распоряжение, по которому ученикам под угрозой исключения запрещалось ношение фирменных фуражек с кокардой - две дубовые ветки с буквами - НГ. Учащиеся ответили на это своеобразной демонстрацией протеста. На Вышгородской улице собралась большая толпа гимназистов во главе с учеником гимназии Валентином Рединым, на голове которого вместо гимназической фуражки красовался цилиндр (род шляпы с высоким цилиндрическим верхом и узкими полями), найденный в гардеробе отца.
   Вспомнив популярного в то время французского киноактера Макса Линдона, выступавшего всегда в цилиндре, молодежь шла по улице и скандировала:
   "Мы все, как Макс Линдон, станем носить цилиндры!"
   Так они дошли до гимназии, где их встретил разгневанный инспектор гимназии Карл Карлович Галлер. Цилиндр с головы Редина полетел на мостовую и был раздавлен. В дневнике появилась двойка по поведению, родители вызваны в гимназию.
   Благодаря урокам немецкого языка, которые давала моя мать, наше материальное положение значительно улучшилось. На объявление, вывешенное мною в центре города, пришло несколько учеников солидного возраста, которым требовалось знание немецкого языка на работе и, что самое удивительное, в качестве учеников, пожелавших изучать русский язык, пришли два немецких фельдфебеля... Mать договорилась с ними, что вместо денег они будут приносить хлеб, маргарин, мармелад. Занимались они старательно, с большим усердием, уроки не пропусками и с благодарностью приносили иногда кусочек колбасы или сыра, а один раз захватили с собой бидон с керосином, так что мы имели возможность зажигать по вечерам керосиновую лампу.
   В середине ноября 1918 года по городу пошли слухи о предстоящем отступлении немцев. За рекой всё чаще слышалась артиллерийская стрельба. Немецкие фельдфебели продолжали аккуратно ходить на уроки. На вопрос мамы, правда ли, что немцы собираются покинуть Нарву, они не говорили ни да, ни нет. Обычно веселые и жизнерадостные, наши ученики преобразились. Исчезло хорошее настроение, которое сменилось молчаливой сосредоточенностью. В один из учебных дней они на занятия не пришли и мы их больше не видели.
   После 20 ноября на запад, в сторону Ревеля, обычно в ночную пору, по булыжной мостовой постоянно гремели колеса повозок отступающих немцев.
  
   Эстляндская трудовая коммуна.
  
   27 ноября сильные взрывы потрясли Нарву. Отступающие немцы уничтожили железнодорожный мост и подорвали средний пролет деревянного моста через Нарову.
   В эту ночь паническое бегство немцев достигло своего апогея. И, тем не менее, оккупанты успели нагрузить подводы награбленным имуществом не только отдельных граждан. Много ценных вещей немцы вывезли из музея им. Лаврецовых, из Виллы Каприччио в Усть-Нарве, а также машины и оборудование нарвских текстильных фабрик.
   28 ноября со стороны Ямбурга, Криуш, Усть-Луги в Нарву стали входить части Красной Армии.
   29 ноября в день провозглашения Эстляндской трудовой коммуны над зданием ратуши был поднят красный флаг. Было объявлено об образовании Совета народных комиссаров, в состав которого вошли: Анвельт - председатель совета комиссаров и военный комиссар, Пегельман - комиссар народного хозяйства, Мяги - комиссар иностранных дел, Вельнер - комиссар народного просвещения, Кясперт - управляющий делами Совета. О составе организованного Совета было сразу же сообщено Петроградскому Совету, который за подписью Зиновьева прислал ответную телеграмму следующего содержания:
   "Нарва. Председателю Совета народных комиссаров Эстонской республики тов. Анвельту. От имени Петроградского Совета и Совета народных комиссаров Союза коммун Северной области шлю горячий привет рабочему классу Эстонии, приобретшему первую великую победу. Пролетариат всей России со вниманием относится к вашей героической борьбе. Рабочие Петрограда считают долгом своей чести идти вместе с эстонскими рабочими против диктатуры буржуазии. Да здравствует Советская Эстония! Да здравствует всемирная революция. Зиновьев".
   В огромной эстонской лютеранской церкви в Иоахимстале состоялся многолюдный митинг, посвященный освобождению Нарвы от немецких оккупантов, во власти которых город пребывал в течение 270 дней.
   Из жизни Нарвы быстро вытравливался немецкий дух. Эстонцы с немецкими фамилиями умалчивали о своем немецком происхождении и теперь уверяли, что они чистокровные эсты. Переустраивались внутренние порядки в гимназии, исключались немецкие тенденции, первым иностранным языком вновь стал французский.
   Для укрепления власти и нормализации жизни Эстляндской трудовой коммуны, её Совет принял ряд декретов.
   В декрете от 15 декабря 1918 года говорилось, что для поддержания порядка в границах Эстляндской трудовой коммуны организовывается полк революционной охраны.
   Декретом от 27 декабря национализировались, находящиеся в пределах Эстляндской трудовой коммуны промышленные предприятия, усадьбы, дома, лавки и т.п., собственники которых бежали за рубеж. За подписью заведующего административным отделом Совета Виисака было опубликовано распоряжение, по которому грабители, воры, и лица, занимающиеся распространением ложных слухов, будут расстреливаются на месте.
   При взятии Нарвы, в бою около Кулги, погибло около 80 красноармейцев, которых решено было похоронить в братской могиле в Темном саду против оркестровой раковины.
   Тела убитых в красных гробах несли в Темный сад рабочие Кренгольма. Похоронную процессию сопровождала огромная толпа. У братской могилы состоялся митинг.
   Нужда вошла в наш дом. Никому не нужны были уроки музыки и иностранного языка. Жить нам стало не на что и мать предложила мне устроиться учеником на Кренгольмскую фабрику. Тем более что я занимался в гимназии во вторую смену и утром был свободен. Прельщало ещё и то, что кроме заработной платы, рабочие Кренгольма получали паек, состоящий из хлеба, крупы, сельди, сахара, иногда жиров.
   Устроили меня работать задним на мюль-машинах. Рабочая смена начиналась в 5 утра и заканчивалась в 12. Вставать приходилось в 4 часа утра, чтобы пешком дойти с Кузнечной, где мы жили, до Кренгольма. Возвращался около часу дня и к половине второго приходил на занятия в гимназию. Уроки делал вечером.
   Работа и учение в гимназии стали плохо сказываться на успеваемости и здоровье. Часто не выполнял домашние задания. По возвращении из гимназии, валился с ног от усталости, за книгой засыпал. Постоянное недоедание вызывало головокружение, я похудел, ослаб настолько, что мне уже не хотелось есть. Бесконечно тянуло в сон.
   На работе, во время присучения ниток на мюль-машине у меня случилось столь сильное головокружение, что я упал и во время падения локоть левой руки попал между станком и двигающимся корпусом машины. К счастью, поммастер вовремя это заметил и выключил станок. Перелома кости не было, но руку сильно помяло. Полторы недели я находился на больничном листе и за это время паек не получал на том основании, что комиссия признала, что несчастный случай произошел по моей вине.
   Продвижение частей Красной Армии в сторону Ревеля было остановлено упорным сопротивлением добровольческих соединений эстонских белогвардейцев, действовавших по указанию сформированного в Ревеле Эстонского правительства.
   Военный комиссар Эстляндской трудовой коммуны Ян Анвельт обратился к эстонским рабочим, безземельным крестьянам и к батракам со следующим воззванием, опубликованным в Юрьевской газете "Молот":
   "Свобода приближается к вам со стороны Нарвы, - гласило воззвание,- эстонские рабочие и Красная Армия, которые вынуждены были отступить перед штыками германского империализма, возвращается сейчас на родину под знаменами красных коммунистических полков. Манифест, изданный Советом Эстляндской трудовой коммуны, гласит, что ранее изданные декреты и постановления Советов, снова вступили в силу. Снова следует считать имения, фабрики, заводы, дома, железные дороги и т.д. собственностью трудового народа. Товарищи! Вы еще стонете под игом Зекендорфа, Пятса, Поски, помогите, чтобы без большого кровопролития очистить Эстонию от белогвардейцев. Буржуазия и бароны вербуют вас в армию, они хотят организовать эстонские полки для защиты помещиков, крупных торговцев, богатых землевладельцев и спекулянтов. Не дайте обмануть себя! Военный Совет Эстляндии обеспечит вам жизнь и свободу. Никакие притязания не распространяются на эстонских солдат, добровольно перешедших на сторону коммунистической армии. Товарищи! Судьба Эстляндии определена. Она станет Советской республикой!"
   Новый 1919 год был для Нарвы годом новых испытаний и потрясений. Вечером 18 января выпал снег. По возвращении из гимназии, я принялся за уроки, но делать их был не в состоянии от усталости. Лег в постель и моментально уснул. Не слышал два ночных взрыва, когда в воздух взлетели железнодорожный и деревянный мосты.
   В эту ночь прекратила свое существование Эстляндская трудовая коммуна, просуществовавшая 52 дня.
  
   Власть снова переменилась
   Шагая быстрыми шагами рано утром 19 января на работу, я не имел представления о переменах, произошедших за эту ночь в Нарве. Поздно вечером части Красной Армии оставили Нарву, взорвав за собой железнодорожный и деревянный мосты. Все это утро город оставался без власти. Преступники об этом видимо не имели представления, иначе бы они показали себя.
   Возвращаясь с работы, увидел стоявших на перекрестках улиц вооруженных легкими пулеметами с гранатами на поясах молодых людей, одетых в белые полушубки и такие же белые папахи и валенки, внимательно рассматривавших приходивших мимо граждан. Некоторых они останавливали, что-то расспрашивали и показывали руками, куда идти дальше. Как я потом узнал, это были шведские и финские добровольцы по призыву Эстонского буржуазного правительства, приехавшие вместе с эстонцами свергать Эстляндскую трудовую коммуну и сражаться с Красной Армией. На подходе к Нарве интервенты не встретили сопротивления и вошли в город без боя.
   Финны сразу же показали себя настоящими головорезами. Достаточно было кому-либо из них сказать, что такой-то человек коммунист, или даже сочувствующий, как моментально следовала расправа, - расстрел происходил на месте. С помощью шведов и финнов эстонцы наводили "порядок" в городе. Шла основательная чистка на всех предприятиях и в учреждениях. Особенно на фабриках арестовывались деятели рабочих союзов и профсоюзных организаций. Многие коммунисты покинули Нарву вместе с отступившей Красной Армией. Часть из них ушла в подполье.
   Затрудняюсь сказать, сколько времени пробыли в Нарве иностранные каратели. Как неожиданно быстро они появились, так таинственно и скоро они исчезли.
   Действия буржуазной эстонской власти были направлены не только против коммунистов. Ущемлялись интересы русских. Незнание государственного языка было достаточным поводом для увольнения из казенных учреждений. Шовинизм нашел благоприятную почву в среде неумных и недалеких по своему развитию националистически настроенных эстонцев.
   Произошли крупные изменения в гимназии. Здание мужской гимназии перешло в руки эстонцев, здесь открылась эстонская гимназия совместного обучения мальчиков и девочек. Такое же совместное обучение предусматривалось для русской гимназии, которой предоставили двухэтажное кирпичное здание на Кузнечной улице, очень неудобное и тесное, некогда в нем занимались учащиеся церковно-приходской начальной школы Владимирского братства. Гимназическое руководство - директор А.И.Давиденков и инспектор К.К. Галлер, а так же все педагоги остались на своих местах.
   Межу тем война между Эстонией и Россией продолжалась. Она не носила характера наступательных действий ни с той, ни с другой стороны и на нашем, Нарвском плацдарме, ограничивалась артиллерийскими обстрелами города Нарвы со стороны советских войск, расположенных в районе Дубровка-Сала по шоссейной дороге и в районе реки Пюссы около деревень Низы и Усть-Черно по железнодорожной линии Нарва-Ямбург.
   Более интенсивный артиллерийский обстрел происходил с подходивших ближе к Нарве бронированных поездов, обстреливавших город трех и шестидюймовыми снарядами. Эстонские батареи изредка отвечали краткой стрельбой, как бы напоминая о себе, давая понять, что при случае, и они могут поступить так же.
   Обстрел города сопровождался человеческими жертвами и материальным уроном. Чаще он вызывал панику. Многие снаряды не взрывались, попадая за черту города. Нарвитяне настолько привыкли к артиллерийской стрельбе и к тому, что над их головами летают снаряды, что во время обстрела продолжали оставаться на улице, шли по намеченному пути и лишь внимательно прислушивались, в какую сторону летит снаряд, в каком направлении. Поняв, что грозит опасность, прятались в подворотни или заходили в каменные дома.
   С наступлением весны 1919 года в апреле месяце на безоблачном небе со стороны Ямбурга появился воздушный аэростат. Советский воздушный разведчик явно корректировал стрельбу. Стоило ему подняться в небо, как артиллерийский обстрел усиливался. Так было и утром 25 апреля, когда мы увидели в небе, как называли в Нарве, "колбасу", вслед за появлением, которой начался усиленный артобстрел.
   Этому дню суждено было стать трагическим для многих жителей Иоахимсталя. Советская артиллерия обстреливала город на этот раз зажигательными снарядами. Вслед за попаданием в деревянные дома вокруг эстонской Александровской церкви, вспыхнули пожары. Дома горели на разных улицах и из-за ветреной погоды, огонь распространялся очень быстро. Тушению огня, в котором принимали участие все добровольные пожарные команды города, мешал продолжавшийся обстрел. На месте пожара возникла паника. Погорельцы, успевшие заранее вытащить на улицу вещи, были свидетелями, как их имущество тут же загоралось. Они метались из стороны в сторону, взывали о помощи, как сумасшедшие бегали по улицам с частью спасенного имущества. Сгорело более 200 домов. Убытки исчислялись десятками миллионов марок. Не мало было человеческих жертв. Тяжелые увечья и ранения осколками снарядов получили пожарные.
  
   Зарождение и гибель Северо-Западной Армии.
   Весна 1919 года удивила город появлением на улицах людей в необычной военной форме. Встречались военные среднего возраста, молодежь, попадались пожилые в шинелях солдатского сукна разного покроя, - артиллерийские, пехотные, кавалерийские, а так же в светло-синих офицерских шинелях, давно выцветшие, со следами длительных походов, грязные, оборванные, свидетельствующие, что их владельцы пользовались ими во всех случаях жизни...
   У многих на левом рукаве выделялись нашитые угольниками ленточки трех цветов русского национального флага (синий-белый-красный) и под ними белые кресты. Это были отличительные знаки борцов за освобождение России от советской власти. На груди некоторых воинов красовались ордена и медали, полученные за боевые заслуги в Первую мировую войну. Золотые погоны выделяли офицерство. На ремнях портупей свешивались кобуры с огнестрельным оружием.
   Таков был облик бывших вояк, оказавшихся на положении эмигрантов, которых охотно приютила буржуазная Эстония. Среди них было немало высланных из Советской России, дезертиров Красной Армии и просто не сочувствующих коммунистическому движению, не желавших жить при советском строе. Они нигде не работали, непонятно на что жили. Приехали они в Нарву, узнав, что здесь формируются воинские части для борьбы с советской властью, что идею крестового похода на Советскую Россию поддержали страны Антанты (Англия, Франция, Соединенные Штаты Америки) и, конечно, буржуазная Эстония. Возглавить Северо-Западный корпус Белой Армии для захвата Петрограда было поручено полковнику А.В.Родзянко, брат которого М.В.Родзянко занимал должность председателя 3 и 4 созывов Государственной думы в России.
   Учреждения, формирующие в апреле и первой половине мая 1919 года части корпуса концентрировались, главным образом, на Новой линии Ивангородского форштадта. Штаб-квартира Родзянко находилась на Кирочной улице рядом с немецкой церковью.
   13 мая 1919 года добровольческий Северо-Западный корпус под командованием полковника Родзянко в составе Талабского, Гдовского, Волынского, Островского и Колыванского полков, артиллерийского дивизиона, кавалерийских частей перешли Эстонскую границу в нескольких направлениях: по Ямбургскому шоссе и железной дороге в сторону Петрограда, по реке Плюссе на юго-восток по шоссейной и железной дороге Нарва-Гдов. Кавалерийские части под командованием полковника Булак-Булаховича, формировавшиеся в районе Печерского уезда, имели задание захватить Гдов, Остров, Псков.
   В эту пору Красная Армия сдерживала натиск Белой Армии генерала Деникина и вела ожесточенные бои с наступавшими с востока частями армии адмирала Колчака. Поэтому новому фронту на северо-западе сразу не было уделено достаточного внимания.
   15 мая пал Гдов, через два дня был занят Ямбург. 25 мая конница Булак-Булаховича ворвалась в город Псков и учинила страшную расправу над коммунистами и сочувствующими советской власти. По нескольку дней висели на столбах тела повешенных. Напрасно родственники валялись в ногах у Булак-Булаховича, умоляя разрешить снять повешенных. Он был неумолим, заявив: "Будут висеть для устрашения населения!".
   Даже те, кто был недоволен советской властью, кто с затаенной надеждой ожидал прихода Белой Армии, быстро разочаровались в освободителях. Занимая города, села, деревни, командование Северо-Западного корпуса сразу же объявляло тотальную мобилизацию всего способного носить оружие населения. У жителей отнимали хлеб, сельскохозяйственные продукты, скот, угоняли лошадей. Крестьянин-извозчик обязан был сопровождать лошадь с телегой, оставляя голодными жену и детей. Росло недовольство новой властью. Население занятых белогвардейцами районов Петроградской и Псковской губерний, чтобы не быть мобилизованными, скрывалось в лесах и дезертировало в Красную Армию. Наиболее черносотенно настроенные офицеры не скрывали своих истинных намерений, провозглашая лозунг "за царя, за помещиков". Сформированные полки из мобилизованного населения тут же рассыпались, ротами переходили на сторону Красной Армии. Северо-Западный корпус держался на офицерских соединениях и добровольцах.
   После захвата Волосово нависла серьезная угроза над Петроградом, а когда корпус стал подходить к Гатчине, командование Красной Армии без промедления перебросило на северо-западный фронт пятидесятитысячную 7-ю армию. Наступление было не только приостановлено, но белые вынуждены были обороняться, а на некоторых участках фронта и отступить. Начиная с 22 июня по всему фронту наблюдалось общее отступление. К концу августа вся захваченная территория была очищена от Северо-Западного корпуса, остатки которого в паническом бегстве вернулись в пределы Эстонии и снова осели в Нарве и прилегающих деревнях.
   Неудача не обескуражила инициаторов похода на Петроград - английское и французское командование, через своих представителей, уполномоченных военных миссий в Ревеле, разрабатывали в тиши кабинетов новые планы похода для захвата цитадели революции. Признав виновником неудачного похода полковника Родзянко, союзники пригласили на пост главнокомандующего Северо-Западной армии генерала Юденича.
   Имя Юденича победно звучало во время первой мировой войны, когда он командовал армией на русско-турецком фронте. Его войска штурмом овладели крепостью Эрзерум, за что Юденич был представлен к награждению одной из высших офицерских наград - ордену Георгия Победоносца. По окончании войны Юденич жил в столице Финляндии Гельсингфорсе. Оттуда он прибыл на французском миноносце в Ревель. Обосновался Юденич в Нарве, сняв квартиру в доме наследников Лаврецовых на бульваре.
   В опубликованном приказе Верховного главнокомандующего адмирала Колчака генерал Юденич назначался командующим Северо-Западной армией, имея задание с помощью английского флота осенью 1919 года овладеть Петроградом.
   В Эстонию десятками плыли огромные транспорты из английских и французских портов с самолетами, танками, орудиями, бронемашинами, снарядами и другим вооружением и боевыми запасами в распоряжение армии Юденича. США через океан отправляли продукты питания: белую муку, консервированное сало, тушенку, сгущенное молоко, какао, крупы и пр.
   В Нарве и окрестностях шло переформирование остатков Северо-Западного корпуса и пополнение за счет прибывших из Прибалтийских государств, Польши, русских добровольцев, главным образом офицеров, юнкеров и даже кадетов. В Северо-Западную армию целиком влилась приехавшая из Риги отлично оснащенная, одетая в немецкую форму, офицерская дивизия князя Ливена.
   По настоянию союзнических военных миссий в Ревеле и с благословления Эстонского правительства на несуществующей территории было образовано Северо-Западное правительство, которое возглавил в качестве премьер-министра известный нефтепромышленник царской России Лианозов, одновременно занявший пост министра финансов.
   При Родзянке, на временно занятой им территории, в обращении были купюры по 20 и 40 рублей, выпущенных Временным правительством Керенского. По существу эта валюта не имела никакой цены, на неё ничего нельзя было купить, тем более что магазины, из-за отсутствия товаров, не работали. Происходила меновая торговля. Солдаты занимались грабежами и мародерством, обменивая награбленное на табак, белье, мыло. Население городов несло последние тряпки в деревни, обменивая их на продукты питания. Сложенные в гармошку и не разрезанные "керенки" измерялись аршинами, ими чаще всего играли дети, никто не считал их за деньги.
   Лианозов решил выпустить деньги Северо-Западного правительства в полной уверенности, что они будут высоко котироваться при взятии Петрограда. Их отпечатали в Швеции. Первое время их охотно принимали в Эстонии, обменивали на эстонские кроны и центы, потому что были уверены, что деньги выпущены под гарантии английского и французского казначейств.
   Еще до начала второго похода на Петроград - 28 сентября 1919 года Лианозов опубликовал в "Вестнике Северо-Западной армии" № 55 от 27 августа, т.е. за месяц до начала военных действий, чрезвычайно любопытное обращение к русскому населению не занятой северо-западниками территории. Привожу дословный текст: "Деньги обязательны к приему на русской территории. Через три месяца по занятии Петрограда, выпускаемые ныне денежные знаки будут обмениваться Петроградским госбанком без ограничения сумм. Правительство Северо-Западной области дает гарантию, обеспечивающую каждому по предъявлении выпускаемых денежных знаков в Петроградской конторе госбанка в течение четырех месяцев получение денежной стоимости знаков в английской валюте, приравнивая 40 рублей новых знаков одному фунту стерлингов".
   Можно по всякому относиться к авантюре Лианозова возглавлять правительство, у которого нет и клочка собственной земли и выпускать деньги, не имеющие никакого обеспечения. Но пророчески предсказывать, что Петроград должен быть взят через три месяца после начала боевых действий и что тогда в Петроградском банке начнется обмен лианозовских денег на фунты стерлинги, мог только человек с явными отклонениями в психике.
   Итак, 28 сентября 1919 года, сорокатысячная Северо-Западная армия Юденича, оснащенная первоклассной английской и французской военной техникой, вступила на территорию Советской России. Счастье первоначально как будто улыбнулось Юденичу. За три недели военных действий, к 20 октября, он сумел без особого труда взять Ямбург, Лугу, Гатчино, Красное село. На подступах к Пулковским высотам победный марш Северо-Западной армии был приостановлен упорным сопротивлением частей Красной Армии, переброшенных с других фронтов Гражданской войны.
   Удачным маневром возле станции Преображенская на Варшавской железной дороге, Красная Армия сумела добиться перелома в боевых действиях, создав угрозу взять в кольцо армию Юденича и отрезать её от тылов и отступления. Чтобы не оказаться в окружении, Юденичу пришлось срочно отступить.
   Газета "Вестник Северо-Западной армии" писала 4 ноября:
   "Под давлением противника наши части оставили Лугу. Есть ли отчего приходить в уныние? Военное счастье вообще переменчиво. Наше отступление в одном месте повлечет за собой значительный отход большевиков в другом месте". И дальше газета писала: "Части Северо-Западной армии производят перегруппировку для отражения наступающего на Псковском направлении противника. Мы вынуждены были оставить Гдов. На гатчинском направлении мы отошли на линию станции Вруда..."
   А через две недели самоуспокоенность превратилась в открытый цинизм. В "Вестнике Северо-Западной армии" от 16 ноября передовая статья содержала следующие строки: "Мы медленно, шаг за шагом отступаем. Отходим не под давлением противника, - это видно из того, что при отходе мы забираем пленных и пулеметы. Почему мы отходим? Ответ на это, вероятно, в непродолжительном времени мы получим, а пока посмотрим, - есть ли в этом что-нибудь страшное...".
   А страшные события неумолимо и быстро надвигались, как грозовые черные облака, предвещавшие бурю. Трагедию погибающей Северо-Западной армии ощутил, и как крыса с тонущего корабля, пустился наутек, сам командующий армией - генерал Юденич. За три дня до назначенного Лианозовым срока вступления Северо-Западной армии в Петроград, в № 356 газеты "Вестник Северо-Западной армии" появился такой приказ: "Командующий войсками театра военных действий и генерал-губернатор Глазенап производится в генерал-лейтенанта. В виду сложной политической обстановки, требующей частого и продолжительного моего пребывания в городе Ревель, оставляя за собой общее руководство Северо-Западной армией, непосредственное командование ею возлагаю на генерал-лейтенанта Глазенапа".
   Стряхнув с себя разбитую, деморализованную армию, Юденич уложил чемоданы и вскоре уплыл из Эстонии во Францию.
   Отступление и разложение армии шло своим чередом. Грабежи и мародерства стали обычными явлениями. По-прежнему бесчинствовал "батько" - полковник Булак-Булахович, который самолично, без суда и следствия, вешал и расстреливал коммунистов.
   Псковская газета "Заря России" не раз писала хвалебные статьи в адрес этого героя в кавычках. Так в одном из номеров газеты читаем: "22 июля 1919 года в летнем саду Пскова происходило чествование полковника Булак-Булаховича, произведенного в чин генерал-майора. После спектакля его поздравляло местное купечество и преподнесло адрес с надписью: "Кузнец Вакула оседлал черта, а ты, батька-атаман, коммуниста".
   Ещё до своего исчезновения за границу, генерал Юденич успел опубликовать приказ, в котором обвиняемый в разбоях, грабежах, вымогательстве, производстве фальшивых бумажных денег Булак-Булахович отстраняется от командования, подвергается аресту и предается суду. Никакого суда над Булак-Булаховичем не было. Нашлись друзья, которые способствовали его освобождению и бегству в Польшу.
   В Северо-Западной армии находилось немало вояк, подобных Булак-Булаховичу, отличавшихся тем, что творили "шемякин" суд над солдатами, издевались над ними, били, причем совершенно безнаказанно, не неся за свои безобразия никакой ответственности. Приведу такой пример, о котором пишет газета "Вестник Северо-Западной армии" за № 199. Заметка озаглавлена:
  

Военный суд.

   На днях в зале заседания общего суда Северо-Западной армии слушалось дело бывшего командира Псковского полка, полковника Товарова и его адъютанта прапорщика Архипова. Товарову инкриминировались тяжкие преступления: повешение без суда и следствия полкового каптенармуса за кражу одного пуда муки, избиение плеткой подчиненных. Товаров пускал в ход плетку незадолго до боя, пытаясь воздействовать на тех солдат и офицеров, которые не желали идти в бой. После двухдневного слушания дела суд вынес Товарову оправдательный приговор".
  
   Невозможно без возмущения читать подобную заметку. Трудно вообразить, чтобы призванный воспитывать своих подчиненных, облеченный большими правами и обязанностями командир полка мог пасть до такой низости и в довершение всего за свои явно наказуемые преступления мог быть оправдан судом.
   Что же произошло дальше с тысячами солдат и офицеров разгромленной и отступившей в Эстонию армией, брошенной на произвол судьбы убежавшими за границу генералами, правительством, во главе с Лианозовым и инициаторами похода на Петроград, правительствами Англии, Франции и Америки?
   Если после первого неудачного похода Северо-Западного корпуса полковника Родзянко, отступившие северозападники, сумели беспрепятственно вернуться в Эстонию и обосноваться в Нарве, то на этот раз события приняли другой оборот.
   В эстонских правительственных кругах, убежденных в бесплодности захвата Петрограда, резко изменилось отношение не только к руководству Северо-Западной армии, но и к рядовому составу армии. Это можно было наблюдать по прибытии многочисленных эшелонов с отступающими войсками на станцию Нарва - 2-я.
   Станция Нарва - 2-я, ныне не существующая, находилась на развилке железнодорожных путей Нарва-Петроград и Нарва-Гдов, у начала шоссе Нарва-Гдов. Небольшие станционные помещения размещались в конце Новой линии, почти у железнодорожного переезда. Здесь составы останавливали пограничники.
   Не помогали никакие уговоры пропустить теплушки с солдатами через железнодорожный мост на станцию Нарва. Эстонские власти, серьезно обеспокоенные состоянием здоровья голодных, завшивевших солдат, среди которых имелись случаи заболевания тифом, предлагали их разместить в покинутых домах на Ивангородском форштадте и в пустующих корпусах Суконной и Льнопрядильной фабрик, не пуская за реку в сам город.
   Переговоры по размещению и обустройству несчастных людей, остававшихся в холодных товарных вагонах, без горячей пищи, в ужасных антисанитарных условиях, без права покинуть вагоны, продолжались несколько дней. За это время нескольким десяткам солдат удалось покинуть вагоны и проникнуть в город. Среди них, как потом выяснилось, были больные сыпным, возвратным и брюшным тифом.
   В конце, концов, больных и немощных разместили по больницам, остальных в опломбированных вагонах повезли в сторону Йыхви, батрачить на хуторах в Иллукскую, Курнаскую, Пагарскую, Изакскую волости.
   Судьба их всех была одинакова. Как в Нарве, так и за её пределами северозападники погибли от эпидемии тифа. Никогда не забуду жуткую картину, открывшуюся мне из окна квартиры в доме Кеддера на Кузнечной улице. Один за другим на кладбище в Сиверсгаузен мчались грузовики с голыми скелетами, чуть прикрытыми рваными брезентами, парусами поднимавшимися кверху. Тела были кое-как набросаны в кузова и хоронили их, конечно, без гробов в братскую могилу. Позднее на огромном холме русская общественность города водрузила чугунный крест с надписью: "Братская могила воинов Северо-Западной армии, погибших во время эпидемии тифа в 1919-1920 г.г.".
   Сохранилась и другая братская могила северо-западников на Ивангородском кладбище. И здесь, у южной стены, погребена не одна сотня русских страдальцев. На высоком каменном постаменте высится железный крест с надписью: "На сем месте покоятся страдальцы - воины Северо-Западной армии, от ран и тифозного мора скончавшиеся в 1920 г. Имена же их, ты Господи, веси!". Сбоку памятника евангельский текст: "Мы ублажаем тех, которые терпели!".
  
   Угроза исключения из гимназии
   Помещения бывшей Владимирской школы явно не были приспособлены для большого количества учащихся русской гимназии. В маленьких классах, рассчитанных на 20-25 человек, размещалось по 37-40 учащихся. Отсутствовал рекреационный зал. Во время перемен ученики находились в квадратном коридоре второго этажа, куда выходили двери всех классов. В коридоре первого этажа находилась вешалка. Из-за тесноты никакой речи не могло быть об учебных кабинетах.
   События, происходившие в Нарве в период 1917 - 1919 года не могли не сказаться на моей впечатлительной детской душе и на моей учебе. По математике появились двойки.
   Как-то на перемене Егорыч подошел ко мне, отвел в сторонку, чтобы никто не слышал, и вполголоса сказал:
   - Зайди, Степа, сегодня вечерком ко мне домой, хочу поговорить с тобой об одном важном деле. Я согласно кивнул и понял, что разговор пойдет о моей успеваемости в гимназии.
   Вечером я пришел к Егорычу, жившему в небольшом деревянном доме на углу Сенной площади и Кузнечной улицы.
   - Надо подтянуться, Степа, - сказал Егорыч, усаживая меня на старенький диван, стоявший позади письменного стола, - за последнее время ты стал плохо заниматься по математике. В чем дело? Тебе трудно, что ли?
   Я молчал, не зная, что ответить, понимая, что причин здесь много и одной из них является лень, нелюбовь к математическим наукам.
   - И вот я решил, - продолжал Егорыч, - что для пользы придется тебе на лето дать переэкзаменовку. Летом как следует позанимаешься и я тебе помогу. Два раза в неделю станешь приходить ко мне на уроки. Договорились?
   Не ожидая ответа, он взял меня за плечо и, будто стесняясь, негромко сказал:
   - Не беспокойся и скажи об этом маме. Платить за уроки не нужно, я знаю ваше тяжелое материальное положение...
   Я понимал, что в словах Егорыча звучала правда и раскрывалось его доброе, отзывчивое сердце.
   Вечером тишину улиц нарушили редкие артиллерийские выстрелы. Снаряды, судя по разрывам, рвались где-то в районе Кулги.
   Матери я ничего не сказал о визите к Пшеницыну. На душе было горько. До сих пор переходил из класса в класс с неплохими отметками, а тут вдруг заколодило. Решил наверстать упущенное и всерьез взялся за учебу. Что было неясно по тригонометрии, спрашивал у ребят, которые охотно мне помогали. Двойки исчезли. Егорыч даже как-то меня похвалил за старание и стремление исправиться. В душе появилась искорка надежды, что может быть переэкзаменовки все-таки не будет, что Егорыч пожалеет меня и поставит удовлетворительную оценку. Однако мои ожидания не оправдались. Весной в свидетельстве за четвертую четверть по математике стояла двойка и внизу имелась приписка о назначении переэкзаменовки на осень.
   Весь июнь я проработал на сплаве леса в Принаровье на реке Городенка под Омутом. В июле вернулся домой, поступил работать на лесопильный завод "Форест" около Ивангородской крепости и деревянного моста через Нарову. В мои обязанности входило привозить распиленные доски от пильной машины на полигон и раскладывать в штабеля для просушки. Такими штабелями была заполнена почти вся территория завода, причем штабеля строго учитывались по времени складирования и по очереди разбирались, когда дерево просыхало настолько, что могло использоваться в производстве мебели и изделия для строительства домов. Запах свежего, мокрого и сухого дерева до сих пор преследует меня, вызывая ностальгию по юным годам.
   Вечерами посещал Егорыча и усиленно готовился к переэкзаменовке, беря у него уроки.
   В конце августа переэкзаменовку благополучно сдал и перешел в 7 класс Нарвской мужской гимназии.
   Вспоминая эти годы не могу не вспомнить одно событие, сыгравшее в моей жизни немаловажную роль и предопределившую мою дальнейшую судьбу.
   Было это осенью 1919 года, когда мы еще занимались в старом здании гимназии. Родительский комитет обратился в наш класс с предложением организовать благотворительный вечер в пользу нуждающихся учеников. Ребята с удовольствием приняли это предложение. Почти половина из нас, живших в бедности, пользовались денежной помощью родительского комитета. Класс поручил мне возглавить комиссию по подготовке программы концерта собственными силами учеников. Другие комиссии занимались организацией буфета, гостиных, зимнего сада, игр и аттракционов. Для концерта я выбрал пьесу А.П Чехова "Свадьба" и наметил концертную часть, включавшую сольное пение, музыкальные номера, декламацию. После прочтения пьесы перед всем классом, предложил желающим предложить по собственному усмотрению выбрать себе роль. На мою долю досталась никого не прельстившая маленькая роль Нюнина. Режиссер у нас отсутствовал. Много спорили, кого пригласить на эту должность. Думали пригласить кого-нибудь из учителей, а потом решили справиться самим. Однако после первых же репетиций убедились, что таким способом спектакля не поставить. Каждый учил другого как играть, вставлял собственные замечания, критиковал, отстаивал свои доводы. Получалось, как в басне Крылова "Лебедь, рак и щука". В конце концов дело дошло до ругани, обид друг на друга, оскорблений. Вероятно "Свадьбу" Чехова пришлось бы отставить, если бы не счастливый случай...
   Однажды в гимназию пришел незнакомый мужчина, одетый в английскую офицерскую шинель. На голове у него была кожаная фуражка, а в руках он держал тросточку. Он спросил, где можно увидеть директора и прошел в учительскую, куда ему указали. Как потом нам стало известно, это был режиссер и в то же время актер, только что открывшегося в Нарве в "Выйтлея" русского театра, Андрей Николаевич Кусковский. А в школу он приходил попросить директора позволить использовать учеников гимназии статистами в спектакли.
   В поисках, кого бы задействовать на это мероприятие, директор Давиденков, выглянул из учительской, нашел глазами меня и пригласил зайти. Здесь он познакомил меня с Кусковским и рекомендовал, как организатора художественной части предстоящего благотворительного вечера, а поэтому и знавшего, кого можно призвать в статисты.
   У меня тут же родилась мысль, которую я высказал вспух. Заверив Кусковского, что необходимое количество статистов обязательно придет в театр, я стал просить его помочь нам осуществить постановку "Свадьбы". Рассказал, какие трудности мы испытываем из-за отсутствия режиссера. Он спросил, на какое время назначена очередная репетиция и обещал подойти.
   С приходом Кусковского наших репетиций стало не узнать. Прекратились обычные споры, никто не разговаривал на репетиции вслух, кроме актеров, сидели тихо и внимательно слушали режиссерские указания и беспрекословно им подчинялись.
   Кусковский произвел перестановку некоторых действующих лиц, троих вообще освободил, как неспособных. Категорически потребовал, чтобы все выучили роли и играли без суфлера. Режиссерский опыт Кусковского и введенная им железная дисциплина сделали свое дело. Через месяц спектакль был готов и показан в переполненном актовом зале гимназии. Второе отделение включало концерт, в котором я также участвовал. Читал стихотворение "Носы", автора которого позабыл.
   Не знаю, то ли Кусковский хотел сделать мне приятное, то-ли он руководствовался какими-то другими, скрытыми от меня, соображениями, но он преподнес комплимент моим организаторским способностям после спектакля и после того, как я обеспечил ему 20 учеников-статистов. Не стесняясь, при учащихся, во всеуслышание, он сказал:
   - А вы, Рацевич, если так любите театр, продолжайте посвящать этому свободное время, у вас много данных для этого...
   Я застеснялся, ничего не ответил, но в душе шевельнулась мысль: "А может действительно, это судьба..."
   Любительские спектакли, с его неопытными участниками, часто дают повод для шуток над действиями актеров. Не обошлось без происшествий и во время исполнения пьесы Чехова "Свадьба". Действие пьесы происходит за большим свадебным столом, заваленном посудой, блюдами с закусками, бутылками из-под вина.
   В то время электрического освещения, как и в пьесе, у нас не было, горели керосиновые лампы. Уборщица, заправлявшая перед началом спектакля лампы из обычной винной бутылки, по рассеянности, оставила бутылку с керосином на столе и она затерялась среди выставленных других бутылок
   Игравший роль Мозгового, матроса из Добровольного флота, Михаил Андрейчик по ходу действия, налил из этой бутылки в свою рюмку керосина, о чем он даже не подозревал, подняв рюмку, стал говорить свой текст по сцене:
   - Господа! Я должен сказать вам следующее... У нас приготовлено очень много тостов и речей. Не будем дожидаться и начнем сейчас же. Господа, предлагаю выпить тост за новобрачных! - и с этими словами Андрейчик залпом опрокинул содержимое рюмки в рок.
   Мы, артисты, сидевшие за столом, непроизвольно заметили, как лицо его вдруг побледнело, он согнулся, закрыл рот рукой и, сорвавшись с места, исчез за кулисами. Удивленные, мы, не подавая вида, продолжили сцену, а через несколько минут Михаил вернулся и как ни в чем не бывало, продолжил сцену. А публика даже не обратила на это внимание, думая, что его исчезновение предусматривалось авторской ремаркой. Зато как мы посмеялись, когда узнали истинную причину исчезновения Михаила. К счастью, он проглотил лишь небольшое количество керосина, а остальное выплюнул за кулисами.
   Этот спектакль надолго оставил след в моей жизни. По существу, с легкой руки Кусковского, отсюда началась моя театральная карьера. Это событие стало ступенькой той большой, крутой и извилистой лестницы, которая привела меня в прекрасный мир сложного и трудного драматического искусства. И еще долго в мой памяти вспоминались уроки Кусковского, его простые, вразумительные указания на то, что какие огромные обязательства берет на себя тот, кто переступает порог сцены и становится актером.
   Осенью 1919 года мне необходимо было одеться с ног до головы. Из гимназической шинели, сшитой в 1913 году, я давно вырос, да к тому же она изрядно потрепалась. Не было приличных брюк, куртки, рубашки. Выручило оставшееся после ликвидации Северо-западной армии английское обмундирование, продававшееся на рынке. За очень недорогую цену мама купила вполне приличную шинель, френч, галифе, "танки" - тяжелые кожаные ботинки на толстой подошве с железными подковами. Почти все мои сверстники ходили в такой форме и выглядели в ней, как бравые солдаты. Непохоже было, что в классе сидят ученики, скорее это были разжалованные солдаты и офицеры, без знаков различия.
   Суровая зима 1919 года, хоть и редко, но напоминала, что между Эстонией и Советским Союзом идет война. Эпизодически проводился обстрел Нарвы и пригородов.
   О встрече Нового Года редко кто мог помышлять, разве что только промышленники и купцы. Нужда одолевала почти все население города. Мечта была только одна: сытно поесть, а про праздники приходилось забывать.
   В 10 часов вечера 31 декабря 1919 года мы с мамой были уже в постелях. Засыпали, пожелав друг другу спокойной ночи и спокойного пробуждения в Новом Году. Просыпаться однако нам пришлось в весьма неспокойной обстановке. Артиллерийский обстрел, начавшийся с советской стороны, выбил все стекла в четырех окнах нашей квартиры. Раздумывать было некогда, мы быстро оделись и покинули дом.
   Ровно в 12 часов ночи советская артиллерия отсалютовала Нарве тремя новогодними выстрелами орудий крупного калибра. Один снаряд, который, к счастью, не разорвался, упал в 20-ти метрах от нашего дома, попав в оранжерею домовладельца Кеддера. Два других разорвались на валу в порядочном расстоянии от зданий.
   По счастливой случайности, мы остались живы. Разорвись тот первый снаряд и ни от нас ни от нашего дома не осталось бы и следа.
   Новогодним салютом в ночь на 1 января 1920 года закончился обстрел города Нарвы, продолжавшийся почти год. В январе 1920 года начались переговоры между Эстонией и Советским Союзом, завершившиеся 3 февраля подписанием Тартуского мирного договора.
   Вторая половина учебного года протекала без срывов и неудач в учебе. Во всяком случае, двоек не было. По математике я весьма преуспел и не раз получал у Егорыча четверки, а иногда и пятерки, считался в классе в первой половине по успеваемости.
   Мое посещение театра в качестве статиста мать восприняла в штыки. Ее недовольство обосновывалось тем, что из-за выступления на сцене я стану меньше внимания уделять учебе и смогу, как она утверждала, заработать переэкзаменовку. О моем лицедействе мать узнала от одной из своих знакомых, которая видела меня на сцене, сам я ей ничего не говорил.
   - Прекрати сейчас же эти глупости, - отчитывала она меня вечером, перед уходом в кинотеатр "Рекорд", где работала тапершей, - уроками нужно заниматься. Больше в театр не пойдешь.
   С этими словами она заперла за собой дверь, оставив меня в закрытой квартире. Для меня создалось ужасное положение. В этот вечер репетировали пьесу Андреева "Анатэма", в которой мне доверено было играть маленькую роль бедного торговца, у которого на базаре никто ничего не покупает. Впервые мне поручили выступить не как статисту в толпе без слов, а в сценическом образе с несколькими фразами. Я знал, что меня ждет в том случае, если не приду на репетицию. Режиссер А.Д. Трахтенберг не щадил недисциплинированных статистов. Желающих выступать всегда было больше, чем следовало, поэтому предпочтение отдавалось наиболее даровитым и аккуратно посещавшим занятия.
   "Если нельзя через дверь, то можно в окно", - решил я и стал действовать в этом направлении. Жили мы на втором этаже. Рядом с окном проходила водосточная труба. Без труда я вылез из окна и по трубе спустился вниз. В назначенное время, без опоздания, я прибежал в театр и всю репетицию активно занимался в актерском коллективе.
   Домой вернулся только после одиннадцати вечера. Света в окне не было, значит, мама легла спать. Тихонько постучал, в полной уверенности, что она мне откроет. Но не тут то было. К дверям никто не подходил. Стучал долго и продолжительно. Наконец за дверью послышались шаги.
   - Мама, открой, это я! - негромко в скважину проговорил я
   - Иди туда, откуда пришел, можешь ночевать в своем театре, - послышалось в ответ.
   В ночной тишине раздались уходящие в глубину квартиры шаги. Все стихло. Продолжать стучать было бессмысленно, слишком хорошо я знал характер своей матери. Оставшись в холодном коридоре, стал ходить взад и вперед, потом сел на ступеньки лестницы, а когда замерз, снова начал ходить, делать гимнастические упражнения, бить себя руками по плечам. Несколько раз выходил на улицу и делал пробежки по холодной пустынной Везенбергской улице.
   В половине восьмого утра, когда я обычно выходил из дома в гимназию, мать открыла дверь, но в квартиру не пустила, а только выбросила сумку с учебниками в коридор.
   После возвращения из гимназии меня впустили, но вместо обеда меня ожидал кусок черного хлеба со стаканом чая без сахара и, конечно, невеселый разговор на тему о непослушании и самоуправстве. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы я не вытащил из портфеля дневник, в котором красовались две пятерки по тригонометрии и химии. Сердце матери мгновенно смягчилось и она сразу же принесла мне сковородку жаренной картошки. Разговор перешел на другую тему, её естественно очень интересовал вопрос: за что я получил столь высокие оценки. Вечером, после того, как я закончил делать уроки, мама разрешила мне идти в театр на занятия, но предупредила, что первая же двойка закроет мне дорогу в театр и никакие мольбы не смогут изменить её решение. До конца своей учебы в гимназии я не знал неудовлетворительных отметок, и поэтому дома больше не возникало разговоров на тему гимназии и театра.
   За редким исключением, когда я появлялся на сцене с двумя-тремя фразами, весь театральный сезон выступал статистом, участвуя в таких крупных театральных постановках, как "Тарас Бульба", "Уриэль Акоста", "Ревизор", "Камо грядеше", "Евреи", "Борис Годунов", "Вий", "Рабочая слободка".
   Нам, статистам, за выступления никакого вознаграждения не выплачивалось. Единственное, что мы имели, так это контрамарки на любой спектакль Нарвского театра.
   Режиссировали поочередно Анатолий Давыдович Трахтенберг и Андрей Николаевич Кусковский, о котором я рассказал раньше. Подробнее с ними я ознакомлю читателя позднее, когда в моих воспоминаниях пройдет галерея актеров, выступавших в русских спектаклях театра "Выйтлея".
   Моей театральной школой стала сцена Нарвского русского театра, его спектакли, режиссеры, актеры, среди которых были очень приличные, со стажем, игравшие в разных антрепризах на многих провинциальных сценах. Я жадно, как губка, впитывал в себя все, что видел и слышал вокруг, внимательно вслушивался в во все режиссерские замечания, наблюдал за игрой каждого актера. Особенно обращал внимание на то, как режиссер по много раз заставлял того или иного исполнителя повторять мизансцену, искать самому и находить зерно роли, интонацию, походку, характер образа.
   Из всех актеров мое внимание привлек в первую очередь уже немолодой актер Креславский, невысокого роста, худощавый мужчина, всегда чисто выбритый, одетый в скромный серый костюм при белоснежной рубашке с коричневым галстуком. Был он близорук и всегда носил очки с толстыми стеклами. Играл небольшие, но характерные роли, знал секрет перевоплощения и потому в каждую роль вносил индивидуальные черты. К тому же отлично гримировался. Если я над чем-нибудь задумывался, что вызывало во мне сомнение и требовало пояснений, Креславский приходил на помощь. Он охотно объяснял, просто, по-товарищески и в его полезных советах не чувствовалось снисходительности, обычной при общении старших с младшими. Креславский обладал отличной дикцией, по культуре речи, манерам и поведению на сцене выделялся среди других актеров. Как-то я признался ему, что мне очень бы хотелось заниматься декламаторским искусством, но не знаю, к кому обратиться за помощью и кто бы согласился за небольшую плату со мной заниматься.
   - Приходите ко мне, - не задумываясь, ответил он, - будем вместе читать Пушкина, Лермонтова, Некрасова, займемся разбором отдельных сцен классических русских пьес. О деньгах забудьте, они не должны затмевать искусство!..
   И вот я пришел к нему. Занимал Креславский небольшую меблированную комнату у одинокой пожилой немки на Школьной улице, недалеко от собора. Единственное окно упиралось в стену рядом стоящего дома и было заставлено горшками с геранью, отчего в комнате стоял полумрак и всегда горела керосиновая лампа. Сначала занимались декларацией. Креславский старался убедить меня, насколько важно актеру выразительно читать и приводил в пример таких гениальных деятелей искусства, как Качалов, Юрьев, Мамонтов-Дальский, Михаил Чехов, которые могли блестяще играть на сцене потому что владели секретами художественного владения словом.
   По драме проходили отрывки из пьес Островского, в первую очередь взяли в работу пьесу "Лес". Креславский поручил мне роль Аркашки, сам же вел роль Несчастливцева. Не углубляясь в сложный характер Счастливцева, я решил, что играть его нужно с нажимом на комические стороны роли, тем более, что драматург открывает в этом направлении актеру огромное поле деятельности. Эта была огромная ошибка, на которую Креславский сразу же обратил внимание.
   - Сценический образ Аркашки Счастливцева сложен и многогранен, - говорил мне Креславский, - актер доложен видеть в нем не только комика, плута, забитое существо, а прежде всего человека, со всеми его слабостями пороками, недостатками, но не лишенного чувства собственного достоинства, сохранившего творческую устремленность, любовь к театру, свободе духа...
   Во время спектакля в Русском театре в "Выйтлея", когда ставилась пьеса Чирикова "Евреи", Креславский, по счастливой случайности, избежал грозившего ему большого несчастья. Артист выступал в роли старого еврея-часовщика, ставшего вместе со своей семьей жертвой еврейского погрома. По ходу пьесы через люк на сцене члены семьи часовщика спускаются в подвал. Крышка люка оставалась открытой, когда в квартиру ворвались "погромщики".
   Во время царившей на сцене сумятицы и беготни по ходу сцены, Креславский, игравший роль одного из погромщиков, будучи без очков, не заметил открытый люк и свалился с высоты около двух метров в подвал. К счастью падение произошло не на цементный пол, а на головы стоявших внизу актеров. Несколько человек получили легкие ранения, а сам Креславский отделался ушибом плеча и руки. Спектакль продолжался и публика ничего не заметила.
   Так, между гимназией и театром прошел еще один учебный год. Наступил знаменательный для меня 1921 год, год окончания гимназии, получения аттестата зрелости, год выхода на самостоятельный жизненный путь.
   По установившейся традиции абитуриенты задолго до выпуска заказывают выпускные жетоны и "освящают" их в тесном кругу соучеников. В феврале, по эскизу нарвского художника К.М. Коровайкова, в мастерской Карья на Вышгородской улице, были изготовлены значки для нашего выпуска. Значок изображал орла с распростертыми крыльями, сидящего на капители колонны с римской цифрой ХХХ1Х, означавший тридцать девятый выпуск. У основания капители помещался щит из белой эмали с золотыми накладными буквами НГ. Значок венчал голубой бантик с цифрой 1921.
   На классном собрании с энтузиазмом приняли предложение Владимира Волкова отметить "освящение" значков на квартире его родителей в доме Гельцера на Вестервальской улице, в трех комнатах, которые, из-за отсутствия дров, не отапливались.
   Сразу же возник вопрос - где достать дрова? Было предложено каждому принести с собой по нескольку поленьев. Однако от этой мысли пришлось отказаться, из-за кризиса с дровами почти в каждой семье. Кто-то предложил:
   - Давайте возьмем в гимназии!
   - Правильно, правильно, - раздался хор голосов, - близко, надежно, а главное, платить не надо!
   Договорились в один из вечеров совершить экспроприацию. Я привез из дома большие сани, ребята захватили с собой веревки. Погрузка прошла быстро, тихо и организованно. Часть ребят со школьного двора перекидывали через забор дрова, остальные грузили в сани. Как владелец саней, я запрягся в сани, четверо подталкивали сзади, остальные шли свободно по панели. На углу Кузнечной и Вестервальской улиц нам повстречался констебль, который, не подозревая ничего плохого, покритиковал нас за небрежно положенные дрова и предупредил, что с такой поклажей мы далеко не уедем.
   Не успели мы поравняться с калиткой гимназистского двора, как вечернюю тишину улицы прорезал истошный крик дочери гимназического сторожа Клавдии, звавшей на помощь отца и обличавшую нас в краже дров. Она крикнула отцу мою фамилию.
   Не долго раздумывая, мы моментально опрокинули дрова прями посреди улицы, а сами пустились наутек в дом Гельцера. Сани я конечно предусмотрительно захватил с собой.
   Весь вечер мы провели на квартире у Волкова, совещаясь, как нам поступать в дальнейшем. Мы не сомневались, что на следующий день в гимназии будет учинен допрос с пристрастием для того, чтобы выяснить, кто участвовал в краже дров. Все, как один, пришли к заключению, что сознаваться не нужно и категорически отрицать свое участи в событиях сегодняшнего дня.
   - Но ведь меня узнала Клавдия, - заметил я ребятам, - она даже крикнула отцу мою фамилию.
   - Неважно, Степа, - безапелляционно заявил Дмитрий Навроцкий, - не имеет значения. Она могла опознаться.
   - Надо придумать что-то другое, - спокойно заметил Николай Дезеве, считавшийся в классе одним из положительных и серьезных учеников, - если узнали Степана, всем нам выкручиваться будет трудно.
   - Димка Навроцкий прав, - возбужденно затараторил Петя Евдошенко, с которым я сидел за одной партой, - ну и что же, если она его узнала, могла и ошибиться! Степану не сдобровать, если мы сознаемся. Давайте сейчас договоримся, кто у кого был и чем занимался. Важно, чтобы показания каждого соответствовали рассказу другого.
   На том и порешили. Выработали подробный план, кто что завтра будет говорить и разошлись по домам.
   Я всю ночь почти не спал. Мучили кошмары. Было очевидно, что я являюсь концом той нити, потянув за которую руководство гимназии рассчитывает раскрутить весь клубок вчерашних событий. Поэтому при любом варианте пострадавшим останусь я. Утром проснулся с сильнейшей головной болью. Мать ни о чем не догадывалась и накормив, отправила меня в школу. Вышел на улицу я физически и нравственно разбитым. Мне казалось, что все встречавшиеся навстречу люди знают о вчерашнем происшествии и видят во мне вора.
   - А может лучше не идти в гимназию, - подумал я, - позже приду к директору и чистосердечно во всем признаюсь. А дальше видно будет, как сложатся обстоятельства.
   С этими мыслями я медленно прошествовал мимо гимназии и повернул в сторону Темного сада.
   Однако из этого ничего не получилось. Ребята, шедшие по Кузнечной улице, заметили меня, а идущий с ними Евдошенко крикнул:
   - Степа! Ты куда? Пошли в гимназию.
   Он подошел ко мне тихонько взял за руку и сказал, так, чтобы другие не услышали:
   - Не бойся, дорогой. Все обойдется, все образуется. Вместе творили, вместе и отвечать будем!
   В гимназии не видно было никаких перемен. Мимо нашего класса прошел директор, по лестнице поднимались педагоги, никто не обмолвился о вчерашнем ни одним словом. Прошел первый урок. Вторым уроком была химия. Ее преподавала Мария Ивановна Белявская. Неожиданно дверь отворилась и в класс вошел инспектор К.К. Галлер.
   - Рацевич, поднимитесь в учительскую, - совершенно спокойно сказал он и вышел из класса.
   Весь класс обернулся в мою сторону. Никто при Марии Ивановне не хотел открывать наш секрет, но все молчаливо проводили меня взглядами до дверей, давая понять, чтобы я ничего не боялся, что класс меня всегда поддержит.
   Учительскую я не узнал. Обычно находившиеся в хаотическом беспорядке столы и стулья сейчас были составлены рядами. Большой стол по центру был накрыт зеленым сукном. За ним по центру сидел директор А.И. Давиденков, справа от него сидел К.К. Галлер, а слева расположились свободные от уроков преподаватели. Нашего классного наставника К.Е. Пшеницына не было.
   С невозмутимым спокойствием директор Давиденков спросил меня, что я могу им сообщить о краже гимназических дров, произошедшей вчера вечером и добавил:
   - Есть свидетели, что сани с дровами везли вы, Рацевич, так что я думаю отпираться бессмысленно, лучше расскажите всю правду, как это было...
   В учительской воцарилась настороженная тишина, все ждали, что я скажу. А я, памятуя вчерашний договор ни в чем не признаваться, потупившись, молчал.
   Директор встал, вышел из-за стола, медленно подошел ко мне. Ни один мускул на его лице не выдавал волнения. С прежним спокойствием Давиденков сказал:
   - Почему вы молчите? Будьте таким же смелым, как вчера. Лучше осознайте свой нехороший поступок и мы найдем возможность смягчить наказание...
   - Ни в какой краже дров я не участвовал, - как-то неожиданно даже для себя самого, вырвалось у меня, - ни в чем я не виноват и напрасно мне приписывают то, чего не было. Никакие сани я не вез. Вчера вечером я был у Евдошенко. К нему пришел Коля Дезеве. Втроем занимались химией.
   - Но ведь тебя видела дочь нашего сторожа Самсона, - резко заговорил Галлер, - или ты хочешь сказать, что она врет и намеревается тебя опорочить?
   Я молчал. Давиденков сел за стол. Щеки его слегка порозовели, что указывало на проявление сдерживаемого раздражения. Он подал Галлеру знак замолчать.
   - Значит вы, Рацевич, категорически отрицаете за собой всякую вину в краже дров и утверждаете, что в этот вечер были у Евдошенко и вместе с Дезеве занимались уроками,- чуть возвысив голос, спросил Давиденков, - но я все таки этому не верю и предлагаю вам хорошенько подумать о своей судьбе, ведь вы абитуриент, занимаетесь последний год и вам, в случае вашей лжи, грозит отчисление из гимназии
   Он замолчал, выжидательно глядя на меня, но, видя, что я говорить не собираюсь, повернулся к Галлеру:
   - Карл Карлович! Отведите пока еще гимназиста Рацевича в пустой класс. Пусть он там подумает о своей судьбе. И приведите мне, пожалуйста, сюда Евдошенко.
   Один за одним в учительской побывали все 12 учеников, участвовавших в вчерашней операции. Все отрицали свое участие в краже дров, утверждая, что понятия не имели о случившемся и все узнали только со слов преподавателей.
   Нас всех вернули в класс и занятия продолжились. Мы втихаря ликовали, радуясь, что никто не подвел и все пока складывается так удачно.
   От классного наставника Пшеницына узнали, что вечером созывается педагогический совет. Его результаты стали известны только к утру, когда мы пришли в гимназию.
   С первого урока меня вызвал директор и со своим обычным невозмутимым спокойствием заявил, что решением педагогического совета я исключен из гимназии и не допускаюсь к выпускным экзаменам. Мое положение может смягчить только чистосердечное раскаяние и огласка фамилий всех, участвовавших в краже дров с гимназического двора.
   Подобного хода событий я ожидал, но все равно оно произвело на меня ошеломляющее впечатление. "Получаю "волчий билет", выброшен на улицу, прощай карьера, прощай университет", - сверлила мозг страшная мысль, пока я спускался по лестнице в свой класс. Ребята с нетерпением ждали моего возвращения и уже по внешнему виду поняли, что меня постигло несчастье. Эдуард Эдуардович Маак, прервал урок философии и замолчал, глядя, как я подхожу к своей парте. Молчали и все остальные, вопросительно глядя на меня. Я достал свой портфель, сложил в него все учебники и тетради, направился к дверям, у выхода обернулся к классу и взявшись рукой за дверь, сказал:
   - Я ухожу. Меня выгнали из гимназии!
   С этими словами я вышел из класса.
   Дальнейшие события протекали в следующей последовательности.
   Когда я вышел из класса, его мужская половина, не обращая внимание на призывы Мака успокоиться и продолжать урок, направилась в учительскую объясняться с директором. От имени класса говорил Навроцкий:
   - Восьмой класс предлагает вам вернуть в гимназию Рацевича. Мы считаем такое наказание несправедливым, ведь не мог же он один красть дрова.
   - Таково решение педагогического совета и я не могу его отменять. Кроме того, он мог бы смягчить свою вину, если бы назвал фамилии соучастников, но он этого не сделал. Даже сейчас еще не поздно. Пусть назовет фамилии, с кем он воровал дрова.
   Навроцкий не унимался. Он ультимативно потребовал отменить решение педагогического совета. Давиденков еще раз ответил, что это не в его силах.
   - В таком случае, - сказал Навроцкий, - мы все покидаем гимназию!
   Вернувшись в класс, ребята стали упаковывать сумки. Девушки, узнав о решении ребят, хотели так же покинуть гимназию, но Дезеве уговорил их остаться.
   Вечером состоялось экстренное заседание педагогического совета., на котором Давиденков сообщил о решении гимназистов восьмого класса покинуть гимназию. Совет решил дополнительно исключить из гимназии Дмитрия Навроцкого, Павла Исакова, Петра Евдошенко, Василия Рудакова, Петра Вуича, Михаила Карзанова, Владимира Волкова и Михаила Андречика. Остальным предлагалось вернуться в гимназию, невозвратившиеся будут считаться также исключенными. Никто из моих соучеников, за исключением сына владельца типографии Михаила Минса, в гимназию не вернулся. Поведение Минса, оказавшегося штрейкбрехером, вызвало всеобщее осуждение класса. Ему никто не подавал руки, с ним не разговаривали.
   Для того, чтобы не терять связь с гимназией и не запускать уроки по вечерам собирались у Володи Волкова, куда иногда приходил и наш классный наставник Пшеницын. По сложившейся традиции около часа мы шутили, рассказывали последние новости, заслушивали сообщения Егорыча о событиях в гимназии. Девушки, - они тоже приходили на квартиру Волкова, - сообщали нам о заданных уроках. Последние два часа наших встреч были заняты выполнением домашних заданий. Пшеницын помогал готовить уроки по математике, физике и химии.
   События в русской гимназии стали городской новостью, городской сплетней. К директору чуть ли не каждый день стал приходить школьный советник, но о чем они говорили, никто не знал. Об этом не имели понятия даже педагоги гимназии, в том числе и Егорыч. Вполне естественно волновались родители исключенных гимназистов. Они прилагали массу усилий замять скандал и вернуть своих чад обратно. Обращения в родительский комитет и поиск в нем заступничества, стали не последней реакцией родителей в поисках заступничества.
   Родительский комитет возглавляла жена известного профессора Явейн. Их дети. Алла и Игорь учились в нашем классе и Игорь оказался в числе "забастовщиков", отказывающихся посещать гимназию в знак солидарности с исключенными учениками. Естественно матери далеко небезразлична была судьба сына. Собрания родительского комитета проходили в чрезвычайно накаленной обстановке. Не обходилось без слез, истерик, резких выпадов в адрес администрации гимназии. Признавая вину своих детей, родители считали, что нельзя было так строго наказывать, учитывая, в каких невероятно трудных условиях росли и учились их дети в голодные, революционные годы при часто сменяющейся власти не только в городе, но и в стране. Обращения родительского комитета директору гимназии с просьбой пересмотреть решение педагогического совета, оставались безрезультатными. Тогда Явейн, собрав подписи родителей, написала жалобу на Давиденкова в министерство народного просвещения, прося командировать в Нарву советника министерства.
   От Егорыча мы узнали о дне приезда представителя министерства, встретили его на вокзале и проводили в гостиницу.
   По дороге чистосердечно покаялись в совершенной краже, со всеми подробностями рассказали, что заставило нас взять дрова, для какой цели они предназначались. Советник внимательно все это выслушал, обещал детально ознакомиться с материалами, которые ему предоставит администрация гимназии, решениями педагогического совета, родительского комитета, сделать выводы и проинформировать нас о принятом решении.
   Никто из нас так и не узнал, в какой обстановке и при каких обстоятельствах происходили встречи советника министерства с директором гимназии А.И. Давиденковым, с членами педагогического совета и родительского комитета. И происходили ли вообще. Но результат был налицо: решением директора, нас возвратили в гимназию и мы смогли продолжить занятия.
   "Освящение" жетонов, как и намечалось, провели на квартире Володи Волкова. Дрова же, необходимы для обогрева комнат, принесли каждый, кто сколько мог. Их оказалось так много, что родители Володи отапливались ими еще в течение недели. По этому поводу шутили: "Стоило ли столько переживать, не легче бы сразу было принять такое решение!" А может быть и стоило, чтобы определить, кто чего стоит в этой жизни, насколько ты готов пострадать за товарища, насколько сильны привитые гимназией чувства товарищества и солидарности.
   Гуляли два дня. С нами был, конечно, Егорыч. Минис демонстративно не пришел, чему все были очень рады.
   Ритуал "освящения" жетонов сопровождался традиционными церемониями. В наполненный вином бокал опускались жетоны. Жетоны по очереди доставались и каждый, получивший жетон, должен был пригубить бокал. Рядом с бокалом лежал греческий словарь с вклеенными в него карикатурами на директора гимназии и педагогов. Этот словарь, словно по наследству, переходил от одного выпуска к другому и являлся как бы талисманом всей церемонии. Дважды словарь пропадал, то есть оказывался у руководства гимназии, и тогда следующему выпуску приходилось заводить новый. Директора и некоторых, нелюбимых учителей, мы предавали анафеме. Церемония "освящения" жетонов заканчивалась исполнением всеми присутствующими студенческого гимна на латинском языке "Gaudeamus igitur".
  
   Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus!
Post jucundam juventutem,
Post molestam senectutem
Nos habebit humus (bis).
Ubi sunt qui ante nos
In mundo fuere?
Vadite ad superos
Transite ad inferos,
Ubi jam fuere (bis).
Vita nostra brevis est,
Brevi finietur;
Venit mors velociter,
Rarit nos atrociter,
Nemini parcetur (bis).
Vivat Academia,
Vivant professores!
Vivat membrum quodlibet,
Vivat membra quaelibet
Semper sint in flore! (bis)
Vivant omnes virgines,
Faciles, formosae!
Vivant et mulieres
Tenerae, amabiles,
Bonae, laboriosae (bis).
Vivat et Respublica
Et qui illam regit!
Vivat nostra civitas,
Maecenatum caritas,
Quae nos hic protegit! (bis)
Pereat tristitia,
Pereant osores,
Pereant diabolus,
Quivis antiburschius
Atque irrisores! (bis)
   Итак, будем веселиться
пока мы молоды!
После приятной юности,
после тягостной старости
нас возьмет земля.
Где те, которые раньше нас
жили в мире?
Пойдите на небо,
перейдите в ад,
где они уже были.
Жизнь наша коротка,
скоро она кончится.
Смерть приходит быстро,
уносит нас безжалостно,
никому пощады не будет.
Да здравствует университет,
да здравствуют профессора!
Да здравствует каждый член его,
да здравствуют все члены,
да вечно они процветают!
Да здравствуют все девушки,
ласковые, красивые!
Да здравствуют и женщины,
нежные, достойные любви,
добрые, трудолюбивые!
Да здравствует и государство,
и тот, кто им правит!
Да здравствует наш город,
милость меценатов,
которая нам здесь покровительствует!
Да исчезнет печаль,
да погибнут ненавистники наши,
да погибнет дьявол,
все враги студентов
и смеющиеся над ними!
  
   Поскольку история с дровами закончилась нашей победой, нас одолевали серьезные опасения за результаты выпускных экзаменов, предполагая, что некоторые педагоги начнут мстить, "резать" неугодных им абитуриентов.
   Каждый дал себе слово заниматься с полной отдачей сил вплоть до экзаменов, занятия в гимназии без уважительных причин не пропускать, безоговорочно выполнять все домашние задания, помогать товарищам, если они будут нуждаться в твоей помощи.
   Педагоги поражались нашему усердию. Ни у кого не было неудовлетворительных оценок, даже тройки стали редким исключением, нас ставили в пример другим классам.
   Весной все мы успешно сдали выпускные экзамены и получили аттестаты зрелости. Наступил заветный момент прощания с родной гимназией. Мы давно забыли все свои зимние неприятности, но учителя об этом помнили. Поэтому акт выдачи аттестатов прошел торжественно, но в нем не было теплоты, сердечности, искренности и пожелания доброго пути в новую жизнь.
   Прощальный вечер организовали в Гунгербурге в пустовавшем здании водолечебницы доктора Зальцмана, сын которого Анатолий, учился в нашем классе. Наше веселье разделил Егорыч. Гуляли два дня. Выдалась чудесная июньская погода. Загорали, купались, благо пляж был рядом, совершили прогулки в Меррекюль, Удриас, прокатились на Тихое озеро.
   Последняя наша гимназическая встреча оставила в душе каждого неизгладимое впечатление. Никому не хотелось заглядывать в будущее. Условились не ломать голову над тем, кого что ожидает, а говорили, в основном, о нашей сплоченности, дружной семье класса, о том, что только настоящая дружба, скрепленная чувством товарищества, позволила нам благополучно окончить гимназию.
  
   Театр в Нарве.
  
   Когда я задумал писать очерки "Глазами журналиста и актера", то ставил перед собой, как основную, задачу рассказать о деятельности Нарвского Русского театра в период буржуазной Эстонии с 1919 по 1940 годы.
   Но получилось иначе. В процессе работы расширились рамки воспоминаний. Решил поэтому не ограничиваться узкой темой театра.
   В описываемые годы профессиональные театры находились в руках частных предпринимателей - антрепренеров. Наряду с профессиональными театрами, не без успеха развивались существовавшие при общественных организациях любительские труппы почитателей драматического искусства. Из их рядов наиболее талантливые, даровитые поступали на профессиональную сцену.
   Когда, кем и где в Нарве был организован первый театр мне неизвестно. В архивах нет точных данных. Различного рода записи противоречивы и бездоказательны. Есть основание предполагать, что уже в 1698 году, когда на ратушной площади построили здание биржи, где имелась сцена и небольшой зрительный зал, театр существовал. Трехэтажное здание биржи строил в духе голландского классицизма архитектор Х. Киндлер. Оно отличалось простотой форм и изяществом отделки. Украшением здания была высокая барочная башня, снесенная в Х1Х веке.
   Театральный зал, рассчитанный на 200 мест, занимал незначительную часть центральной постройки. Обстановка в театре отличалась примитивностью и скромностью. Достаточно указать на большую люстру, висевшую под потолком. Она представляла собой металлический круг, с воткнутыми в него штыками. В старых архивах Нарвы встречаются записи о приезде в город странствующих комедиантов, лицедействовавших на немецком языке.
   В 1820 году население Нарвы составляло 2600 человек. Из них 1730 были шведы и немцы, а русских только 870 человек. Из архивных источников известно, что в этот год в Нарве открылся профессиональный немецкий театр. Владевшие немецким языком русские и приходившие из окрестностей эстонцы, охотно посещали эти немецкие спектакли.
   Построенная в 1870 году железная дорога, соединившая Нарву с Петербургом и Ревелем, естественно способствовала экономическому и культурному развитию города. Заметно увеличилось русское и эстонское население Нарвы. Русские стремились увидеть на сцене пьесы на родном языке. Зачинателями создания русского театра стали офицеры и их жены расквартированного в Нарве гренадерского полка. Душой русских спектаклей был командир полка, большой любитель драматического искусства Павел Петрович Карцев и его жена Александра Петровна, урожденная Чайковская, занимавшаяся на драматических курсах в Петербурге, способная любительница с отличной сценической внешностью. Первые спектакли не отличались глубоким содержанием - это были переводные французские водевили. В постановке их преобладали элементы фривольности, шарма и незамысловатого сюжета. Позднее из Петербурга приезжали в качестве гастролеров драматические артисты, которые участвовали в постановках вместе с местными любителями.
   Строительство в Нарве трех мануфактур, чугунно-литейного завода, разработка плитоломен вызвали большой приток рабочей силы. Приезжали, главным образом, эстонцы и русские. Немцы чувствовали себя инородным элементом, покидали Нарву, перебирались на постоянное место жительство в Ревель или Дерпт.
   С присущим эстонцам энтузиазмом и старанием в 1890 году им удается открыть общество трезвости "Выйтлея" с различными секциями - спортивной, литературной, театральной, хоровой. Любители французской борьбы знакомятся с выдающимися эстонскими борцами-атлетами Лурихом, Абергом, Гакеншмидтом, Тигане.
   Быстро растет население города. В 1896 году оно уже составляло 13 661 человек. Растут и культурные интересы жителей.
   Единственное в Нарве театральное помещение в здании биржи становится мало. Деятели общества "Выйтлея" задумали построить театр с большим зрительным залом и оборудованной сценой, пригодной для постановок сложных спектаклей. Местом постройки выбрали Иоахимсталь (район компактного проживания эстонцев) недалеко от литейно-механического завода Зиновьева. Эстонские общественники энергично организовали сбор пожертвований
   Пятого декабря 1899 года состоялось открытие театра. Построенный из паэмурского плитняка, театр вмещал 538 зрителей - 398 в партере и 140 на балконе. Высокая сцена с помощью колосников позволяла поднимать декорации. Перед сценой имелась оркестровая яма. За сценой на двух этажах размещались гримерные, костюмерная и другие подсобные помещения.
   Напротив театра за ветхим забором находился склад чугунно-литейного завода Зиновьева, что портило вид здания. По этому поводу несколько лет шла переписка между правлением общества "Выйтлея" и Нарвской городской управой. Напрасно общественниками приводились доводы о необходимости ликвидировать склад, перенести его в другое, более подходящее место. Ничего не помогало. Потребовалось вмешательство печати. Газета "Нарвский листок" писала:
   "Против "Выйтлея" находится пустопорожнее место, обнесенное неуклюжим забором. Место это сильно портит вид улицы и театра "Выйтлея". В настоящее время городской управой ведутся переговоры о покупке этого места для устройства сквера..."
   Приблизительно в таком же роде писала эстонская печать, но в более резкой форме. Лишь в 30-х годах управа выкупила у наследников Зиновьева участок, и на этом месте был наконец-то разбит сквер.
  
   -------------------------------------------------""---------------------------------------------------
  
   Политические события, бурно развивавшиеся в период 1919 - 1920 годов вызвали массовый приток на Запад беженцев и высылаемых из Советской России. Часть их осела в Прибалтике, в частности в Эстонии, главным образом в городах Ревеле, Юрьеве, Нарве. Видом на жительство у таких лиц служил нансеновский паспорт, ограничивавший возможность устройства на государственную службу. С нансеновским паспортом неохотно брали на работу в городские учреждения, учебные заведения и транспортные организации.
   В эту пору из Пскова прибыла в полном составе труппа Псковского драматического театра во главе с антрепренером А.В. Прониковым. Часть актеров - Жукова, Арбенина, Гаррай, Захарова, Москвина, Котляровская, Рахматов, Чарский, Владимиров, Коншин, Катенев, Звонский, Верно и другие осели в столице, создав ядро Ревельского русского театра, дававшего спектакли в здании Немецкого театра. Другая группа псковичей - Трахтенберг, Кусковский, Креславский, Брянский, Христофоров, Валентинов, Люсина, Светлова, Кузнецов, Инлой, Анюк задержались в Нарве и вместе с примкнувшими к ним полупрофессионалами Бихеле, Свободиной, Тынской, Кругловым, Карташовым, Хотынским постоянно живших в Нарве, явились основателями русского театра в Нарве в послевоенный период в 20-х годах ХХ века.
   Позднее произошла актерская смена, - часть актеров, подвизавшихся в Ревеле, переехала в Нарву, среди них - Жукова, Глазунова, Волконская, Нелидова, Чарский, Владимиров, Юрин. Из Нарвы уехали Трахтенберг, Креславский, Инлой, Брянский.
   Антрепренер А.Г. Пальм не ограничивался русским драматическим театром в Нарве. Одновременно в Ревеле он затеял крупное дело - создал русскую оперу на базе Эстонского государственного театра оперы и балета "Эстония". Пользуясь пребыванием в Ревеле выдающихся певцов и деятелей оперного и балетного искусства, таких, как бас Мариинского театра И.Ф. Филиппов, тенор Н. Лаврецкий, певица Замятина, Соловецкая-Менсон, балерина Мариинской оперы Е. Литвинова со своей студией, дирижер Раступников, концертмейстер С. Мамонтов и других, он осуществил постановку популярных опер "Царская невеста", "Фауст", "Русалка". Не возникало трудностей и с организацией оперного хора. В то время в православных храмах Ревеля в церковных хорах пели отличные певцы.
   Русские оперные спектакли пользовались огромным успехом не только среди русской публики. Маститых русских певцов приходили слушать эстонцы, шведы и немцы, составлявшие основную часть интеллигенции. В ту пору эстонская опера не блистала голосами.
   И, тем не менее, доходы не могли покрыть расходов на создание спектаклей и содержание актеров. Первые спектакли проходили при переполненных сборах, на последующие представления билеты оставались в кассах. Пальму не оставалось ничего другого, как ликвидировать русскую оперу в Ревеле и целиком переключиться на русскую драму в Нарве.
   Русский сезон драматических спектаклей в театре "Выйтлея" открылся бессмертной комедией Грибоедова "Горе от ума". На афишах театра появились имена дорогих сердцу каждого русского человека драматургов Островского, Гоголя, Толстого, Андреева, Чехова.
   Спектакли давались два раза в неделю, по воскресеньям шли премьеры. Для города с населением 26 тысяч человек, из которых только 7 тысяч русских, существование самостоятельного театра да еще профессионального, вызывало радость и чувство гордости за культурные интересы Нарвы.
   Я уже говорил, что театральный зал вмещал 538 человек, но зрителей, как правило, было больше. Не обходилось без приставных стульев в партере. Балкон на 140 мест заполнялся сверх всяких мер, главным образом, учащимися. Молодежь не нужно было агитировать, чтобы она шла в театр. За билетами охотились, стояли в длинных очередях, пускались на всякие хитрости и уловки, чтобы проникнуть на спектакль. Не приходится говорить, в какой большой театральный праздник превращался бенефис любимого актера или актрисы (именинный спектакль). Тон задавала галерка, молодежь, которая не скупилась на овации, шумные бесконечные вызовы, подарки.
   В театральный сезон 1920 - 1921 годов А.Г. Пальм отказался от антрепризы и её возглавили А.А.Жукова, Н.А. Волконская, А.В. Чарский, А.Н. Кусковский, В.В.Владимиров.
   Опытные, хорошие актеры оказались посредственными хозяйственниками, не умеющими и не способными быть руководителями. Финансовые дела театра пошатнулись. Требовалась крепкая и уверенная рука администратора.
   Коллективная антреприза распалась, признав свою несостоятельность. Собрание актеров решило основать Товарищество "Нарвский русский театр", в состав которого вошли не только актеры, но и представители русской общественности, принимающих дела театра близко к сердцу. В правление товарищества были избранны: А.А. Гарин-Трещев (председатель), А.В. Чарский (главный режиссер), А.А. Жукова, В.Л. Губин, М.И. Соболев, К.И. Дымковский, В.И. Римский, П.А. Карташев, А.Г. Пальм. В обязанности последнего входило административное и финансовое руководство.
   Театр быстро окреп и благополучно просуществовал до начала Великой отечественной войны.
  
  
  
   Актерские портреты.
  
   А.Д. Трахтенберг.
  
   Анатолий Давыдович оказался в числе первых актеров, приехавших в1919 году в Нарву. Антрепренер А.Г. Пальм пригласил его режиссером и актером в труппу Нарвского русского театра. В афишах он именовался как артист Петербургских театров, но злые языки уверяли, что дальше загородных театров окрестностей Петербурга он не смел носа показывать.
   Широкоплечий, высокого роста, с заметным брюшком и характерным еврейским профилем, Трахтенберг играл во всех режиссируемых им спектаклях героев-любовников. Имел заметный недостаток - при быстрой речи отсутствовала чистота произношения. Частенько проскальзывал еврейский акцент. Актеры не любили общаться с ним на сцене. В ажиотаже исполнения темпераментных монологов он обильной слюной окатывал своих партнеров.
   Трахтенберг, не смущаясь своей невыгодной внешности, с легкостью брался за исполнение ролей героев классических русских пьес - Чацкого, Арбенина, Хлестакова.
   Не дай бог, если в газете появлялась рецензия, критиковавшая его игру на сцене. Тогда доставалось в театре всем, оскорбления сыпались в адрес как больших, так и малых актеров и особенно тех, кто играл в одних сценах с Трахтенбергом и был отмечен с положительной стороны. До крайности самолюбивый и убежденный в своем таланте, он во всеуслышание оскорблял рецензентов, называя их пачкунами, ничего не понимающими в искусстве.
   Вспоминается случай на спектакле "За монастырской стеной" с Р.Н. Глазуновой в роли сестры Терезы. Её партнером в роли маркиза Эмполи выступал Трахтенберг. По окончании спектакля Глазунову вызывали на бис и устроили ей овацию. Трахтенберга это страшно возмутило. Как ошпаренный он влетел в гримерную, где после спектакля отдыхала Глазунова и запричитал:
   - Безобразие! Возмутительно! - изрыгал со слюной проклятия Трахтенберг, - Что это за публика!? Ничего не понимает в искусстве! Я проорал со сцены весь спектакль, а вызывают Вас!
   Первое мгновение Глазунова так опешила, что не знала, что и сказать самовлюбленному хаму. Когда Трахтенберг выпалил весь заряд своего красноречия, Глазунова спокойно ответила:
   - Не надо было орать, тогда бы и вас вызвали!
   Все таки необходимо отдать должное Трахтенбергу, как исполнителю характерных ролей. Неизгладимо сильное впечатление актер производил в ролях Уриеля Акоста в трагедии К. Гуцкова, Свенгали в пьесе "Трильби", Годда в "Казни". Печать всегда отмечала Трахтенберга как собранного, с большой выдумкой режиссера, умевшего интересно разрешить постановочные проблемы, построить спектакль с тонко разработанными мизансценами.
   Однажды на репетиции появилась крохотная худенькая женщина с ярко-рыжими волосами, производившая впечатление девочки-подростка. Подойдя к Трахтенбергу, который рядом с ней казался гигантом, она о чем-то с ним пошепталась и вдруг засмеялась крикливым, пронзительным смехом, произведшим неприятное впечатление. Все замолчали, ошеломленные таким контрастом между внешностью и голосом. Трахтенберг прервал репетицию и обратился к актерам:
   - Познакомьтесь, друзья! Это моя жена, артистка на роли инженю-травести, Злата Абрамовна Жемчужная. Будет работать у нас в театре. Прошу любить и жаловать!
   Мы все переглянулись, раздались жиденькие хлопки. Каждый в душе подумал, что не к добру, когда в театре рядом с режиссером работает жена-актриса. Стоявший рядом со мной Христофоров нагнулся ко мне и на ухо прошептал:
   - Ну, держитесь женщины! Даст она им жару!..
   В Нарвском русском театре Жемчужная пробыла недолго. Её отъезд в Литву всех обрадовал, так как слова Христофорова оказались пророческими. Она перессорила всех актрис, распуская грязные сплетни, донося мужу о закулисных разговорах. Тот, конечно, ей верил, ущемлял актеров, которые смели о нем неодобрительно высказываться, тем, что лишал их хороших ролей.
   Амплуа Жемчужной - инженю-травести, что означает исполнение актрисой ролей мальчиков - девочек, ограничивало её деятельность в нашем театре, в репертуаре которого отсутствовали пьесы подобного плана.
   Трахтенберг показал свою жену Жемчужную в известной пьесе Никкодеми "Недомерок", в которой она играла забитую нуждой и презрением великосветского общества девочку, безрадостная жизнь которой вызывала у зрителей слезы и сочувствие. Жемчужная произвела хорошее впечатление искренностью и неподдельностью игры.
   Вскоре, вслед за женой, театр покинул и Трахтенберг.
  
   А.Н. Кусковский.
  
   Отъезд Трахтенберга режиссерский кризис не вызвал. Его сменил опытный режиссер и одновременно проникновенный актер, Андрей Николаевич Кусковский, о котором я говорил выше, как о постановщике гимназического спектакля "Свадьба" Чехова.
   Деликатный и тактичный в обращении с людьми, Кусковский знал подход к каждому, независимо от того, был это актер, художник, осветитель или рабочий сцены. Любо дорого было смотреть, как под его опытным руководством со скрупулезной точностью, спокойно, без всякого шума и излишней суеты переставлялась и обстанавливалась сцена. Каждый знал свое место и назначение, без режиссерских окриков трудился на отведенном ему участке сценической площадки.
   Репетиционные занятия с актерами имели форму дружеских полезных бесед. Кусковский никогда не довлел над актером и стремился к тому, чтобы тот сам доходил до понимания сценического образа и пытался собственными усилиями и средствами постичь тайну перевоплощения.
   Кусковскому было как и что показать, потому что он сам, как отличный и многообразный актер, знал секреты игры и мог многому научить. По своему сценическому амплуа он назывался комик, но, тем не менее, мог играть характерные и даже драматические роли. В его богатом, разнообразном репертуаре значились роли классические, героические, бытовые: Шмага (Без вины виноватые), Городничий (Ревизор), Робинзон (Бесприданница), Фамусов (Горе от ума), Тарас (Тарас Бульба), Лука (На дне), Расплюев (Свадьба Кречинского), Счастливцев (Лес), Наполеон (Мадам Сен - Жен) и другие.
   - Украшением большого, многоактового спектакля, - говорил Андрей Николаевич, - является не только динамическая, проникновенная игра ведущих актеров, но и участников небольших эпизодов, без которых не обходится ни один постановочный спектакль. Играть роль без слов не так-то просто. Текст всегда может выручить актера, а вот когда сценический образ нужно создавать при помощи мимики, движения, жеста, то требуются качества сложные и порой непостижимые для только что подвизающихся на сцене, - усвоение сценической задачи, осмысливание создаваемого образа, быть как бы обрамлением спектакля...
   За годы театральной деятельности я встречался и работал со многими режиссерами, но ни один из них не мог так блистательно готовить массовку, заниматься со статистами столь блистательно, как Кусковский. Глядя со стороны, как под его руководством жил на сцене народ, приходилось только удивляться, откуда у Кусковского бралось так много терпения и настойчивости. Он способен был без конца повторять одни и те же сцены, пока не добивался желаемых результатов. Кончалась общая репетиция, актеры расходились по домам. Статисты же оставались в театре и с ними проводились отдельные занятия. После изнурительной общей репетиции, продолжавшейся, как минимум, часа три, Кусковский, не взирая на усталость, с необычайной бодростью весь отдавал себя молодежи, учил ее, как следует ходить по сцене, добивался четкости и оправданности движения рук, туловища, головы. В поисках лучших методов занятий, Кусковский обращался к этюдам. Отставив репетицию, он заставлял статистов переходить из одного состояния в другое, то медленно, то быстро передвигаясь по сцене, попеременно обнаруживать на лице, в походке и движении радость, скорбь, возбуждение, апатию, необузданное веселье и безутешное горе.
   - Милочка, ну куда ты ринулся, - бывало, мягко улыбаясь, спрашивал он у оробевшего, растерявшегося статиста, который, потеряв ориентацию, начинал метаться по сцене, сбивая с толку своих партнеров, - неужели ты не понимаешь русского языка?
   Бывали случаи, когда Кусковский начинал нервничать, если убеждался в бесполезности вразумительных доводов. Тогда он слегка повышал голос, но не выходил из рамок дозволенного:
   - Какой же ты, милочка, между нами говоря, олух царя небесного! Тебе хоть кол на голове чеши, а ты все никак не можешь уяснить, что от тебя требуется...
   Иной раз, в пылу раздражения, у него с уст срывалось крепкое словцо, но оно произносилось с излюбленным "милочка" мягко и так тихо, что можно было только догадываться о произнесенном эпитете...
   Как актер Кусковский в драматических ролях мог потрясать сердца зрителей, что иллюстрируется таким примером.
   В театре шла пьеса "Вишневый сад" Чехова. Кусковский играл роль старика Фирса. Последний акт. Пустая сцена настораживает зрителя, особенно, когда тишину нарушают звуки молотка, заколачивающего двери, стук топора рубящего вишни и звуки падающих деревьев.
   Входит всеми забытый, одинокий и больной Фирс. Он с трудом передвигает ноги. Тень смерти нависла над его седой головой.
   - Уехали... Про меня забыли... Ничего... Я здесь посижу...
   Зал жадно ловит каждое слово, произносимое с потрясающей правдой актером.
   - Жизнь-то прошла, словно я и не жил. Я полежу... Cилушки-то у тебя нету... Ничего не осталось, ничего...
   По натуре глубокий лирик, Кусковский прекрасно понимал и любил Чехова, напоминал молодежи, что называться русским актером может только тот, кто ощущает Чехова своим сердцем. В нежных, пастельных тонах играл артист и других героев пьес Чехова: Телегина - Вафлю в пьесе "Дядя Ваня", Чебутыкина в "Трех сестрах", дьячка в "Хирургии", актера в пьесе "Трагик - поневоле".
   Позднее, когда в Нарвском русском театре открылся опереточный сезон, Кусковский нашел себе применение в оперетте, взявшись за исполнение ролей буффонадных комиков. Яркими красками засверкали на сцене образы: князя Воляпюка в "Сильве", Имана в "Гейше", Калхаса в опере "Прекрасная Елена". В свой бенефис Кусковский поставил оперу "Корневильские колокола", в которой играл драматическую роль Гаспара.
   Отъезд Кусковского в Таллин, где он в антрепризе Проникова стал играть в Таллинском русском театре, глубоко опечалил нарвских театралов и, в особенности, когда все узнали, что он серьезно заболел и находится в психиатрической больнице в Зеевальде.
   Началось это в августе 1929 года. Актеры обратили внимание на некоторые странности, которые стали происходить с Кусковским во время репетиций, а иногда и во время спектаклей. Он стал заговариваться, моментами был совершенно апатичен и инертен. Часто уединялся, избегал общения с товарищами по сцене. Вел себя неадекватно, то резко реагируя на внешние раздражители, то вообще не отзываясь на обращения в свой адрес. Когда это стало сказываться и на сценической деятельности актера, пришлось Кусковского направить на лечение в больницу.
   Группа артистов, посетила Кусковского в психиатрической больнице. Вот что рассказал один из них:
   " Нас провели в чистый и светлый вестибюль больницы, где почти никого не было. Мы разместились вдоль стен и стали ждать, когда пригласят Кусковского. Он вышел из боковой двери, сильно изменившийся, с теми неуловимыми на первый взгляд жуткими искорками в глазах, какие обычно бывают только у психических больных. Одетый в потертый больничный халат неопределенного цвета, он сразу узнал нас, со всеми горячо расцеловался и, видимо, так расчувствовался, что прослезился. Вполне связно стал рассказывать про свою болезнь, уверяя, что она скоро пройдет и тут же добавил, что ему очень грустно в этих холодных и чужих стенах.
   Помолчав немного, Кусковский встрепенулся, взор его просветлел, весь он как-то собрался и заговорил не без доли пафоса:
   - Вы знаете, почему я попал сюда? Я попал в это дом потому, что с кафедры хотел сказать большую, содержательную проповедь... В этой проповеди я обязан был открыть людям настоящую правду, от которой все в жизни изменится, осветится нездешним, особенным сиянием...
   Потом Андрей Николаевич стал нам читать собственные стихи. Они отличались глубокой лиричностью, печалью. В каждой строке сквозила невысказанная боль. Сами стихотворения грешили многими недочетами, рифмы отсутствовали. Но мы не обращали на это внимание, нас интересовало другое - не найдем ли мы в содержании стихов ответ на то, что беспокоит и волнует артиста. К сожалению, ответа мы не нашли. Очень затруднительно было выявить смысл стихов автора, голова которого была наполнена каким-то сумбуром. Мы внимательно слушали стихи, делая вид, что они нас заинтересовали и одобрительно кивали головами.
   Потом настало время уходить. С тяжелым, гнетущим чувством покидали мы мрачное здание больницы, не имея представления, выйдет ли когда-нибудь отсюда наш дорогой товарищ. Возвращались молча, каждый со своими мыслями и вопросами, почему так сложилась судьба Кусковского, что явилось причиной психологического расстройства. Волновало еще одно серьезное обстоятельство. Нужно было что-то предпринимать, чтобы не погибла семья Кусковского - жена с двумя маленькими детьми - оставшимися без средств к существованию".
   Весть о нахождении Кусковского в психиатрической больнице и бедственном положении его семьи пришла в Нарву. Газета "Нарвский листок" сразу же откликнулась передовой статьей, в которой, отмечая заслуги артиста в процветании театра в Нарве, обращалась ко всем поклонникам его таланта и вообще добрым, отзывчивым людям жертвовать в пользу его семьи.
   Этот призыв нашел живейший отклик в сердцах не только нарвитян. Пожертвования стали поступать из Таллина, Тарту и других мест.
   Через год Андрей Николаевич выписался из больницы. Первым делом через печать он обратился с благодарственным письмом к тем, кто не забыл его и семью в тяжелую минуту жизни. Артист настолько окреп и чувствовал себя так хорошо, что смог вернуться на любимую сцену.
  
   21 ноября 1939 года русская общественность Таллина отметила 35-летний юбилей сценической деятельности Андрея Николаевича Кусковского. Маститого актера чествовали актеры эстонских театров, благотворительные русские организации, в чьи фонды актер жертвовал свои гонорары, коллеги и друзья по искусству.
   С присущим ему мастерством Кусковский в этот памятный вечер сыграл свою коронную роль Счастливцева (Аркашку) из второго действия пьесы Островского "Лес" и блеснул замечательным исполнением роли генерала Ревунова - Караулова в пьесе Чехова "Свадьба".
   Когда началась Вторая мировая война А.Н. Кусковский не пожелал оставаться в оккупации и эвакуировался вглубь Советского Союза. Скитания по незнакомым городам и военные лишения окончательно подорвали его шаткое здоровье. Вдали от семьи, которая осталась в Таллине, он умер в одиночестве.
  
   Е.А. Люсина.
  
   На протяжении двух десятилетий с афиш русских спектаклей и благотворительных вечеров не сходило имя артистки Елены Афанасьевны Люсиной, которая появилась в Нарве в 1919 году, приехав из Псковского драматического театра им. А.С. Пушкина.
   Высокая, стройная, с правильными чертами приятного русского лица, с большими выразительными глазами, обладательница подкупающего голоса, артистка на сцене и на эстраде производила исключительное впечатление. Публика её искренне любила за талант, обаяние и, не скрою, выигрышную внешность.
   Люсина принадлежала к категории актрис, о которых не скажешь словами Станиславского: "Актрисы любят не искусство, а себя в искусстве". Она, вот уж действительно, была предана сцене телом и душой, жила театром в буквальном и переносном смысле этого слова. Она была очень деликатна, не думала о деньгах и обижалась только тогда, когда её не занимали в спектаклях. Антрепренеры пользовались этим и вечно её обижали, не доплачивали за роли и долгов не возвращали. Выступая в ролях инженю и молодых героинь, постоянно нуждалась в средствах на приобретение сценических нарядов. Но её это мало огорчало. Во-первых, она ловко переделывала свои собственные туалеты. Во-вторых, имея широкий круг знакомств и, вращаясь в среде состоятельных дам, доставала от них для выступления на сцене платья, меха, головные уборы и обувь.
   Люсина часто бывала у нас в доме, дружила с моей первой женой, поэтому я хорошо был осведомлен обо всех её радостях и печалях.
   Трудилась она, если так можно выразиться об актрисе, в поте лица, с огромным усердием, не чураясь добрых советов, внимательно прислушиваясь к замечаниям и удивительно болезненно относилась к самым маленьким, пустяшным неудачам, случавшимся с ней на сцене. Стоило только появиться в газете рецензии, где критик, хотя бы немного подмечал какой-нибудь недостаток в её игре, как сразу же начиналось самобичевание, опустошающая самокритика, вплоть до суицида. Она подолгу анализировала причины своих ошибок, приходила в состояние подавленности, разочаровывалась в своих способностях и, как говорил Шмыга в пьесе "Без вины виноватые": - "Теряла нить жизни".
   Вспоминается казус, происшедший с Люсиной летом 1924 года на сцене Усть-Нарвского летнего театра.
   На гастроли из Советской Росси должен был приехать известный русский актер МХАТ-А, а позднее Театра имени Пушкина в Ленинграде (бывшего Александринского) Илларион Николаевич Певцов, выступавший только в одном спектакле "Тот, кто получает пощечину" Леонида Андреева. Вся труппа, возглавляемая антрепренером Польмом, с огромным воодушевлением принялась за работу. Спектакль предстояло подготовить в течение одной недели. Репетировали два раза в день - утром и вечером. Я суфлировал пьесу. Всем импонировало играть с Певцовым, который играл роль Тота под режиссерством самого Андреева, автора пьесы. В одном из своих писем друзьям, Андреев так вспоминает игру Певцова: "...Илларион Николаевич Певцов удовлетворил меня, как автора и восхитил своим исполнением..."
   Все в театре знали, что Певцов в жизни заикается, но на сцене, благодаря исключительной собранности, практически никогда. В этом я лично убедился во время постановки спектакля. Ученик Немировича-Данченко, Певцов, унаследовал лучшие традиции Художественного театра, был на сцене подлинным художником редкого дарования, в своей игре обнаруживал глубокие знания человеческой души.
   Итак, наступило 13 июля 1924 года, день, когда давался спектакль. Театр переполнен. За несколько дней были раскуплены все билеты. Партнершей Певцова, в роли Консуэллы, выступала Елена Афанасьевна Люсина. Всю неделю, пока шли репетиции, Люсина находилась словно в трансе. Для неё в это время не существовал курорт, она забыла про гулянья по пляжу и в лесу. Весь день она не расставалась с ролью и через три дня знала её назубок. Припоминала каждое указание Певцова во время репетиции и после репетиции занималась в одиночестве, ясно представляя свое поведение с Тотом на сцене, внутренне состояние всех действующих лиц на сцене, общение с другими партнерами.
   По ходу пьесы Тот преподносит Консуэлле букет живых алых роз. Садясь на диван, она кладет их рядом с собой. Когда Консуэлла (Люсина) стала вставать, её черное кружевное платье зацепилось за шипы веток роз, не давая ей сделать ни шагу. Тщетны были усилия актрисы отстранить розы от своего платья. Они насмерть запутались в кружевах. Зал начал смеяться сначала мелкими смешками, затем засмеялся громче, а потом и захохотал. Под этот хохот Люсина убежала за кулисы. Последовала длинная пауза для приведения артистки в чувство. Она вернулась на сцену и кое-как, с трудом, довела свою роль до конца.
   Этот незначительный с виду инцидент вызвал и актрисы сильнейшую реакцию. По окончании спектакля Люсина впала в истерику. Все мы, в том числе и Певцов, как могли, успокаивали её, уверяя, что ничего страшного не произошло и что публика давно забыла про такую мелочь.
   Шипы злополучных роз больно и надолго укололи сердце Люсиной, которая и много лет спустя не могла забыть, какую, якобы, неприятность причинила она Перцову.
   Я же Певцова больше не видел ни в жизни, ни на сцене, но навсегда запомнил игру этого гениального актера.
   С Еленой Афанасьевной на своем театральном пути я был неразлучен почти двадцать лет. Мы вместе играли в Нарвском русском театре, участвовали в благотворительных спектаклях, подвизались в маленьких скетчах, водевилях, в кабаре, выезжали на гастроли во многие города Эстонии. Когда позднее я стал театральным инструкторам в Принаровье, то по моей рекомендации просветительные общества приглашали Люсину выступать перед деревенской аудиторией, что она и делала с огромным удовольствием.
   Я всегда поражался её крепкому здоровью. Не помню случая, чтобы из-за её болезни отменялся бы спектакль или бы она отсутствовала на репетиции по причине недомогания.
   - Актер не в праве болеть, - шутила она, - и пока стоит на ногах, обязан играть...
   Материально ей жилось нелегко. В ущерб здоровью и за счет своего отдыха, Люсина подрабатывала переписыванием ролей. Эту работу она выполняла ночью, возвратившись домой после спектакля.
   Будучи в тридцатых годах инструктором и постоянно находясь в разъездах по Принаровью и Причудью, я, естественно, не мог выступать в театре и во время своих наездов в Нарву старался не пропускать теперь уже в качестве зрителя, спектакли Нарвского русского театра. Редакция газеты "Старый Нарвский листок", пользуясь моим пребыванием в Нарве, каждый раз просила освещать на страницах газеты театральную жизнь, писать рецензии, что меня всегда стесняло, приводило в уныние и заставляло кривить душой.
   Актеры театра были моими закадычными друзьями. Сколько раз мы выступали вместе, отлично знали друг друга и, не спорю, мне, больше, чем кому-либо, были известны все плюсы и минусы каждого участника спектакля. Каково же было мне писать, даже скрываясь под разными псевдонимами, когда все равно узнавали стиль моего письма. Хвалить, критиковать, зная, что завтра меня разнесут в пух и прах за пристрастность суждения, неправильность критических замечаний (с их точки зрения) и я во всех случаях окажусь виновным.
   Однажды, после появления одной из моих рецензий, правление театра пригласило меня и редактора газеты на свое заседание и пыталось доказать, что критиковать игру актеров следует весьма осмотрительно и осторожно, чтобы никого не обидеть и с другой стороны не вызывать негативную реакцию зрителей, которые с меньшим интересом будут посещать спектакли. Один из членов правления даже заявил:
   - Нарвский русский театр общественное начинание, его нужно во всех случаях поддерживать, а спектакли нуждаются в положительном внимании печати.
   Вступать в пререкания мы не стали, объяснив членам правления, что с таким подходом понятие рецензии, то есть критической оценки, теряется и тогда лучше вообще отказаться от критики и ограничиться помещением в газете только хвалебных статей или заменить их предспектаклевыми анонсами. Наш разговор ни к чему не привел. Редакция осталась при своем убеждении, что вопреки мнению правления театра, газета, если найдет нужным, будет критиковать как спектакль в целом, так и актеров в отдельности.
   Приходя к нам в гости, за чашкой чая, Елена Афанасьевна Люсина любила поговорить о театральных делах, высказывала трезвые соображения о том, что мешало, а что способствовало развитию Нарвского русского театра и не скрывала своего неудовольствия по поводу решения правления ограничить критические отзывы в газете.
   Люсину всегда интересовали новинки литературы, она много читала, увлекалась поэзией, любила читать стихи, даже со сцены. Была в курсе политических событий и, не стесняясь, вслух высказывала свои симпатии в адрес советского строя. Ей часто в глаза бросали обвинения, что она занимается советской пропагандой. Это её нисколько не смущало, наоборот, она этим гордилась. Когда ей задавали вопрос, почему она не едет в СССР, она, не без лукавой улыбки, отвечала:
   - Время придет, обязательно уеду! Мечтаю умереть на родной земле!
   Свой пятнадцатилетний юбилей сценической деятельности Елена Афанасьевна Люсина отмечала на сцене Нарвского русского театра 15 февраля 1933 года в инсценировке "Камо грядеше" по роману Генриха Сенкевича.
   Сохранилась рецензия - воспоминание, написанная мною в газете "Старый Нарвский листок" в № 19(1085):
   "Двенадцать лет назад. Вспоминается время антрепризы А.Г. Пальма, когда в театре "Выйтлея" русский театральный сезон был в полном расцвете. Спектакли давались два-три раза в неделю, были битковые сборы, а мы, учащаяся молодежь, галерочники, не пропускали ни одного спектакля.
   Многие из нас, влюбленные в Елену Афанасьевну, вздыхатели и почитатели её таланта, друг перед другом отстаивали свои права и притязания на её любовь. В нашей среде были вздыхатели разного сорта. Одни - самоуверенные в своей неотразимости и потому считавшие, что артистка, при выходе на аплодисменты, кланялась только в их сторону. Другие, более скромные и стеснительные, не кичились "правом на любовь" и потому больше молчали, но в сердцах их играла надежда и рождалось авось...
   Прошла золотая юность, утихли страсти молодости. Пронеслись года, созрело новое поколение и с грустью вспоминаются времена "давно минувших дней", которые изменили лицо современной молодежи, лишили её прежнего романтизма и сделали такой расчетливой и холодной в своих чувствах, как сама жизнь.
   Время внешне мало преобразило Елену Афанасьевну Люсину. Тогда еще совсем молоденькая актриса стала вдумчивой и серьезной театральной величиной на русской сцене. Внутренний огонь любви к сцене и родному искусству помог Елене Афанасьевне преодолеть трудные пути и стать той неотделимой единицей, без которой не обходится ни один серьезный спектакль в Нарве. Её участие в спектакле - залог его успеха, удовольствие зрителя и, конечно, радость сотоварищей на сцене.
   Предстоящий юбилейный спектакль даровитой Елены Афанасьевны Люсиной обязывает всех, кому дорого русское искусство и кто ценит работу артистки, в течение стольких лет озарявшую светом радости и вдохновения нарвскую русскую сцену, быть поздравителями юбилярши".
   Спектакль в постановке режиссера А.В. Чарского прошел на высоком художественном уровне. Слаженная игра большого актерского ансамбля, стильные декорации молодого эстонского художника В. Пейля, отлично звучавший хор под управлением И.Ф. Архангельского, балет Э.А.Кочневой - все это способствовало красочности спектакля. Чарский создал атмосферу древнего Рима с его зверским отношением римских владык к христианам. Сцены вандализма потрясали зрительский зал. Юбилярша в роли дочери царя Лиги выглядела по царственному прекрасно, играла в сдержанных лирических тонах. После спектакля были теплые речи, цветы, подарки.
   В памятный день 18 октября 1939 года, когда советские войска через Нарву направлялись на базы, определенные договором между Эстонией и СССР, у дверей нашей квартиры раздался звонок. Сияющая, с горящими глазами, на пороге стояла Люсина:
   - Пойдемте скорее на улицу. Наши пришли... Едут на грузовиках...
   - Кто пришел? Куду едут? - недоумевая, в чем дело, спрашивал я.
   Пока я одевался, Люсина взахлеб рассказывала о советских солдатах, делилась первыми впечатлениями. Её восторгам не было предела...
   Война сломала культурную жизнь города. Закрылся занавес Нарвского русского театра. Раскидало по долам и весям актеров театра.
   Когда встал вопрос об эвакуации мирного населения города вглубь Советского Союза, Люсина ни на минуту не задумывалась, как поступить:
   - Ни в коем случае не оставаться! Служить немцам - никогда!
   С эшелоном беженцев Люсина попала в Туркмению, в небольшой городок Мерв.
   Одинокая, вдали от близких, друзей и, главное, от сцены, Елена Афанасьевна неожиданно заболела и вскоре навсегда закрыла свои большие, лучезарные глаза...
  
  
   Р.Н. Глазунова.
  
   Приезд в Нарву драматической актрисы Раисы Николаевны Глазуновой - Давыдовой произошел своевременно и очень кстати. Театр нуждался в пополнении творческих сил и обновлении репертуара.
   Глазунова прошла основательную театральную школу в Петербурге на Суворовских театральных курсах литературно-художественного общества. Её первым учителем был родной отец, актер Александринского театра, Николай Лукич Глазунов, а позднее прославленная русская актриса Мария Гавриловна Савина.
   Знакомство нарвской театральной публики с Глазуновой состоялось на спектакле "За монастырской стеной". Мелодрама итальянского драматурга Камолетти буквально взбудоражила всех нарвитян. В театр на этот спектакль шла и публика, никогда ранее в театре не бывавшая. Вслед за премьерой пьеса прошла подряд шесть раз при переполненных сборах. На одном из представлений первые ряды занимали старики из двух нарвских богаделен имени Мартинсона и Орлова. Надо было видеть с какой теплотой и искренностью отзывались о спектакле эти старики, обращаясь после спектакля в антрепренеру А.Г. Пальму и благодарили его за интересную пьесу и отличную игру актеров.
   В чем же был секрет столь огромного успеха спектакля "За монастырской стеной"? само название интриговало публику. Автор приоткрывал завесу над страданиями брошенной мужем женщины, вынужденной уйти в монастырь. Под именем сестры Терезы она становится настоятельницей монастыря. Кристальной души человек, справедливая и честная сестра Тереза на каждом шагу в монастыре встречает хитрость и лицемерие, зависть, интриги, сплетни. В монастыре одновременно скорбят и ненавидят, молятся и ревнуют, страдают и грешат. Оставаясь в одиночестве в своей келье, Тереза горько оплакивает свое прошлое, потерянную любовь, которую разбил муж-эгоист. Её страдания перерастают в острую боль при мысли, что она ничего не знает о судьбе своей дочери.
   Драма на сцене достигает своего апогея, когда Тереза узнает в юной послушнице, которую постригают в монахини, свою пропавшую дочь.
   Зритель видит мрачные каменные своды женского монастыря. Идут последние приготовления к обряду пострига. Мерцают огни свечей. Двигаются бесшумно тени монахинь. Их трудно разглядеть, одетых во все черное, на фоне сумрачных стен храма. Впечатление усиливается песнопениями женского монастырского хора.
   У многих не выдерживают нервы и в зале слышатся всхлипывания.
   И ко всему еще насыщенная глубоким драматизмом великолепная игра Раисы Николаевны Глазуновой. Её игра сразу же захватывает зрителя и держит в напряжении весь спектакль. Её сестра Тереза предстает перед зрителем в невысказанном горе обездоленной жены и страдалицы матери.
   Последующие спектакли с участием Глазуновой проходили с не меньшим успехом. Артистка предстала перед зрителями в роли великосветской Анны Карениной в инсценировке по роману Л. Толстого "Анна Каренина" и доставила огромное удовольствие исполнением ролей в остроумных комедиях "Генеральша Матрена" и "Её превосходительство Настасьюшка".
   Публика любила артистку за выступления в концертных программах с номерами особого жанра, в шуточных простонародных сценках, в которых обязательным персонажем является простая русская женщина, с характерными уморительными жестами, с широкой русской улыбкой. Читая в образе, артистка несколькими выразительными штрихами превращалась то в дородную упитанную купчиху, то в ядреную русскую бабу с соответствующим говорком.
   Отъезд из Нарвы актера Креславского, у которого я занимался декламационным искусством, заставил меня искать себе нового педагога. Хотелось продолжать занятия, тем более что в ту пору я начал выступать на благотворительных вечерах с чтением стихов и даже пробовал свои силы по конферансу. Обратился к Раисе Николаевне за помощью. Она сразу же согласилась продолжить со мной занятия, но заявила, что деньги брать не будет, так как делает это из любви к искусству.
   Прежде, чем поручить мне выучить новую вещь, Раиса Николаевна, по моей просьбе, читала её сама. А как читала: просто, непринужденно, словно рассказывала, без всякого пафоса и надрыва, а в драматических местах со столь большой силой и убежденностью, что поневоле навертывались слезы.
   Однажды на уроке Раиса Николаевна довольно настоятельно предложила мне выступить на большом концерте, считая, что для этого я уже достаточно подготовлен, несколько произведений значатся в моем репертуаре и их надо проверить на публике.
   Я почему-то воспротивился этому её решению и, не успев привести сколько-нибудь вразумительных доводов, встретил решительное возражение:
   - Не говорите глупостей, Степочка, - так ласково называла меня Раиса Николаевна, - с чего это вы взяли, кто это вам сказал, что вы не готовы.
   В глазах Раисы Николаевны засверкали огоньки неудовольствия, я бы даже сказал, обиды:
   - Слушайте только меня и не возражайте! - поставила точку в нашем споре Раиса Николаевна.
   Я понял, какую бестактность допустил, извинился и, желая загладить свою вину, сказал:
   - Конечно, Раиса Николаевна, я обязательно буду выступать, какие могут быть разговоры!
   Для концерта выбрали популярное в то время стихотворение М.Л. Михайлова "Белое покрывало", которое, по определению Раисы Николаевны было готово для публичного экзамена.
   В стихотворении повествуется о венгерском графе, заточенном в тюрьму за защиту угнетенного народа от поработителей и приговоренного к смертной казни. В камере графу снится сон, будто мать его утешает и обещает во дворце вымолить для него прощение:
  
   "Не бойся, не дрожи, родной!
Я во дворец пойду, рыдая:
Слезами, воплем и мольбой
Я сердце разбужу на троне...
И поутру, как поведут
Тебя на площадь, стану тут,
У места казни, на балконе.
Коль в черном платье буду я,
Знай — неизбежна смерть твоя...
Не правда ль, сын мой, шагом смелым
Пойдешь навстречу ты судьбе?
Ведь кровь венгерская в тебе!
Но если в покрывале белом
Меня увидишь над толпой,
Знай — вымолила я слезами
Пощаду жизни молодой.
Пусть будешь схвачен палачами -
Не бойся, не дрожи, родной!"
  
   Наутро графа ведут на казнь. Среди огромной толпы он видит свою мать, которая стоит в белом покрывале:
  
   И к месту казни шагом смелым
Пошел он... с радостным лицом
Вступил на помост с палачом...
И ясен к петле поднимался...
И даже в петле — улыбался!..
  
   В конце стихотворения автор поясняет, почему мать появилась в белом:
  
   Зачем же в белом мать была?
О, ложь святая!.. Так могла
Солгать лишь мать, полна боязнью.
Чтоб сын не дрогнул перед казнью!
  
   Стихотворение "Белое покрывало", изобиловавшее сильными драматическими ситуациями, щекотавшими нервы, производило сильное впечатление на слушателей.
   Читал я его в английском клубе на Кренгольме. В программе участвовали актеры Нарвского русского театра с пьесой Чехова "Медведь". Р. Н. Глазунова читала русские народные сказки.
   Раиса Николаевна слушала меня в зале. Подойдя ко мне, вполголоса, чтобы никто не слышал, она прошептала:
   - Степочка, я довольна! Слышали, как аплодировали? Это лучшее доказательство, как вы читали...
   Из Нарвы Р.Н. Глазунова уехала в Печоры. Позднее играла в антрепризе Проникова в Таллине, а с сентября 1938 года получила приглашение в труппу Рижского русского театра.
  
  
  
   А.В. Чарский.
  
   На бале-карнавале русских актеров, именуемом "капустником", 5 февраля 1938 года в Нарвском русском общественном собрании со сцены читались частушки:
   Голос зычный, облик барский,
   Режиссер наш Саша Чарский.
   Бровь нахмурит, или цыкнёт,
   В пятки вмиг душа уйдёт!..
  
   Такое четверостишие как нельзя лучше определяло облик долголетнего режиссера Нарвского русского театра, одновременно актера Александра Васильевича Чарского, сменившего на этом посту Трахтенберга и Кусковского.
   Высшее юридическое образование Чарский получил в Петербургском университете. Свою театральную карьеру начал в Панаевском театре, затем перешел в драматический театр Петербургского народного дома. Революция застала его в Пскове, в Пушкинском театре, откуда он приехал в Нарву.
   Чарский не принадлежал к числу новаторов-режиссеров, которые в поисках новых путей всегда экспериментируют, пытаются внести сои коррективы в сложившиеся формы режиссуры, зовут на этот путь молодежь. Шел он обычной, проторенной дорогой провинциального режиссера, не вооруженного оригинальными идеями, следующего устоявшимся методам постановки спектакля в двух-трех планах с застывшими мизансценами как закоренелый консерватор, из года в год действующий по старинке, как играли отцы и деды.
   Большая записная книжка с тщательно нарисованными мизансценами многих спектаклей служила ему шпаргалкой при незнакомых постановках. Он избегал многоплановых спектаклей, не переносил действия на разные площадки, не вносил разнообразия в свои режиссерские задумки. Был несколько деспотичен в своих требованиях выполнения собственных указаний, забывая, что совсем недавно о том же самом говорил иначе. Молодых актеров любил по старинке, с голоса повторять его интонации, в которых грешил излишним пафосом. Ему, большому позеру, нравилось, когда актеры и в особенности актрисы говорили, двигались по сцене, применяли мимику и жест в вычурно красивых формах.
   Не лишенный наблюдательности, наделенный большим сценическим опытом, красноречивый, образный рассказчик, Чарский умел интересно описать авторский замысел, объяснить секрет исполнения роли, вскрыть непонятное неопытному актеру.
   В качестве актера зритель видел Чарского довольно часто. Он имел отличную сценическую внешность, - высокий рост, стройную фигуру, выразительные черты лица. Долгое время в обыденной обстановке носил небольшие усы, на сцене их заклеивал, но не поддавался на уговоры их сбрить.
   Переиграв огромное количество ролей, Чарский, тем не менее, не знал ни одной как следует, потому что привык играть только под суфлера. Ему не составляло большого труда, когда не слышал суфлера, исказить текст до неузнаваемости, пороть такую отсебятину, что его партнерам по пьесе становилось трудно играть. Напрасно они ждали необходимых реплик, сами сбивались с текста, получалась полная несуразица. Спасала Чарского находчивость, знание содержания пьесы, красноречие, способность выходить из любого трудного положения.
   Без пафоса Чарский не мог играть ни одной роли, будь то герой-любовник, резонер, характерный актер. Это конечно портило игру, вносило однообразие и штамп.
   Даже в обиходе он не мог отвыкнуть от своей привычки разговаривать напыщенным, деланным тоном. И всегда то он манерничал, надевал на себя личину бонвивана, избегал придерживаться простоты и естественности.
   Поэтому так похожи в его исполнении были герои классических русских пьес: Чацкого в "Горе от ума", Хлестакова в "Ревизоре", Кречинского в "Свадьбе Кречинского", Кочкарева в "Женитьбе", Телятьева в "Бешеных деньгах", Паратова в "Бесприданнице" и в многих других постановках.
   В репертуаре Чарского значилась одна роль, о которой хочется сказать особо - роль барона в пьесе М. Горького "На дне". Много я видел исполнителей этой роли. Были среди них посредственные, удачные и хорошие. Но такого блестяще отточенного мастерства в интерпретации Чарского трудно было отыскать. Чарский играл самого себя, с изрядной долей фатовства, с неприятно резким голосом, в котором отчетливо звучали картавые "р". Верилось, иначе не скажешь, что в этом куцем, коротком пиджаке в обтяжку и в таких же штанах, которым давно место на свалке, в умилительных воспоминаниях пребывал смакующий о былом величии своей старинной фамилии барон, с его ставшими теперь смешными манерами бывшего барина...
   Было еще несколько ролей у Чарского, заслуживающие быть особенно отмеченными. На высоком художественном уровне сыграл актер роль библейского Иоанна в пьесе Собольщикова-Самарина "Великий грешник". Глубоким трагизмом был проникнут образ царя Ивана Грозного в пьесе "Василиса Мелентьева". Высокой похвалы заслужила работа Чарского в роли Свенгали в пьесе "Трильби" на его первом бенефисном спектакле в Нарвском русском театре 11 февраля 1923 года.
   Приведу случаи, когда невозмутимость и находчивость Чарского на сцене выручали спектакль.
   С участием И.Н. Певцова в постановке Чарского в Таллине шла пьеса "Павел Первый". За неимением свободных актеров небольшую эпизодическую роль врача играл художник театра Н.Ф. Роот, имевший один физический недостаток - он был глухой.
   По ходу действия, Павел Первый обходит ряд выстроившихся придворных и каждому показывает язык. После ухода Павла со сцены, должна прозвучать реплика врача-Роота: "Ничего, даст Бог все обойдется благополучно". Роот, как назло, забыл свою фразу и молчит. Молчат и все присутствующие на сцене, потому, что реплика настолько важна, что без неё действие не может быть продолжено. Суфлер надрывается из своей будки, но Роот глухой, он ничего не слышит. Тогда вступает Чарский, хотя по ходу действия он должен молча стоять, как все:
   - Доктор думает, что ничего, даст Бог все обойдется благополучно!
   С облегчением, артисты продолжили сцену.
   В другой раз я стал объектом находчивости Чарского. В октябре 1924 года нарвский антрепренер Эрих Зейлер организовал из нарвских актеров небольшую труппу для гастрольной поездки в Раквере с пьесой Гоголя "Женитьба". Как начинающему актеру, мне предложили маленькую роль купца Старикова. На большее я не смел и рассчитывать. Предстоящая поездка вызывала двойной интерес: заработок и знакомство с городом, в котором я никогда не был.
   И Нарвы выехали около пяти часов утра. В назначенное время на железнодорожном вокзале собрались все актеры во главе с режиссером Чарским. Отсутствовал актер И.А. Славский, игравший роль Жевакина. О нем особенно не беспокоились, зная его аккуратность и дисциплинированность. Ожидали, что с минуты на минуту он подойдет. Дважды прозвонил станционный колокол, приглашавший пассажиров занять места в вагонах. Славского все не было. До отхода поезда оставалось пять минут. Всех охватило волнение и беспокойство. Больше всего нервничал антрепренер Зейлер. Ведь срывался спектакль, на который он продал все билеты. Бледный, заплетающимся языком, чуть не плача он стал причитать Чарскому:
   - Александр Васильевич! Катастрофа! Срывается спектакль! Придется остаться в Нарве!
   Чарского нисколько не волновало отсутствие Славского. Он пребывал в отличном, игривом настроении. Шутил, смеялся, рассказывал анекдоты. И когда Зейлер предложил покинуть уже занятый артистами вагон, так как за отсутствием одного из артистов, спектакль отменяется, он, встав в героическую позу, преградил всем путь к выходу и раскатистым басом объявил на весь вагон:
   - Волнения неуместны! Спектакль сыграем без Славского! Сядьте все на свои места и не выходите из вагона!
   Никто не мог догадаться, что решил предпринять Чарский, ни одного свободного актера среди нас не было.
   Когда поезд тронулся, Чарский решил раскрыть нам свои карты:
   - Друзья мои! - патетически, как всегда, начал он, - Среди нас, к нашему всеобщему глубокому сожалению, отсутствует Иван Александрович. Нам не дано пока знать, по какой причине он не поехал. Может быть заболел, может быть какая другая веская причина. Но мы, с любом случае обязаны сыграть намеченный спектакль! Каков же выход из нашего безвыходного положения? Спектакль, по моему мнению, может быть поставлен в таком варианте: роль Старикова, которую играет Степан Владимирович, без особого ущерба уберем, она погоды не делает. Таким образом, у нас освобождается один актер, которому мы и передадим роль Жевакина!
   Все сидели с открытыми ртами. Никто не ожидал такого соломонова решения и меньше всего сам я. Не дав возможности никому опомниться от такого сюрприза, Чарский продолжал:
   - А ты, дружок, - обратился он ко мне, - не думай возражать. Бери пьесу и начинай учить роль. Времени для этого более чем достаточно, в дороге пробудем не менее четырех часов. По приезде на место проведем репетицию и все будет в порядке.
   Безуспешно я пытался убедить Чарского, что за такой короткий отрезок времени мне не осилить столь трудную и ответственную роль, и я не смогу играть с одной репетиции. Но Чарский, а затем и актеры, которым стало интересно, что из всего этого получится, не хотели и слышать никаких моих возражений. Каждый рекомендовал взяться за роль, выучить её, обещал помочь, если что не так.
   Три с половиной часа езды до Раквере превратились в нудную зубрежку текста. Уйдя в угол вагона, где пассажиров не было, я до одури помногу, раз повторял одни и те же фразы, монологи, мысленно воображая, что общаюсь с партнерами.
   Показались окраины Раквере, развалины крепости на горе. Со станции пешком направились в железнодорожный клуб, где должны были играть спектакль.
   Мучительно для меня проходила первая и последняя репетиция. Сцены с моим участием повторялись несколько раз. Суфлеру Зорину было указанно особенно внимательно следить за мной.
   После обеда все, кроме меня, отправились на прогулку знакомиться с городом. Забравшись в пустую гримерную я репетировал один, в полный голос со всеми мизансценами. Такая самостоятельно индивидуальная репетиция несомненно принесла пользу. Ясно ощущая сценический образ, я постепенно овладел текстом и моментами даже казалось, что готов к выступлению.
   Вечером играли "Женитьбу" в переполненном зале. На сцене Жевакин появляется только во втором акте, поэтому весь первый акт я отсидел в гримерной, повторяя текст.
   Начало второго действия, где у меня сцена с Дуняшкой, воодушевило и успокоило. Зрители дружно смеялись, эпизод прошел весело, с огоньком. Еще более уверенно провел встречу с Агафьей Тихоновной и Кочкаревым. Обошлось без срывов, нигде текст не пропустил, не сорвал ни одной мизансцены.
   Анализируя свое выступление в роли Жевакина, должен признаться, что хорошего было мало. Одно лишь меня оправдывает: принеся себя в жертву, я спас спектакль, выручил антрепренера от неминуемого прогара.
   А как антрепренер меня вознаградил, - вправе спросить читатель. Вероятно, хорошо заплатил.
   Ничуть не бывало. При найме меня на роль Старикова, Зейлер обязался заплатить самую низкую ставку, поскольку роль самая маленькая в пьесе. Что он и сделал при расчете. Когда я напомнил Зейлеру, что играл роль Жевакина, которая гораздо выше оплачиваема, да к тому же мог и отказаться замещать Славского, он мне нагло ответил:
   - Договор дороже денег. На что нанимал, за то и плачу. Мог бы и не играть другую роль.
   Не догадался я сразу же, когда меня уговорили играть Жевакина, потребовать у Зейлера увеличенного гонорара. Бесспорно, он пошел бы на все, лишь бы не сорвать спектакль. Все это послужило мне хорошим уроком на будущее.
   Расскажу еще об одном спектакле, игранном также в Раквере и, благодаря прирожденной изворотливости Чарского, не имевшем негативных последствий. Играли драму Г. Ге "Трильби". На этот раз все актеры оказались на месте, но подвел суфлер, Владимир Николаевич Владимиров-Кундышев. Его, как Шмагу, постоянно тянуло в буфет. Не расслышав третьего звонка, он продолжал сидеть в буфете за кружкой пива. В полной уверенности, что актеры и суфлер на месте, Чарский распорядился открывать занавес. Никто не обратил внимания на то, что суфлерская будка пуста до тех пор. Пока актеры не начали путать текст. Побежали в буфет, приволокли захмелевшего Кундышева. Но возникло новое затруднение. Вход в суфлерскую был только со сцены, но во время действия суфлера на сцену не потащишь. Можно было бы суфлировать и из-за кулис, но единственный экземпляр пьесы находился в суфлерской будке.
   Долго раздумывать не приходилось. Чарский приказал дежурному электрику выключить весь свет. Своим, хорошо поставленным, громовым голосом он объявил зрителям, что произошла небольшая авария и через несколько минут свет вновь будет включен. В это время, под покровом темноты, суфлер пробрался в свою будку. Тот же час дали свет и спектакль продолжился.
   Хочется более подробно остановиться на личности виновника этого инцидента Владимирова-Кундышева. В Нарве он появился еще до революции вместе с матерью, которая на Рыцарской улице имела небольшую лавочку и торговала в ней подержанными вещами, иконками и всякой мелочью. Сын промышлял театральными делами. Имея неплохую театральную библиотеку, давал на прокат пьесы. Брался за антрепризу, ставя спектакли в рабочих районах Нарвы, её окрестностях, деревнях Принаровья. Не раз актеры попадались на удочку этого горе-предпринимателя, халтуры которого не собирали зрителя и ему нечем было расплачиваться с участниками спектаклей. Владимиров-Кундышев задумал в народном доме Суконной мануфактуры отметить бенефисный спектакль постановкой пьесы "Графиня Эльвира". Пьеса очень веселая, повествует о том, как командир полка решил силами солдат поставить великосветскую пьесу, женские роли в которой играли солдаты. Уговорили играть и меня. Обычно по окончании спектакля, бенефицианта чествуют при открытом занавесе актеры, подносят подарки, зачитывают поздравления.
   Отсутствие писем и приветственных телеграмм не обескуражило Кундышева. По его просьбе актеры в антракте, вооружившись карандашами, стали авторами поздравлений из Таллина. Тарту и других городов от деятелей искусства и общественных организаций.
   Летом Кундышев польстился на легкие заработки в Усть-Нарве. Заарендовал зал общества трезвости "Калью", расклеил по всему поселку афиши, приглашавшие на вечер, в программе которого был спектакль "Денщик Шельменко" и по окончании спектакля, танцы.
   Публика на вечер поздно, около десяти часов. Спектакль, состоявший их 4 актов, начался в одиннадцатом часу. Молодежь смотрела и слушала неохотно, всем хотелось скорее перейти к танцам. И вот после второго акта на авансцену вышел Владимиров-Кундышев и объявил:
   - Уважаемая публика! Идя навстречу вашему желанию, администрация вечера приняла решение пропустить третий акт пьесы и сразу же перейти к показу четвертого, последнего акта.
   Это вызвало веселое оживление в зале и грустные улыбки актеров.
  
   Возвращаюсь к прерванному рассказу о Чарском.
   В обществе он всегда выделялся подчеркнутой обходительностью, рисованной галантностью. Дамам целовал ручки, рассыпался в комплиментах. О чем бы он не говорил, все сопровождалось нарочитостью тога, апломбом, игрой. Словно он был на сцене. Была у него еще одна слабость, о которой в театре все знали и давно привыкли - он не мог не приврать. Чарский настолько изолгался, что верил собственной лжи и его нисколько не смущало, когда жена - артистка А.А. Жукова, во всеуслышание обличала его вранье:
   - Александр Васильевич! Остановись на минутку, - говорила Жукова, - ведь это же было не так. Ты все извратил, все напридумывал, все перепутал!
   Весной, во время репетиции "Генриха Наварского", зашел разговор о рыбалке. Любители-рыболовы вспоминали и, конечно, хвастали своими богатыми уловами. Словом, начались "охотничьи рассказы". Тут как тут оказался и Чарский. По его словам на реке Великой, когда он жил во Пскове, поймал восьмифунтового налима.
   - На удочку? - переспросил кто-то из актеров.
   - Представьте, да! Я даже сам испугался, когда, вытащив его из воды, увидел на дне лодки такой экземпляр.
   - Ну и вкусный был налим?
   - Не пробовал... Он выпрыгнул из лодки!
   Раздался дружный смех. Не обратив внимание на ироничность хохота, Чарский продолжал:
   - Как бы хотелось опять порыбачить, вспомнить тихую заводь, шуршание камыша...Молодые годы, наконец. Друзья, не подскажите, где достать лодку и раненько по утру отправиться порыбачить.
   В те годы я был страстным рыболовом и. пользуясь лодкой соседа по коридору Ф. Блинникова, частенько с переметом и удочкой выезжал к большому острову. Я предложил свои услуги Чарскому и мы договорились на следующее утро встретиться на берегу.
   Утро выдалось тихим и безветренным. На правом берегу за лесом выплыл огромный солнечный диск. Я сел за весла. Чарский устроился на корме с дорожкой для ловли щук. За Сиверсгаузеном бросили якорь. Закинули перемет. Донные удочки. Прошло три часа. Рыба не клевала, перемет также оказался пустым. Чарский предложил вернуться домой. Обратно плыли молча, недовольные безуспешной рыбалкой. Греб Чарский. Возле Сутгофского парка нас догнали нарвские рыбаки, которые также ехали с рыбалки.
   - Братцы, не найдется ли у вас рыбка для ухи, - крикнул им Чарский.
   - Как не найтись, найдется. Вот щучка не плохая есть, - ответили рыбаки, - не хотите-ли.
   Быстро сговорились о цене и довольно увесистая щука оказалась у нас в лодке. Настроение Чарского значительно улучшилось - не с пустыми руками возвратится он домой.
   Вечером на репетиции меня в театре не было. Чарский рассказывал, как сегодня на зорьке он поймал в-о-о-т такую здоровенную щуку. Никто ему не верил, пока не появилась А.Жукова и не подтвердила, что действительно её муж со Степаном Владимировичем сегодня ездили на рыбалку и Чарский пришел домой с увесистой щукой. Разве кто мог подумать, что щука эта купленная, а не выловленная горе-рыболовами.
  
   ----------------------------------------------""---------------------------------------------------
  
   В 1931 году нарвский антрепренер Э. Зейлер отмечал двадцатилетний юбилей своей театральной деятельности. Шла пьеса русского драматурга конца Х1Х века А. Потехина "Нищие духом". Режиссировал А.В. Чарский. Подобрался разношерстный состав исполнителей. Наряду с опытными исполнителями - А. Жуковой, А. Скаржинской, П. Карташевым участвовали случайные люди, имевшие очень малое отношения к театру. Это обстоятельство сыграло роковую роль для юбилейного спектакля. Драма "Нищие духом" превратилась в легкомысленную, веселую комедию. В этом спектакле я не играл, а был занят в качестве помощника режиссера или, как теперь называют, ведущими.
   На маленькую эпизодическую роль тапера в ресторане Зейлер пригласил Григория Лебедева, любителя весьма посредственного, зато падкого на горячительные напитки. На спектакль он явился сильно под хмельком. Я об этом сразу же доложил Чарскому, который посоветовал мне уложить его спать за сценой, благо выступать ему надлежало в четвертом действии, а за это время хмель пройдет.
   Перед началом третьего действия я разбудил Лебедева. Поднялся он с трудом. Ему предстояло надеть фрак, крахмальное белье, лакировки. Одет же он был в мятые серые брюки, косоворотку и порыжевшие туфли. Фрак достали из костюмерной. Кто-то из артистов одолжил свои черные брюки. Ни крахмальной рубашки, ни заменяющей её белой манишки ни в костюмерной, ни у актеров не было. Ничего другого не оставалось, как вырезать из белой бумаги манишку и воротничок, перевязать их веревкой и одеть под фрак. Перед началом четвертого действия Лебедев пришел на сцену ознакомиться с обстановкой. Ни с какой стороны музыканта он не напоминал. На помятом лице едва прорезывались заплывшие от пьянки глазки. Фрак с чужого плеча висел мешком. Из-под коротких брюк вылезали рваные пятки грязных носков. В довершение всего он слабо держался на ногах, его все время слегка покачивало. Я снова обратил внимание Чарского на состояние Лебедева.
   - Только не паникерствуйте, - ответил мне Чарский, - на спектакле он подтянется и все будет в лучшем виде!..
   Четвертое действие происходило в отдельном кабинете ресторана. С одной стороны бутафорское пианино, за которым сидит тапер. На противоположной стороне сцены диван, стулья, стол с закусками и бутылками. Декорация без окон, с одной дверью посредине, так, что сбоку, из-за кулис, невозможно было подсмотреть, что происходит на сцене. После того, как тапер сыграл мелодию "Амурские волны", по сценарию, его приглашают к столу и угощают. Через небольшое, короткое время, тапер возвращается и продолжает играть. Лебедев подошел к столу и задержался там больше положенного. Реакция-то замедленная. В это время за сценой наша пианистка Переплетчикова, начала играть следующую мелодию. Лебедев выскочил из-за стола и побежал к "заигравшему" пианино. Зал дружно захохотал.
   Дальше Лебедев начисто забыл свое поведение на сцене: когда играть, когда нет, когда вставать и переходить в другую сторону сцены. Зрители отключились от сюжетной линии спектакля, их больше всего интересовало поведение тапера. Под гомерический хохот Лебедев с опаской отходил от пианино, через каждый шаг оглядываясь назад, ожидая, не заиграет ли оно. Как только раздавались первые звуки музыки, он опрометью мчался к пианино. Во время этих перебежек разорвалась бумажная манишка и зритель увидел волосатую грудь актера. Кроме того, наружу вылезла толстая веревка, связывавшая манишку и воротничок, усиливая комичность ситуации. За беспрерывным хохотом, ни на минуту не утихавшим в зале, нельзя было расслышать, о чем говорили по ходу пьесы актеры.
   Под финал пьесы, когда Лебедеву уже не требовалось больше играть на пианино, а надлежало спокойно сидеть, он взял со стола бутылку, расположился у порога и стал пить из горлышка. В его адрес из зала послышались реплики: "Долой!", "Вон со сцены!"
   Окончился спектакль. Вместо драмы зритель увидел буффонадную комедию. Не успел закончиться спектакль, как Лебедев моментально исчез из театра. Разъяренный Чарский носился за кулисами, крича громоподобным голосом:
   - Дайте мне этого Лебедева! Я сделаю из него отбивную котлету!
   Еще долго в среде любителей театра вспоминали этот необычный спектакль, получивший новое название: - "Нищие талантом"...
  
   ------------------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   До начала Великой Отечественной войны А.В. Чарский возглавлял режиссуру в Нарвском русском театре, ставшим при советской власти народным. По болезни он не смог эвакуироваться и оставался в Нарве, когда пришли немцы. Во время острого сердечного приступа Чарский скоропостижно скончался.
  
   А.А.Жукова.
  
   В актерской семье, к сожалению, редко встречаются люди кристальной души. Театр, призванный облагораживать общество, возвышать его, дарить самые радостные и светлые чувства, рождает в своих стенах человеческие пороки - зависть, интриги, стяжательство, превращая работников храма искусства в людей далеко не порядочных.
   Из всех актеров, с которыми я встречался, работал, которых я знал, Александра Аникетовна Жукова, жена режиссера Чарского, являла собой пример исключительной порядочности в театральной семье.
   Приятная на вид, ласковая в обхождении, добрая и отзывчивая на просьбы своих товарищей по сцене, мягкая по характеру, не способная никого обидеть и причинить кому-нибудь неприятность, далекая от закулисных интриг, во всех отношениях скромная, всегда готовая поделиться своим богатым сценическим опытом - такова была любимица труппы Нарвского русского театра - Александра Аникетовна Жукова.
   Способна ли была актриса на кого-либо в труппе рассердиться, повысить голос, потерять душевное равновесие? Никогда. И вот, что любопытно. На неё тоже никто не обижался, ибо если она делала замечание, указывая на недостатки или корректируя игру, то совершала это доброжелательно, от чистого сердца, искренне желая помочь.
   Если Жукову на сцене что-нибудь огорчало, волновало, вызывало печаль, то на её лице появлялась улыбка досады. Эту улыбку хорошо знали в театре. Но чаще на её лице появлялась улыбка сердечного человеческого отношения.
   Из всех актрис Нарвского русского театра она была самой любимой публикой. Ей отдавали дань уважения за большой талант, почитали за искренность и правду игры. Любили за теплый, ласковый тон и, конечно, за её все побеждающую и всех покоряющую улыбку. Эту улыбку забыть невозможно, она родилась у артистки вместе с талантом.
   Александра Аникетовна прошла солидную театральную школу у лучшей артистки русской сцены Марины Гавриловны Савиной. Профессиональный путь актрисы начался с Народного дома в Петербурге. А дальше провинциальные театры России, скитание по многим сценам, успех, признание. Почести. Революция застала Жукову во Пскове, откуда она с мужем и артистами Псковского театра приехала в Эстонию.
   Хорошо помню первый бенефисный спектакль А.А. Жуковой на сцене театра "Выйтлея" 11 декабря 1921 года тогда я учился в восьмом классе гимназии и играл в театре статистом. Шла пьеса французского драматурга Сарду "Мадам Сан - Жен". Таллиннская газета "Последние известия" в номере № 306 от 23 декабря 1ё921 года в восторженном отзыве об этом спектакле в числе прочего написала: "От учащейся молодежи, представитель её С. Рацевич, сказал небольшое теплое слово".
   В первые годы своего участия в труппе Нарвского русского театра А.А. Жукова играла молодых героинь. Мне запомнились отлично сыгранные ею роли Лизы в "Дворянском гнезде", Марии Антоновны в "Ревизоре", Кэт в "Казни", Эльги в "Тайне Сандомирского монастыря".
   Но время шло и наступил возраст, когда артистка вынуждена менять свой репертуар, переходить на соответствующие годам роли. Мы увидели её в пьесах, где она играла роли благородных дам, немолодых женщин в бытовых пьесах, добрых бабушек.
   Такой нарвитяне увидели свою любимицу в пьесе "Генеральша Матрена" 4 февраля 1934 года, когда театр отмечал её тридцатилетний юбилей сценической деятельности.
   В спектакле я занят не был и поэтому с удовольствием принял предложение редакции газеты "Старый Нарвский листок" написать несколько строк о праздничном спектакле.
   "По вдохновенной игре и прекрасному раскрытию цельного, искреннего дарования А.А.Жукова, передавая образ генеральши Матрены - женщины с простой жизненной психологией, с хорошим золотым сердцем, - доходила до полной художественной высоты. На сцене не было артистки, а была настоящая генеральша Матрена. С первого своего выхода она овладевает вниманием публики и поддерживает этот неослабевающий интерес в течение всего спектакля. Без всякого преувеличения можно сказать, что глубоко продуманная игра А.А. Жуковой многих из нас перенесла вглубь веков и мы неожиданно стали свидетелями тяжкой неволи русского крестьянства, неограниченного произвола барина, его человеческой низости и, с другой стороны, духовной красоте простого народа. Артистка была настолько цельна, типична и так глубоко вжилась в задуманный ею образ генеральши, что приходилось только радоваться за её исключительный успех, за её тайну художественного перевоплощения.
   По окончании спектакля началось чествование артистки. Нескончаемой вереницей входили делегации всех без исключения нарвских русских общественных организаций. Говорились речи, подносились адреса, цветы, подарки. Через все приветствия золотой нитью проходило глубоко признательное чувство к большому таланту А.А. Жуковой, её прекрасному русскому сердцу, её искреннему служению лучшим традициям родного искусства".
  
   ---------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   В пятидесятых годах А.А. Жукова навсегда уехала к дочери в Иркутскую область. Смерть застигла её в сибирской глуши.
  
   А.И. Круглов-Тригорин.
  
   Имя этого актера занимает, я бы сказал, особо почетное место в жизни русского театра не только Нарвы, но и всей Эстонии. Его знали, без преувеличения сказать, все русские, бывшие на русских спектаклях в Нарве, Тарту, Таллине, Валке, Печорах, Мустве, - везде, где ставились русские спектакли, потому что в них обязательно участвовал Алексей Иванович Круглов.
   Сложным был жизненный и театральный путь Алексея Ивановича. Через большие лишения, связанные с материальными трудностями, прошел он, прежде чем получил признание многообразного, разностороннего актера и врача.
   Окончив Тартуский университет и начав медицинскую практику, А.И. Круглов добавил к своей фамилии театральный псевдоним Тригорин. Когда его спрашивали, зачем ему это, он отшучивался:
   - Чтобы пациенты не пугались, что их доктор одновременно еще и актер.
   В 1910 году семья Алексея Круглова приезжает в Нарву и селится в доме Зейлеров на Семафорной улице Ивангородского форштадта. Здесь, на чердаке дома он со своим закадычным другом, будущим антрепренером Эрихом Зейлером, еще мальчишками, организовывают театр "Прогресс". Спектакли посещают жители близлежащих домов и ребятишки с их улицы. Мала чердачная сцена и еще меньше зрительный зал, вмещающий не более сорока человек. В тоже время, раскрашенная в яркие цвета огромная афиша, зовет любителей театрального искусства на премьеру спектакля "Скупой рыцарь" по Пушкину. В числе исполнителей значатся никому неизвестные фамилии друзей молодого энтузиаста - будущего антрепренера и администратора русского театра в Нарве А.Г. Пальма, Алексеева, Осипова и других.
   С позволения сказать, зрительный зал полон. Продано сорок билетов, выручено 37 копеек.
   За отсутствием грима, актеры гримировались акварельными красками. Все попытки смыть с лица краску после спектакля не к чему не приводят, поэтому молодому актеру Круглову приходится возвращаться домой с испачканным лицом в таком виде он предстает перед строгими очами своего деда, который удивленно спрашивает:
   - Алексей, в чем дело?! Ты что, разве сегодня не умывался?
   Вместо ответа следует молчание и быстрое исчезновение из глаз деда. Разве можно было сказать правду, открыть секрет существования театра. В их патриархальной семье это увлечение не приветствовалось.
   В доморощенном театре не ограничивались постановкой драматических вещей. Пробовали силы и в цирковом искусстве. Однажды, чтобы продемонстрировать сложный номер акробатики, Алексею при помощи веревки пришлось спускаться на сцену через слуховое окно на крыше.
   Популярность "Прогресса" росла и вскоре мест в зале стало катастрофически не хватать. Театр с Семафорной улицы переехал на Псковскую улицу в пустующий дом трудолюбия, где позднее занималась Ивангородская эстонская школа. Театр вместе с новым помещением получил и новое наименование "Тру-ля-ля"
   Семья Кругловых вскоре все-таки прознала об актерских похождениях своего чада и предупредила его не заниматься этим делом, уняться. Но он не унимался. Его интерес к драматическому искусству не только не ослабевал, но и с каждым днем усиливался: играли большие водевили, состав любителей-актеров пополнялся новыми силами, не было недостатка и в зрителях.
   Поступление в Ябургское коммерческое училище и переезд в Ямбург позволил Круглову освободиться от родительской опеки и свободней почувствовать себя на театральных подмостках.
   Вспоминая этот период времени, Алексей Иванович рассказывал мне, как он вместе с приятелем Иван Михайловичем Горшковым, будущим присяжным поверенным, депутатом от русской фракции в Эстонском государственном собрании, играли драматический этюд "Сумасшедший от любви".
   Действие происходит лунной ночью на кладбище. Свет луны создавал карбидный велосипедный фонарь.
   - Мы с Иваном Михайловичем, - рассказывал Круглов, - изо всех сил старались нагнать на зрителя как можно более страха и ужаса. Я изображал выходца из того света, одетый в белый саван. Мой партнер играл сумасшедшего, забредшего на кладбище ночью. Мы страшнейшим образом выли и стонали, потом кричали истошными голосами, затем опять стонали и выли. Зрители не могли остаться равнодушными и по-своему переживали наши стенания. Слабонервные ёжились и дрожали, ожидая впереди ещё более страшные действия, женщины плакали, а кое-кто даже выходил в коридор, не выдержав нервной нагрузки. Пьеса произвела столь сильное впечатление на зрителей, что по окончании спектакля нас благодарили и говорили: "Молодцы артисты! Здорово играли, аж сердце трепетало!". Мы, конечно, были очень довольны.
   В Ямбурге, среди актеров-любителей подвизался Леша Ларионов, впоследствии ставший хорошим актером и режиссером, одним из первых в Советском Союзе получивший звание заслуженного артиста республики.
   Первая мировая война застала А.И. Круглова в Москве. Бродя в поисках работы по московским улицам, он обратил внимание на расклеенные на афишных столбах объявления, приглашавшие молодых певцов попробовать свои силы на конкурсе в труппу оперного театра Зимина. Заманчивое предложение привело Круглова в театр, где в это время выступал Шаляпин. Испытание прошло успешно и Алексей Иванович был принят в хор театра. Но долго находиться в нем он не смог, так его призвали в армию.
   По окончании войны Круглов вернулся в Нарву и стал одним из основателей Нарвского русского театра в 1919 году и ведущим его актером. Зрители сразу же по достоинству оценили талант молодого многообещающего актера, его приятную, располагающую к себе внешность, шарм и привлекательность. Роли он играл всякие - молодых любовников, простаков, характерных персонажей, резонеров, стариков. И все же предпочтение отдавалось характерным типажам с комедийным уклоном.
   Выступал Круглов много. Был занят во всех спектаклях. Ни один благотворительный вечер не обходился без его участия. Часто конферировал, обладая небольшим приятным голосом. Не гнушался выступать в водевилях и опереттах. Декламировал. Его любимой вещью в концертах было стихотворение М. Горького "Фея". Особенно ярко в его исполнении звучали последние строфы стихотворения, заставлявшие глубоко задумываться слушателей:
  
   Купается фея в Дунае
   Как раньше до Марка купалась,
   Но Марка уж нет,
   От Марка лишь песня осталась.
  
   А вы на Земле приживете
   Как черви слепые живут.
   Ни сказок о вас не расскажут
   Ни песен о вас не споют!
  
   В театре А.И. Круглова любили как отличного товарища, сердечного друга, простого в обращении, очень скромного, обходительного человека.
   Помнится, в пору режиссирования Трахтенберга на статистов обращалось мало внимания. Никому не было дела до того, как мы одевались, как гримировались. Только редкие актеры, такие, как А.И. Круглов, уделяли нам свое внимание.
   - Анатолий Давыдович, - обратился я однажды к Трахтенбергу перед спектаклем с просьбой меня загримировать, - пожалуйста, сделайте мне бородку.
   Трахтенберг, то-ли не услышал, то-ли сделал вид, что не слышит, повернулся и ушел. Тут подошел, слышавший мою просьбу Круглов, и занялся мною, попутно поясняя, как нужно гримироваться. Несколько спектаклей подряд Алексей Иванович оказывал мне эту помощь, пока не убедился, что я могу самостоятельно постичь секрет простейшего грима. Пособий по гриму в то время еще не было. Учились у опытных актеров, внимательно наблюдая, как они накладывают грим перед спектаклем.
   На гастроли в Нарву приехал ведущий актер Таллинского русского театра Г.Г. Рахматов, который поразил всех не только высоким мастерством игры, но и искусством художественного грима. Прежде, чем начать гримироваться Рахматов вооружался бумагой. Карандашом и зарисовывал в нескольких вариантах образ своего героя. Рахматова нисколько не удивила моя просьба понаблюдать за ним во время гримирования. Я находился тут же, когда актер накладывал с помощью растушевки яркие штрихи на свое лицо в образах пастора Армстронга в пьесе "Роман", пианиста Свенгали в "Трильби", Годда в пьесе "Казнь", Анатэма в этой же пьесе. На прощание Георгий Георгиевич Рахматов подарил мне свою фотографию с сердечной надписью.
   Актерская помощь старших артистов младшим в мое время была обычным явлением. Это и неудивительно. Актеров со специальным актерским образованием насчитывались единицы. Большинство актеров были самоучками, хотя и театрально одаренными, имевшими большой сценический опыт и познававших драматургическое искусство на собственном опыте.
   Театральный молодняк, составлявший группу статистов, постоянно ощущал покровительство Алексея Ивановича Круглова, который, беседуя с нами перед спектаклем, вспоминал слова Станиславского: "Сегодня Гамлет, завтра статист, но и в качестве статиста остаешься актером".
   Свои замечания нам, статистам, Алексей Иванович делал в очень деликатной форме, тихонечко, чтобы никто из посторонних не услышал, стараясь никого не обидеть.
   Теплые. Сердечные отношения установились у Алексея Ивановича со всеми актерами Нарвского русского театра, его искренне уважали и эстонские актеры. Никто никогда не сказал о нем ни одного плохого слова, потому что он сам был доброжелателен и если позволял себе когда0нибудь над кем-то пошутить, то делал это осторожно, с мягким юмором. Не спроста в театре его называли не по имени - отчеству, а дружески - Леша.
   Театр служил для Алексея Ивановича материальной базой, средством существования, благодаря чему он смог закончить Тартуский университет и получить специальность врача. Все знали, что Алексей Иванович принадлежал к категории "вечных студентов", но ни для кого не было секретом, что учиться и одновременно играть на сценах разных городов, смог бы не всякий. Профессура была в курсе сценической деятельности Алексея Ивановича и снисходительно относилась к пропускам занятий в университете, но зачеты и экзамены требовала сдавать по полной программе.
   Артист-студент Круглов состоял активным членом Общества русских студентов Тартуского университета, которое ставило перед собой благородные задачи материального содействии студентам. С этой целью два-три раза в год устраивались благотворительные вечера, дававшие солидные доходы. А.И. Круглов не только режиссировал спектакли, но и сам в них играл, участвовал в концертных программах, пел в русском студенческом хоре под управлением Александра Коровникова. Он также играл в весьма популярном в те годы квартете, в состав которого, кроме Круглова, исполнявшего партию первого баса, входили М.В. Шамардин - второй тенор, А.К. Коровников - первый тенор и руководитель квартета, С.В. Шамардин - второй бас. В репертуаре квартета значились русские народные и шуточные песни. Свои выступления квартет не ограничивал рамками университетского городка, а часто гастролировал в Таллине, Нарве, Раквере и многих других городах Эстонии.
  
   ----------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   В. И. Лихачев
  
   Осенью 1924 года на гастроли в Эстонию из Москвы приехал актер своеобразного разностороннего дарования - Василий Ильич Лихачев. Он привез с собой игранную им в России более 600 раз пьесу Ростана "Орленок", а так же пьесы "Король Дагобер" и "Шут на троне".
   Лихачева отличала гибкая актерская техника, продуманность игры, пластичность внешних форм. В комедийных ролях он легко и непринужденно передавал стихию кипучей юности, беззаботной радости. Драматические образы Лихачева были отмечены глубоким лиризмом и романтическою приподнятостью. Обладая разнообразно тонирующим голосом, женственностью позы, обаятельностью движений, Лихачев свободно и непринужденно играл в "Орленке" роль гордого, но надломленного жизнью и обстоятельствами герцога Рейштадтского, которую обычно в других театрах играют актрисы.
   Пьесу "Орленок" с Лихачевым играли в Таллине, Тарту, Нарве. Во всех спектаклях, которые шли по нескольку раз, с гастролером выступал А.И. Круглов, игравший роль старого солдата Фламбо. Между актерами завязалась большая, искренняя дружба. Но судьбе угодно было омрачить эти сердечные отношения неприятным инцидентом, причиной которого оказался Алексей Иванович.
   Накануне очередной постановки "Орленка" в Таллине, Общество русских студентов в Тарту отмечало свой годовой юбилей. Официальная часть сменилась веселым студенческим застольем, где присутствовали и Круглов. Сидя за столом, он хорошо помнил, что завтра спектакль в Таллине и что около двенадцати часов ночи он должен быть на вокзале, купить билет и утром быть в Таллине.
   В положенное время он пришел на вокзал, купил билет и сел в вагон стоявшего у перрона поезда. Заняв свободную верхнюю полку, он, прежде чем уснуть, спросил у сидевшего внизу эстонца:
   - В какое время прибываем в Таллин?
   - Поезд идет в Валка, а не в Таллин.
   Алексей Иванович моментально соскочил с полки, на ходу нахлобучил шапку и пальто, выскочил на перрон. Он вспомнил, что действительно в то же время, что и в Таллин, отходит поезд в Валка. Сомнения не было, он сел не в тот поезд. На перроне было пусто и только красный фонарь на последнем вагоне еще мерцал вдалеке у уходящего на Таллин поезда.
   Мозг сверлила одна мысль: " Что же предпринять, как попасть в Таллин и не сорвать спектакль?"
   Мимо станции не спеша, проходил маневровый паровоз. Круглов вскочил на ступеньки, не без труда вскарабкался на паровоз и стал умолять машиниста догнать пассажирский поезд. Приняв Круглова за сумасшедшего, машинист вытолкал его прочь.
   В печальном раздумье побрел Алексей Иванович на телеграф и отправил антрепренеру Проникову телеграмму такого содержания: "На поезд опоздал, могу прилететь только аэропланом". Юмор не оставил его и в эту грустную минуту.
   В Таллине на следующий день репетировать пьесу "Орленок" начали без Круглова в полной уверенности, что он еще подъедет. Больше всего волновался Лихачев, но Проников был загадочно спокоен. В двенадцатом часу дня принесли телеграмму. Свободные от репетиции актеры выходили на улицу, внимательно всматривались на небо в надежде увидеть аэроплан с Кругловым на борту. В конце-концов пьесу "Орленок" пришлось заменить на пьесу Беляева "Псиша", в которой Лихачеву играть не пришлось (а следовательно и не получить за спектакль) и кроме того не пользовавшейся таким успехом у зрителей. Доволен остался только антрепренер Проников, получивший полный зал зрителей на спектакль, не собиравший и половину зала. Лихачев на Круглова обиделся, Проников же наоборот был рад.
   На очередной студенческой вечеринке Общества русских студентов в Тарту молодежь распевала частушку:
  
   Леша поезд догоняет
   Ночью, на морозе...
   Когда "Орленка" он играет,
   Едет в паровозе...
  
   Заканчивая свой рассказ о Лихачеве, хочется сказать, что по окончании Великой Отечественной войны В.И. Лихачев сошел со сцены, переехал в Ленинград, где жил в доме ветеранов сцены. Умер он в возрасте 86 лет 3 февраля 1965 года.
  
   --------------------------------------""---------------------------------------------
  
   Каждое лето Алексей Иванович отдыхал в Усть-Нарве, используя пребывание на курорте для дополнительного приработка. Он выступал в кабаре при Курзале, в русских спектаклях в Летнем театре и в концертных программах на вечерах в обществе "Калью". В тридцатых годах он приобрел небольшую дачку на углу Меррекюльской и Поска улиц.
   Проживание в Усть-Нарве сблизило Алексея Ивановича с интеллигенцией и богемой, использующей Усть-Нарву как летний курорт и место отдыха от забот в Ленинграде и Таллине. Он был дружен с артистом Мариинского театра Александровым, басом того же театра Филипповым, поддерживал приятельские отношения с поэтом Игорем Северяниным. Часто общался на сцене и проводил свободное время в обществе эстонских актеров Паулем Пинна, баритоном из театра "Эстония" Ардером, басом Бенно Ганзен, опереточным актером Агафоном Людиг.
   Однажды, рано утром, Алексей Иванович, как обычно налегке, выйдя из дачи, направился к морю, чтобы совершить физзарядку, выкупаться, подышать свежим морским воздухом. Его внимание привлекло громкое пение, доносившееся со стороны продуктового рынка, мимо которого проходила его дорога к морю. Из гостиницы "Франция" на извозчике в сторону Курзала ехали после основательной попойки не успевшие протрезветь певцы Бенно Ганзен и Иван Осипович Панов и распевавшие во все свои мощные голоса оперные арии. Завидев Алексея Ивановича, они остановили извозчика, тяжело вывалились на мостовую и стали бессвязно объяснять, откуда и куда они едут. Ничего не понимая из их объяснений, Алексей Иванович повторил свой вопрос:
   - Откуда и куда вы держите путь?
   Оба, дородных певца, с лужеными глотками, встали в картинные позы прямо на дороге и на всю Меррикюльскую запели истошными голосами:
  
   Из Франции два гренадера...
  
   Алексей Иванович постарался побыстрее избавиться от столь шумных знакомых, которые привлекли внимание жителей всей улицы, ведь его все знали, как весьма солидного местного врача и знакомство с такими бузотерами не шло на пользу его врачебной практике.
  
   На личности Панова следует остановиться особо. Появился он в Нарве в 1919 году. О себе говорил, что он пел в Москве в хоре оперы Зимина, выступал где-то в драме, в Нарве нигде не работал. Жил с того, что в ресторанах ублажал аборигенов, которые его тут же подкармливали, угощали вином и платили за пение. В течение вечера он бывал в нескольких ресторанах, пел с разными оркестрами. К утру возвращался к себе домой, спал до вечера, а вечером все повторялось сначала. Многие актеры, в том числе и Алексей Иванович, пытались направить Панова на "путь истинный". Его приглашали в театр. Он неплохо сыграл несколько ролей из купеческой и боярской жизни, выглядел на сцене, благодаря своей солидной комплекции, весьма внушительно. Но постепенно стал пропускать репетиции, являться на спектакли в подпитии и с ним пришлось распрощаться, - он вступил на свой прежний путь пения и пития по ресторанам. Но теперь уже не пел, а орал русские песни и, конечно, безудержно пил.
   На почве любви к Бахусу с ним сблизился оперный певец театра "Эстония" Бенно Ганзен. В конце тридцатых голов Ганзен был приглашен петь в шведскую Королевскую оперу в Стокгольме. Расставаясь, друзья обещали помнить друг друга, писать письма. Однажды из Швеции на имя Осипова пришло письмо от Ганзена. Не зная точного адреса, Ганзен написал такой адрес: "Эстония, Нарва, Ивану Осиповичу Панову в один из нарвских ресторанов". И, представляете, письмо дошло до адресата. Его принес почтальон в ресторан "Централь", где Осипов пел и пил в компании таких же прожигателей жизни.
  
   До 1940 года А.И. Круглов совмещал две профессии: врача и актера. После войны целиком посвятил себя медицине, забросив театр. Шли годы, здоровье Алексея Ивановича ухудшалось, сердечная недостаточность, мучавшая его многие годы, давала о себе знать все чаще и чаще. 4 января 1965 года, Алексей Иванович был у меня в гостях. Слушал черновые записи рукописи "Глазами журналиста и актера". Давал свои замечания и дополнения, которые ускользали из моей памяти. На следующий день мы договорились, что он снова подойдет и мы продолжим чтение и корректировку рукописи. Прощаясь, выразил сожаление, что из-за состояния здоровья не сможет присутствовать на Рождественской службе. 5 января днем он прилег на диван отдохнуть и незаметно для окружающих отошел из жизни. Хоронили его 8 января на кладбище в Усть-Нарве среди песчаных дюн под сенью красавиц сосен припорошенных легким снежком. На безоблачном небе светило солнце. День был безветренный с мягким морозцем...
  
   К.М. Коровайков.
  
   Имя художника Константина Михайловича Коровайкова неразрывно связано с успешной деятельностью и расцветом на протяжении двадцати лет Нарвского русского театра.
   Уроженец известного в истории русской живописи села Холуй Владимирской области, что по соседству с центром русской иконописи - селом Палех, он вырос в деревне, среди соломенных крыш покосившихся изб, пережил все тяготы крестьянской нужды и на всю жизнь сохранил нежную привязанность к воспетой Сергеем Есениным России:
  
   О Русь, малиновое поле,
   И синь, упавшая в реку,
   Люблю до радости, до боли
   Твою озерную тоску...
  
   Необозримые поля, березовые рощи, тоскливые погосты научили мальчика любить и понимать природу, зародили в его чутком сердце стремление ко всему прекрасному, светлому, что пробуждает в ребенке повышенный интерес к пониманию радости бытия и красоте окружающего мира.
   Будущего художника окружали простые, русские люди, бережно относившиеся к старине, обычаям национальной культуры, из поколения в поколение передававшие народные сказки, воспевавшие быт и обычаи в русских песнях.
   С малых лет Костя пристрастился к рисованию, часами наблюдал, как деревенские художники-самоучки создавали на дереве художественный орнамент, писали иконы, словом были теми мастерами-умельцами, у которых было чему поучиться. В деревенской школе на уроках рисования он проявлял огромное усердие, на что обратил внимание учитель, посоветовавший родителям отправить мальчика учиться в Петербург.
   С отличием окончив в 1916 году художественное училище имени Штиглица в Петрограде, К.М. Коровайков вскоре приезжает в Эстонию, преподает уроки рисования в гимназии, занимается живописью, отдавая предпочтение акварельным рисункам.
   Наибольшего расцвета талант Коровайкова достиг в области декоративного искусства в период работы в Нарвском русском театре. Целиком отдавая себя любимому делу, он не считался со временем. Если что не смог или не успел сделать днем, работал ночью, а уже рано утром шел на работу в Нарвскую эмигрантскую гимназию.
   Условия для декоративного оформления спектаклей русского театра были исключительно трудными. В театре "Выйтлея" отсутствовало специальное помещение для работы художника. Писать декорации приходилось на сцене, а она постоянно была занята репетициями если не русского, то эстонского театров. Два театральных художника делили между собой сцену в краткий дневной период между репетициями и в ночную пору после окончания спектаклей, которые давались практически ежедневно.
   К.М. Коровайков не замыкался в старых, традиционных формах оформления сцены. Он всегда стремился к совершенствованию и познанию новых технических приемов по оформлению спектаклей, уделял серьезное внимание применению на сцене световых эффектов. Свет и краски у художника гармонично перекликались в ярких декоративных пятнах. Получалась ясность сюжетного повествования, четкость художественной формы.
   С особой теплотой и любовью художник оформлял спектакли на русские темы. Сочные, яркие краски сверкали в пьесах купеческого быта, русских сказках, в спектаклях, отражающих боярские хоромы.
   А.М. Коровайков хорошо понимал, вникал и всем сердцем чувствовал колорит историко-бытовой русской обстановки. Он умел эффектно писать мечтательные картины русской природы, колоритные русские избы, лиричную березовую рощу, заснеженный дремучий лес.
   Своими правдивыми, глубокими по содержанию и мысли декорациями художник воспитывал молодежь, учил её понимать и любить искусство. Стоит лишь вспомнить хотя бы один спектакль, оформленную им пьесу "Снегурочка". Художник приложил свою руку не только е декорациям, которые были выполнены с огромным мастерством, но и к костюмам, внутреннему убранству жилья, домашней утвари. При первом открытии занавеса на спектакле "Снегурочка", восхищенная декорациями публика, устроила художнику овацию.
   За художественной правдой декораций таких сугубо русских постановочных пьес, как "Василиса Мелентьева, "Каширская старина", "Девичий переполох", "Русская свадьба" ощущалась душа большого художника, которому все русское было так дорого и близко сердцу.
   К.М. Коровайков находил особый почерк, тона и краски, выявлял характерные детали, подчеркивал особый колорит в пьесах из жизни разных народов и эпох, в таких крупных сценических полотнах, как "Генрих Наварский", "Камо грядеше", "Мадам Сан-Жен" и другие.
   Художник находил время и для общественной работы. Помогал оформлению любительских спектаклей, рисовал картины для благотворительных базаров и лотерей, красочные плакаты. Был заядлым спортсменом-лыжником. Отличаясь подвижностью, с горячим спортивным задором соревновался с опытными лыжниками. Искусство и спорт были постоянными спутниками в его жизни.
  
   Театр обращается к оперетте.
  
   "... Оперетта, водевиль - хорошая школа для артистов. Старики, наши предшественники, недаром начинали с них свою карьеру, на них учились драматическому искусству, на них вырабатывали артистическую технику. Голос, дикция, жест, движения, легкий ритм, бодрый темп, искреннее веселье - необходимы в легком жанре. Мало того, - нужно изящество и шик, которые дают произведению пикантность, вроде того газа, без которого шампанское становиться кислой водицей. Преимущество этого жанра еще и в том, что он требует внешней техники и тем вырабатывая её, не перегружает и не насилует души сильными и сложными чувствами, не задает непосильных для молодых актеров внутренних творческих задач..." - так писал Станиславский, как бы опровергая установившееся в некоторых кругах ошибочное мнение, будто опереточный жанр никакое не искусство, а нечто вроде увеселительной прогулки в обстановку пошлости и театрального легкомыслия.
   Многие причины заставили опытного антрепренера А.Г.Пальм обратиться к оперетте.
   Зритель устал от драмы. Требовалось внести новшество в драматический репертуар, а сделать это было не так просто. Почти каждую неделю давали премьеры. Играли одни и те же актеры. Приезжавшие в Нарву гастролеры, за редким исключением, обходились старыми, давно играными пьесами.
   Оперетта должна была и могла сделать погоду не только для кассы, но и вообще для всей театральной жизни Нарвы. Оперетту город не видел и не знал, а в Эстонии в это время находились проживавшие в Таллине опытные опереточные актеры Н. А. Волконская, Е. Инлой, Л.К. Нелидова, В.Н. Владимиров, Е.Н. Кузнецов, Ю.В. Юрин и другие. На русской опереточной сцене выступали эстонские актеры Р. Тобиас, А. Людиг, П. Пинна.
   Пальм быстро от слов перешел к делу. К приехавшему из Таллина опереточному ядру присоединились те нарвские драматические актеры, которые могли петь и танцевать. Небольшой концертный ансамбль под руководством скрипача И.Б. Васильева включал музыкантов из нарвских кинотеатров и духового оркестра 1-й дивизии, расквартированной в Нарве. Танцевальную группу составили ученицы балетной студии Э.А. Кочневой. Сложности возникли с организацией хора, в состав которого входили церковные певчие, которым трудно было отрешиться от православного пения и переключиться на пение светское.
   Режиссером был приглашен опытный опереточный деятель Владимир Николаевич Владимиров, до революции подвизавшийся с Е.В.Потопчиной на сцене петербургской оперетты.
   За сравнительно короткий срок (неполный месяц) Владимиров выпустил трехактную оперетту Джонса "Гейша" в таком составе главных исполнителей: Гейша - колоратурное сопрано театра оперы "Эстонии" в Таллине Р. Тобиас, Молли - Волконская, Вун-чхи - В. Владимиров, Ферфакс - А. Круглов, маркиз Имани - А. Кусковский.
   Художник Коровайков блеснул сочетанием ярких красок в декорациях, изображавших страну восходящего солнца. В нежно-розовых тонах переливалось небо. Уютно выглядели чайные домики. Помпезно вырисовывались детали дворца маркиза Имани. Нарядное впечатление производили экзотические костюмы, понравились танцы.
   Хорошее впечатление от пения и игры ведущих актеров несколько портил хор и оркестр. Хористы так и не отрешились от манеры церковного пения, вдобавок чувствовали себя на сцене скованно, были малоподвижны. Оркестр грешил фальшью и расходился с певцами.
   Владимиров учел ошибки при постановке "Гейши" и во время подготовки второй премьеры - оперетты "Сильва", уделил серьезное внимание пополненному опытными музыкантами оркестру, а также хористам, заниматься с которыми, как специалисту по массовым сценам, поручил А. Кусковскому.
   Интерес к "Сильве" в Нарве был настолько велик, что билеты на первые три представления раскупили в течение двух дней. Русская и эстонская печать уделяла предстоящей премьере большое внимание. Так "Старый Нарвский листок" писал:
   "Мы ждем с нетерпением премьеры. "Сильва" принадлежит к классическим образцам венской оперетты. В декабре 1913 года венские либреттисты Иенбах и Штейн предложили композитору Кальману сюжет оперетты под названием "Да здравствует любовь!". Потом её переименовали в "Княгиню чардаша". У нас, в России, она шла под названием "Сильва". Первое представление оперетты произошло в Вене в 1915 году."
   В рождественские праздники 1927 года, в переполненном зале "Выйтлея" зазвучала чарующая музыка Кальмана.
   Дружными аплодисментами приняли зрители увертюру. Большой оркестр заиграл четко и слаженно, в полную силу, с отличной нюансировкой. Неузнаваемо изменился и хор. Вчерашние церковные певчие преобразились в представителей великосветского общества. Дамы в вечерних туалетах, мужчины во фраках и смокингах на этот раз украсили массовку, как и подобает представителям подлинных гостей в варьете и на балу у князя Воляпюк.
   Продуманной игрой, отличным пением очаровывали слушателей оперный певец Н. Лаврецкий (Эдвин), Н. Волконская (Сильва), Е. Кузнецов (Бони), В. Владимирский (Ферри), А. Кусковский (Воляпюк). Все участники спектакля осознали шарм венской оперетты, внесли много непринужденности, веселья, легкости исполнения.
   Много раз "Сильва игралась в Нарвском русском театре. За исключением двух главных исполнителей, постоянно игравших в оперетте: Н. Волконской (Сильва) и В. Владимирского (Ферри), состав актеров менялся. Так в роли Эдвина после Н. Лаврецкого играли баритон В. Печерин и А. Эльский. Стасю играли трое - А.Жукова, Л. Нелидова, Е. Инлой. После отъезда из Нарвы Е. Кузнецова на роль Бони пригласили А. Круглова.
   Нарва видела еще несколько оперетт, имевших большой успех. Это "Граф Люксембург", "Мадемуазель Нитуш", "Жрица огня", "Прекрасная Елена", "Веселая вдова", "Цыганская любовь" и, наконец, "Корневильские колокола", которые А. Кусковский назвал бенефисным спектаклем.
   Вскоре примеру Нарвского русского театра последовал Нарвский эстонский театр, включивший в свой репертуар опереточные спектакли.
  
   Н.А.Волконская и В.Н.Владимиров.
  
   Эти две фамилии о многом говорят любителям опереточного искусства в Эстонии. После революции в России они начинали опереточное дело в Ревеле-Таллине. С их участием в главных ролях работала русская оперетта в кинотеатре "Гранд-Марина" и в "Пассаже". Они явились первооткрывателями этого жанра в Нарве.
   Внешне Надежда Александровна Волконская походила на цыганку. Жгучие, черные как смоль, гладко приглаженные волосы контрастировали с её белым лицом и большими темно-карими глазами, выдававших в ней южанку. Это подтверждалось темпераментом характера, задором и искрометностью выступления на сцене. Сильный, приятный голос звучал ровно во всех регистрах. Пение артистки отличалось техническим совершенством Её с удовольствием можно было слушать не только в оперетте, но и на эстраде при исполнении жанровых песен, цыганских романсов. Танцевала она не хуже, чем пела, а играла заразительно весело, умело вела за собой коллектив и не раз выручала в случаях, когда хор не успевал вовремя вступить.
   - Железное здоровье у вашей Волконды, - шутливо говорили про неё актеры и не без оснований.
   Волконская не имела привычки жаловаться на здоровье или недомогание.
   Весной в городе вспыхнула эпидемия гриппа. Актеры жаловались на головные боли, кашляли, чихали, ходили с повязанными шеями. И только одна Волконская чувствовала себя великолепно, посмеивалась и называла заболевших "неженками".
   Но однажды все подумали, что и для артистки наступили черные дни. В день постановки оперетты "Нитуш" Волконская пришла в подавленном состоянии.
   - У меня сегодня что-то голос не в порядке, - объяснила она, - то-ли простыла где, то-ли сквозняком прохватило.
   Никто не проронил ни слова. Все ожидали, что Волконская откажется выступать.
   Но ничего подобного не произошло. Она выпила пару сырых яиц, как следует отхаркалась, отчихалась и откашлялась. Как ни в чем не бывало, с легкостью бабочки, выпорхнула на сцену и запела, да так, как поют со здоровыми крепкими голосами. В тот вечер артистка была в особенном ударе. Играла и пела арии Денизы с исключительным блеском и огоньком.
   В театре поражались её трудоспособности. Сыграв большую оперетту, она садилась на извозчика и ехала на благотворительный вечер, где без намека на усталость помногу раз выходила на вызова и охотно пела и пела отрывки из оперетт и цыганские романсы.
   В актерских кругах не раз задавались вопросом: сколько лет Надежде Александровне? На сцене, под гримом, она всегда выглядела молоденькой, стройной, изящной, непосредственной, как подросток. В её волосах, даже под увеличительным стеклом, нельзя было обнаружить ни одного седого волоска. Лицо не знало морщин. Но, тем не менее, все знали. Что она в пределах "бальзаковского" возраста, потому, что в Эстонию она приехала как опереточная актриса со стажем.
   Сама Волконская глубоко хранила дату своего рождения, игриво отвечая на бестактные вопросы: "Только что исполнилось шестнадцать!"
   Актеров чаще всего постигают неудачи, когда они, переоценивая свои силы, берутся за непосильные роли. Так случилось и с Волконской.
   Чарский задумал поставить Гётевского "Фауста", как драматическое произведение в сопровождении музыки Гуно и с некоторыми номерами пения, поручив роль Маргариты Н.А. Волконской. Не рассчитав своих способностей в чтении стихов Гёте, в правильной трактовке драматического образа Маргариты, артистка выглядела на сцене беспомощной, нудной и скучной. Роль звучала фальшиво и не искренно.
   Немногочисленные зрители в зале, а зал был почти пуст, с недоумение вопрошали себя и друг друга, для чего понадобился столь неудачный эксперимент с классическим произведением и стоило ли выводить на посмешище хорошую опереточную певицу.
   После ликвидации в Нарвском русском театре опереточных спектаклей, Н. А. Волконская осталась жить в Нарве и выступала сперва в маленьких, а позднее и в больших опереттах на сцене кинотеатра "Скэтинг". Опереточные постановки давались по окончании первого сеанса. Качественно они были конечно слабее оперетт, ставившихся в Нарвском русском театре. Это объяснялось многими причинами: малыми размерами сцены, отсутствием хорошего художника, случайными танцевальными номерами и, самое главное, актерский состав был не на высоте.
   Русская оперетта в кинотеатре "Скэтинг" просуществовала недолго. Её ликвидации способствовало выступление шовинистически настроенной эстонской газеты "Пыхья коду".
   "До каких пор можно терпеть, - писала эта газета, - что зрителей кинотеатра пичкают русским репертуаром и они не видят постановок на государственном языке...".
  
   ----------------------------------------------""--------------------------------------------------
  
   В 1920 году в Нарве появился уже немолодой актер, чуть сутулый, с гладко выбритым лицом, одетый скромно, но элегантно. Зимой он носил меховую шапочку, черное драповое пальто в обтяжку с котиковым воротником. Шею перехватывало накинутое поверх пальто длинное шерстяное кашне. То был опереточный режиссер и актер Владимир Николаевич Владимиров, постоянный партнер и спутник Надежды Александровны Волконской. Как и положено актеру оперетты, его костюмом на сцене служил отличного покроя фрак, сшитый из тонкого сукна, изящные лакированные лодочки.
   Как режиссер и постановщик опереточных спектаклей В.Н. Владимиров предъявлял большую требовательность к себе и всему актерскому составу. Его опытный режиссерский глаз остро подмечал мельчайшие промахи в постановочной части и в игре. Если в драме режиссеру приходилось концентрировать внимание на актерах и постановочных компонентах, то в оперетте сфера внимания расширялась за счет хора, оркестра, танцев, массовок. Его тонкий слух моментально улавливал фальшь в оркестре. Находясь на сцене рядом с хором, он успевал не только играть свою роль, но незримо задавать тон сцене и исправлять ошибки. Во всех режиссируемых им опереттах он обязательно играл роли комических персонажей, осторожно, не впадая в шарж, с глубоким пониманием авторского задания. Музыкальность помогала ему использовать свой небольшой голос, четко выполнять танцевальные номера.
   Таков был Владимир Николаевич Владимиров в расцвете своих творческих сил. И как неузнаваемо он изменился, когда в силу своих житейских слабостей забросил большую сцену и перешел на подмостки кафе - шантанов, в кабаре и просто в рестораны в качестве исполнителя опереточных куплетов, скабрезных частушек и пошлых анекдотов. От его фрака остались только воспоминания. Неглаженные брюки носили следы пищи и напитков. Когда-то блестящие лакированные лодочки превратились в опорки.
   В поисках заработка летом 1926 года он переехал на жительство в Тарту. Пытался устроиться в театр "Ванемуйне" в опереточную труппу, но из-за незнания эстонского языка ему было отказано. И снова он стал завсегдатаем ресторанов. Порой, оставаясь голодным, просил официантов не выбрасывать остатки пищи со столов и питался этим.
   2 октября 1926 года В.Н. Владимиров сидел за столиком ресторана "Тарту" вместе с опереточной артисткой Л. К. Нелидовой. Сильно захмелевший Владимиров попросил официанта достать ему наркотик - кокаин, который в то время использовался как медицинское средство, отбивающее хмель и проясняющее мозг. Кельнер принес ему требуемый порошок. Дрожащими руками Владимиров вскрыл упаковку, засыпал её в рот и запил водой. Через несколько минут наступила развязка. Владимиров потерял сознание, свалился со стула, был отправлен в больницу и там, не приходя в сознание, скончался.
   Судебно-медицинская экспертиза установила отравление, но не кокаином, как все предполагали, а сильно действующим ядом - физостигмином, ядовитым веществом, содержащимся в семенах тропических калабарских бобов.
   К ответственности был привлечен официант Иваск, который на допросе показал, что этим порошком его снабдил некто Роман Швейчук в счет задолженности ресторану. Иваска освободили из предварительного заключения, Швейчука не нашли.
   Хоронили Владимира Николаевича Владимирова в Таллине 6 октября 1926 года. У могилы собралась небольшая группа актеров, друзей и почитателей его таланта.
   - Тяжелый жизненный путь прошел Володя Владимиров, - сказал у могилы старейший русский актер Нил Иванович Мерянский, - годы его успеха на сцене сменились горестными днями старости и одиночества. Некому было его поддержать и он ушел от нас, забытый теми, кто в свое время восхищался его игрой...
   По просьбе нарвских актеров А.В. Чарский написал о покойном небольшой некролог в газете "Новый Нарвский листок":
   "Он умер... Два коротких слова, - и вот итог всей жизни, порою красочной, порою бесперспективной. С ним умерла вереница ярких сценических образов, красивых талантливых постановок.
   Драм и так много кругом, а смеха, радости все меньше и меньше. И этот смех, оживление, блеск своего остроумия нес незабвенный Владимир Николаевич. Вспомните все вы, видевшие и слышавшие его, как оживлялся зал при одном его появлении на сцене, как заранее расплывались в улыбки даже хмурые лица. Он был самым крупным режиссером оперетты в Эстонии. И как искренне, горячо звучали аплодисменты, приветствовавшие его..."
  
   В поисках работы
  
   Позади гимназия, впереди таинственное будущее, самостоятельная жизнь. Как уравнение со многими неизвестными надо разрешить нелегкую задачу своего дальнейшего бытия.
   Дома нужда. Мама из последних сил помогала закончить гимназию, дальше работать с таким напряжением она не в состоянии. Отлично все понимая, обещаю помочь, сразу же пойти на работу. Но, оказывается, одного желания мало. Таких как я с аттестатом зрелости на руках и без всякой специальности в головах множество. Прежде всего, для поступления в любую контору требуется знание эстонского языка и протеже, солидное знакомство. Ни того, ни другого в достаточном количестве у меня не было. Поэтому приходилось искать работу на свежем воздухе, на общие работы. Но не так-то просто было устроиться и чернорабочим. На торфяные разработки, сплав леса, грузчиком на лесобиржу завода "Форест" брали только в летний период. К осени этих рабочих, как сезонных, увольняли и они присоединялись к ищущим работу безработным.
   Благодаря содействию матери, дававшей уроки музыки дочери директора табачной фабрики "Регина", меня устроили на табачную фабрику вертельщиком огромного колеса приводившего в движение резавший табак нож. Директор фабрики, господин Лугенберг, предупредил, что берет на работу временно, пока есть сырье, то есть табак и к маю меня уволят. Меня устраивали такие условия. Летом открывались более заманчивые возможности лучшего заработка. Изнурительный труд вертельщика колеса оплачивался по самой маленькой ставке повременщика. А работать приходилось практически непрерывно. Коротенькая передышка случалась в момент, когда табачные листья и стебли закладывались в барабан. К вечеру, по окончании рабочего дня, пальцы рук превращались в скрюченные костяшки. Я не в состоянии был ими пошевелить. Мускулы рук уставали настолько, что по возвращению домой я не в состоянии был даже наколоть дрова для печки.
   В мае меня уволили. Но долго быть в безработных мне не пришлось. Сосед по дому Н. Подмошенский предложил мне быть его напарником на рытье окопов в Сиверсгаузене. В задание входило выкопать окоп глубиной два с половиной метра в песчаном грунте, облицевать его жердями, стояками и частично досками. Работа была сдельная, от нас самих зависел заработок, трудились в поте лица, делая короткие перерывы на десять-пятнадцать минут. На обед также уходило не более пятнадцати минут. На работу выходили в 6 часов утра и возвращались после 7 часов вечера. Туда и обратно шесть километров шли пешком.
   С первыми заморозками и выпавшим снегом рытье окопов прекратилось, нам объявили об увольнении. Я снова значился безработным. По совету знакомого псаломщика Преображенского собора Василия Акимовича Никифорова, одновременно работавшего репортером местной газеты "Нарвский листок", решил попытаться устроиться в газету, тем более, что по его словам, редакции нужен был, как он выразился, расторопный и энергичный хроникер писать заметки о пожарах, кражах, убийствах и прочих больших и малых происшествий в городе.
   Редакция газеты "Нарвский листок" и типографии Семана, в которой печаталась газета, помещались в одноэтажном каменном доме на Кирочной улицы рядом с Нарвским русским общественным собранием.
   Над входной дверью, обитой рваной клеенкой, выцветшая печатная надпись - Редакция газеты "Нарвский листок". Робко стучусь. Никто не отвечает. На повторный стук раздается сиплый продолжительный кашель и хриплый голос приглашает войти.
   Напоминающая прихожую небольшая продолговатая комната застлана тяжелым махорочным дымом, за которым ничего не разглядеть.
   Внимательно всматриваюсь в окружающую обстановку, пытаясь прорвать дымовую завесу, и различаю: у дверей, на полу сброшены в кучу оставшиеся, не проданные газеты, на стоячей деревянной вешалке, прислоненной к круглой печке, висит непонятного цвета старое, замызганное пальто, из кармана которого высовывается что-то, напоминающее шляпу. Большой стол, сплошь заваленный газетами, журналами, газетными вырезками, корректурными оттисками, рукописями, стоит у окна без занавесей, прикрытого пожелтевшей газетой. Чернильницу заменяет маленькая бутылка. Тут же графин, несколько граненых стаканов, корки черного черствого хлеба.
   Склонившись, за столом на табуретке сидит фигура, про которую никогда не скажешь, что это редактор. Скорее всего это сторож или рассыльный. На голове сидящего копна давно не чесаных рыжих волос. Такого же цвета борода и усы. На большом, мясистом носу, цвета недоспелой вишни, торчат перевязанные белой ниткой, очки в металлической оправе.
   Это беглый портрет редактора газеты "Нарвский листок" Юрканова, Алексея Григорьевича, так он отрекомендовался при нашем знакомстве и тут же предложил занять свободный табурет у печки.
   Пока мы с ним разговаривали, он почему-то все время шмыгал носом, сопел, отхаркивался и только в исключительный случаях прибегал к помощи носового платка сомнительной чистоты.
   Не торопясь, изложил ему свою просьбу, сослался на рекомендации В.А. Никифорова, рассказал, где работал и что в настоящее время безработный.
   - Да, я просил его подыскать мне человека грамотного и толкового. Платить много не могу. На первых порах будете получать по одному центу за строку новостей. Но от вас самого зависит заработок. Будете энергично отбирать у нарвских купцов торговые объявления в газету, будет и вам навар. 25 процентов от стоимости объявления получите, сможете хорошо заработать. Завтра приходите за корреспондентской карточкой и начинайте работать.
   Редакционный состав первое время был невелик: Юрканов, Никифоров и я. В обязанности Юрканова входило писать передовицы, которые путем компиляции составлялись из разных газет, иначе говоря просто-напросто переписывались отдельные куски. Он также занимался переводами заметок на местные темы из эстонских газет. Юрканову прощалось его малокультурье и его удельный вес в газете расценивался довольно высоко издателем за "Раешник", который пользовался исключительной популярностью у неискушенного читателя газеты - завсегдататаев чайных, столовых, трактиров, базарных торговок.
  
   Есть картинки разные
   Не очень безобразные
   Для девок приглядные
   С блевотинкой!
  
   - типичные вирши, выходившие из-под пера Юрканова. В них он грубо высмеивал семейные неурядицы, врываясь в чужую жизнь. На виду у всех "стирал" грязное белье. Постоянно приходили не имеющие никакого отношения к редакции жители фабричных кварталов, жаловались на своих соседей, передавали всевозможные сплетни, слухи, небылицы, которые Юрканов, не пытаясь проверять, тут же старательно записывал и обещал поместить в "Раешник". Не раз в редакции происходили объяснения пострадавших, оказавшихся в "Раешнике". От Юрканова требовали помещения опровержения, которое помещалось в виде обличения тех, кто безосновательно жаловался и клеветал. Омерзительно было слушать в редакции доводы сторон. Вместо того, чтобы всех этих жалобщиков выгнать, Юрканов уточнял, кто, что говорил, как поступал и действовал, выискивая новые темя для своих виршей. Интеллигентные читатели газеты не раз обращались в редакцию с просьбой прекратить печатать "Раешник" и даже, в виде протеста, отказывались от подписки. Но издатель газеты, господин Семан, был на стороне Юрканова и, учитывая, что основную массу подписчиков составляли читатели из простонародья, благословлял редактора на дальнейшее печатание "Раешника".
   Вася Никифоров, как и я, вел хроникерский отдел, писал фельетоны на местные темы, рассказы церковного быта, поскольку этот быт был хорошо ему знаком.
   К концу месяца мы в присутствии Юрканова производили подсчет своего заработка выбирая из месячной газетной подшивки свои статьи и считая количество строчек. Причем, половина строки в расчет не принималась. Таким образом больше двадцати крон в месяц мне заработать не удавалось. Каждого первого числа, когда издатель обязан был заплатить нам за месяц, начинались его поиски. Он скрывался от нас. При встрече отмахивался как от назойливых мух, обещая заплатить, когда вернется из банка, из суда, с деловой встречи и прочая и прочая. Мы бесполезно ждали его часами и ни с чем уходили домой. А бывало и так. В типографии или в конторе мы находили Семана и теперь уже не отходили от него ни на шаг. Сперва просили заплатить деликатно, вежливо. Но когда убеждались, что таким способом мы ничего не добьемся, "наступали на горло", категорически требуя, грозя уйти с работы и передать дело в суд. Дело кончалось тем, что Семан выдавал нам по 2 - 3 кроны, обещая остальное отдать на будущей неделе. Через неделю все повторялось вновь.
   Вскоре мы наши великолепный выход из положения. За торговые объявления, нами собранные для газеты, мы получали, как я уже говорил, 25% их номинальной стоимости. Деньги сами кассировали и за вычетом положенных нам процентов приносили издателю. Теперь же мы стали высчитывать и построченный гонорар и Семану ничего другого не оставалось, как молчаливо принимать вместо денег заверенный подписью редактора Юрканова список статей и заметок с количеством строк за прошлый месяц.
   В конце-концов Семан отказался от издания газеты, которая, по его словам, приносила одни убытки. Юрканов в одном лице стал издателем и редактором газеты. Финансовое положение газеты еще более ухудшилось. Если при Семане мы еще хоть что-то, всякими правдами и неправдами, получали, то Юрканов нам однажды сказал:
   - Что хотите со мной делайте, но платить вам больше не могу, итак за два месяца задолжал типографии. Предлагаю тебе, Вася, - обратился он к Никифорову, - собрать все пустые бутылки, хранящиеся в редакции и снести их в торговлю. Хоть что-то получишь! А тебе, Степа, помочь ничем не могу, ведь ты же у нам непьющий!
   Газета "Нарвский листок" закрылась, а я остался без работы.
   В это время, приехавший из Таллина, инженер Русско - Балтийского завода набирал рабочих для постройки металлических ферм нарвского железнодорожного моста, причем предупреждал, что работа временная, по окончании которой рабочих привезут обратно в Нарву. Раздумывать долго не стал, поехал в Таллин. На заводе работал клепальщиком, жил в рабочем бараке, в семье рабочего завода Шпаковича. В свободное время ездил их Коппеля, где жил и работал, в центр Таллина на занятия по драматическому искусству к старейшему русскому актеру Нилу Ивановичу Мерянскому.
   Ко времени моего возвращения из Таллина в Нарве открылась новая русская газета "Былой Нарвский листок". Издателем и редактором газеты был Б.И. Грюнталь. В кругах русской общественности этого человека знали как владельца двух каменных домов на Вышгородской улице, унаследовавшего их от своего отца И.К. Грюнталя, который в дореволюционное время имел в Нарве типографию и был редактором-издателем газеты "Нарвский листок".
   Сын решил идти по стопам отца. Газета "Былой Нарвский листок" печаталась в типографии наследников Григорьевых и по своему содержанию мало чем отличалась от "Нарвского листка" Юрканова. Вместо "Раешника" печатались на злобу дня стихи за подписью "Зоил" (автор, бывший офицер Северо-Западной армии В. Севастьянов) в более деликатной форме, без резких грубостей, но по существу также бичевавшие пороки людей и вызывавших недовольство читателей печатанием непроверенных фактов. Газета долго не просуществовала. Нарвитяне предпочитали покупать полноформатную таллинскую газету "Последние известия", которая регулярно помещала подборку материалов, отражающих нарвские события, автором которых, по возвращению из Таллина, стал я.
   В "Былом Нарвском листке" печатался мало. Грюнталь требовал, чтобы материал был оригинальный, не тот, который помещался в "Последних известиях", а платил он, как и Юрканов, по центу за строчку. Газета "Последние известия" платила выше, по 2 - 3 цента за строчку.
   С трудом скопил некоторую сумму денег и решил использовать их для получения высшего образования в Тартуском университете. Мама поддержала мою инициативу и даже обещала кое-чем помочь.
   Итак, я поступил на юридический факультет Тартуского университета. Сразу же столкнулся с таким количеством расходов, что пришел в ужас. Буквально за каждый шаг приходилось платить. Поздний приезд в Тарту лишил меня возможности найти дешевую комнату. Хозяйка попалась такая. Что за каждую мелкую услугу требовала отдельную плату. Не сумев своевременно купить дрова, остался без топлива на зиму. Мой соквартирант по комнате Борис Волков, проявлял полное безразличие к хозяйственным заботам. Его совершенно не беспокоило отсутствие дров.
   - Будем согреваться собственным теплом, - говорил он и мы спали а нетопленной комнате до самого отъезда домой в Нарву на Рождественские каникулы.
   В постель ложились не раздеваясь, накрывались всем, что могло согреть. Хозяйка напомнила, что после каникул она нас к себе не пустит, так как сдавала комнату порядочным студентам, а не палярникам-зимовщикам.
   По ассоциации вспомнился случай со студентом Вадимом Ляпуновым, злостным неплательщиком за комнату, которую хозяйка никак не могла получить обратно. На Ляпунова не производили впечатления угрозы хозяйки пожаловаться в полицию или выбросить вещи на улицу. Между ними произошел такой диалог:
   - Вы мне должны за три месяца, - твердила хозяйка, - немедленно выезжайте!
   - А куда я уеду? У меня нет комнаты, - отвечает Ляпунов.
   - Какое мне дело!
   - Да и денег на переезд нету, - продолжает гнуть свою линию Ляпунов.
   - Неужели я обязана перевозить ваши вещи? Можете на себе их нести, молодой человек, как не стыдно об этом говорить!
   - Слаб я, слаб от недоедания! Да и с какой стати мне их везти? Вы заинтересованы, вы и везите!
   В конце концов, хозяйка простила долг, наняла извозчика и вывезла вещи Ляпунова за свой счет.
   Во второй семестр я жил с Владимиром Розановым у другой хозяйки на Ягодной улице. Обедали мы не каждый день. Ужинали селедкой с черным хлебом, пили кипяток с сахаром.
   Несколько полегче с питанием стало, когда мы вступили в Общество русских студентов. При обществе находилась столовая, в которой по минимальным ценам отпускали дневные обеды. Некоторые получали талоны на бесплатное питание. В каждом семестре правление общества после дательного обсуждения заявлений, вносило полностью или частично в кассу университета плату за обучение определенному кругу студентов, наиболее остро нуждающихся в этом..
   Помощь общества накладывала и определенные обязательства перед ним. Хотя я никогда не пел в хоре, но по совету руководителя хора, студента А.К. Коровникова, знавшего, что мне оказывается материальная помощь, рекомендовал встать в его ряды басовой партии. Включился я и в работу драматического кружка, сыграв роль адвоката в пьесе Лисенко-Коныч "Приемный день".
   Испытывавшим материальную нужду студентам не приходилось задумываться над вопросом, во что одеться для участия в концерте или спектакле, при посещении студенческого вечера. За одну крону представлялась возможность экипироваться с ног до головы у предприимчивого тартуского еврея (забыл его фамилию), имевшего прокатный гардероб с фраками, смокингами, визитками, костюмами разных цветов и фасонов. За эту же крону выдавалось нижнее белье, галстук. Носки с резинками и обувь на выбор, вплоть до лакированных лодочек. Вещи выдавались в обмен на паспорт на одни сутки. А на самом деле задерживались на двое и трое суток под благовидными предлогами, чаще всего якобы по болезни. После сатиновой косоворотки т английских галифе с обмотками, как приятно было в шикарной тройке, в белоснежной рубашке "прошвырнуться" перед студентками в университетских аудиториях.
   За неполные два года моей учебы в университете сбережения растаяли, как снег под весенним солнцем, я вынужден был прервать учебу и вернуться в Нарву.
   В Нарве не забывал газетную деятельность и иногда выступал в театре, что давало небольшой заработок. Но этого было недостаточно и пришлось переключиться на физическую работу. Весной сплавлял лес в Принаровье, грузил дрова на баржи, следовавшие в Нарву, работал на Кренгольмских торфоразработках, складывал пиломатериалы на лесопильном заводе "Форест"
   В Нарве происходила газетная чехарда. Не успевала закрыться одна газета, как на её место появлялась новая. Никому не запрещено было становиться издателем и садиться за редакторское кресло, были бы только деньги, чтобы заплатить за печатание и бумагу. А формальности, а разрешения - спросит читатель. Никаких формальностей и разрешений не было. Достаточно было подать уведомление начальнику полиции. Что с такого-то дня, по такому-то адресу будет выходить газета такого-то наименования. Указывался ответственный редактор, все его данные и типография, в которой будет печататься газета. Больше ничего не требовалось, можно было приступать в выпуску газеты, набирать штат сотрудников и так далее.
   Постараюсь восстановить по памяти наименования русских газет, в хронологическом порядке, выходивших в Нарве с февральской революции 1917 года до восстановления в Эстонии советской власти в 1940 году.
   "Наша жизнь", "Голос народа", "Известия Нарвского совета рабочих и солдатских депутатов", "Принаровский край", "Вестник Северо-западной армии", "Нарова", "Нарвский листок", "Былой Нарвский листок", "Нарвский голос", "Новый Нарвский листок", "Старый Нарвский листок", "Рабочая правда", "Советская деревня".
   Говоря о политической направленности, нужно сказать, что газеты "Наша жизнь" и "Голос народа" поддерживали Временное правительство Керенского и были закрыты после Октябрьской революции. Органом Эстляндской трудовой коммуны стали "Известия Нарвского совета рабочих и солдатских депутатов". Ярко выраженной антисоветской газетой являлся "Вестник Северо-западной армии", печатавшийся в типографии наследников Григорьева. Газета прекратила свое существование после разгрома Северо-западной армии в 1920 году.
   Недолго выходила газета "Принаровский край". Её короткое время редактировал задержавшийся в Нарве известный русский писатель Александр Иванович Куприн, эмигрировавший из Советской России. И эта газета настраивала читателя на борьбу с властью большевиков.
   Всякого рода "Нарвские листки" с приставками "старый", "новый", "былой" и без них носили характер типичных провинциальных газет, ставивших своей целью освещать события и жизнь города, деятельность русских общественных организаций. Они защищали интересы русского национального меньшинства, когда оно ущемлялось шовинистическими кругами эстонского общества. Особенно активную роль газеты играли в период предвыборных компаний, когда население Нарвы и Эстонии избирало своих представителей в городское самоуправление и Государственное Собрание.
   Жизнь "за проволокой", то есть в Советском Союзе, освещалась эпизодически, материалом служили газетные перепечатки. Все зависело от политических взглядов издателя и редактора, их настроения. В зависимости от этого давалось соответствующее освещение событий.
   О газете "Рабочая правда", издававшейся в Нарве в продолжение семи месяцев в 1932-34 годы, я расскажу подробнее.
   Крайне левая рабочая партия в Государственном собрании вела активную политическую работу среди русского населения города Нарва и деревень Принаровья. Её возглавлял депутат Государственного собрания Александр Селивестров. Помогал ему врач из Васкнарвы (Сыренец), Борис Павлович Пшеничников, сын местного учителя Павла Григорьевича Пшеничникова.
   Депутат Селивестров и врач Пшеничников основали при Нарвском рабочем союзе газету рабочих и крестьян-бедняков "Рабочая правда", редакция которой размещалась на Гельзингерской улице дом 8.
   Газета резко выступала в защиту интересов рабочих и безземельных крестьян-батраков. Официально не называясь органом коммунистической партии, "Рабочая правда" придерживалась её ориентации, остро полемизировала с газетами правого толка, особенно нетерпимо относилась к движению вепсов - участников войны 1919 - 1920 годов против Советской России.
   Фашистское движение на западе против левых сил нашло поддержку в среде вапсов, которые требовали введение военной диктатуры, ликвидацию левого крыла Эстонского парламента и проведение в стране референдума об изменении Основного закона (Конституции). Голосование состоялось и народ отклонил изменения Конституции, предлагавшиеся вапсами. Вапсы рассвирепели, устраивали во многих городах свой съезды, на которых выступали с погромными речами против социалистов и коммунистов.
   На съезде вапсов в Тапа, их "фюрер" генерал Ларка, выразился так:
   - Мы недовольны действиями левых партий в Государственном Собрании. Они не умеют и не могут управлять страной, поэтому нам придется принять меры, чтобы навести должный порядок в государстве!
   Присутствовавшего на съезде члена Государственного Собрания от партии социалистов Пезура вапские молодчики избили до бесчувствия.
   Скандальные похождения "героев войны" на этом не закончилось. Нарвские делегаты съезда, возвратившись домой, продолжили безобразия дома. Сойдя ночью с поезда, юрист Альфред Сампка, сын торговца Виктор Муст (оба учились со мной в одном классе в Нарвской мужской гимназии), сотрудник местной эстонской газеты "Пыхья Эсти" Розенвальд и агент местной политической полиции Эниляне направились на Гельзингерскую улицу и учинили разгром в редакции "Рабочей правды". Разбив окно, они проникли внутрь помещения, взломали шкафы, уничтожили документы и рукописи, а также портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Кингисеппа и других деятелей рабочего движения.
   Полиция на следующий день, естественно, все выяснила и против хулиганов было возбуждено судебное дело. Эстонская газета "Борьба рабочих" так описывала судебный процесс над ними: "Зал нарвского суда переполнен. Среди публики много рабочих. Справа сидят "крестовики - вапсы" с наглыми, вызывающими физиономиями, чувствующими себя героями. В ходе судебного заседания вина хулиганов была полностью доказана, да они и не пытались оправдываться. Решение суда вызвало у определенной части присутствующих возмущение. Вапсовским громилам назначили 35 крон штрафа с заменой в случае несостоятельности двумя неделями ареста".
   Травля А. Селивестрова с трибуны Государственного Собрания, со страниц правых газет продолжалась с неослабевающей силой. Распоряжением министра внутренних дел в феврале 1933 года закрыли газету "Рабочая правда". Государственное Собрание согласилось на выдачу Селивестрова судебным органам для предания суду за противогосударственную деятельность. Чтобы не быть судимым Селивестров бежал в Советский Союз.
  
   -------------------------------------------------------""---------------------------------------------------
  
   Из всех русских газет, выходивших в Нарве в период буржуазной Эстонии и, без преувеличения, я бы сказал, наиболее солидной, а иногда даже интересной и содержательной, отвечающей вкусам всех читателей, за исключением людей ленивых настроений, была газета "Старый Нарвский листок", выходившая три раза в неделю в издательстве Б.И. Грюнталя (он же и редактор) и О.Г. Нилендера.
   Неудача с выпуском газеты "Былой Нарвский листок" не обескуражила Грюнталя. Он учел все допущенные ошибки, и решил, что успех газеты зависит от прежде всего от крепкой экономической базы, необходимости издательству иметь свою собственную типографию. Компаньоны издательства газеты Грюнталь и пригласил владельца типографии С.Г. Нилендера, эстонца по национальности, отлично владевшего тремя языками: эстонским, русским и немецким, что позволяло газете обходиться без переводчика.
   Еще до выхода первого номера газеты Грюнталь наладил связи с русской общественностью, нарвским купечеством, кинотеатрами и театрами.
   Газета обещала и сдержала свое слово отводить значительное место освещению деятельности русской фракции Государственного Собрания, пропаганде идей по осуществлению русской национальной автономии в Эстонии, по защите русских национальных интересов в области культуры и просвещения и других вопросов, в которых было заинтересовано сто тысячное русское население Эстонии.
   С газетой считались. К её высказываниям и пожеланиям прислушивались. Эстонская печать, ссылаясь на газету, перепечатывала отдельные заметки.
   Тираж газеты рос. Появились подписчики в других городах. Газету читали в Таллине, Тарту, Печорах и Печорском крае, в Принаровье и Причудье
   Газету выпускал небольшой редакционный коллектив в составе пяти редакционных работников. Редактор, Грюнталь, занимался правкой рукописей, вместе с метранпажем верстал газету, изредка писал злободневные фельетоны, собирал торговые объявления, экспедировал газеты для розничной продажи газетчикам.
   Нилендер переводил эстонские газеты, официальные сообщения министерства пропаганды, вел отчетность, выполнял функции бухгалтера.
   Единственным штатным работником, получавшим стабильный месячный оклад был Федор Михаилов, в обязанности которого входило перепечатывать весь рукописный материал на пишущей машинке, править корректуру, вести в газете спортивный отдел, при случае давать хроникерские заметки и, конечно, не забывать снабжать газету торговыми объявлениями.
   В.А. Никифоров-Волгин и я официально числились членами редакции, но на окладах не сидели, а получали построчно аккуратно первого числа каждого месяца.
   От нас требовалась оперативность в работе. События сегодняшнего дня мы обязаны были вечером или не позднее утра следующего дня в обработанном виде сдавать в редакцию. К примеру: в воскресенье происходило важное общественное мероприятие, в театре давалась премьера, случился большой пожар, произошло преступление и т.д. - не позднее раннего утра понедельника материал надлежало сдать в редакцию с таким расчетом, чтобы он сразу же попал в газету, которая поступала в продажу накануне, т.е. в понедельник, среду, пятницу.
   Вспоминаю такой случай в 1937 году, когда в субботу и воскресенье 26-27 июня в Нарве происходил Первый Русский певческий праздник при участии всех русских хоров и оркестров русских народных инструментов Эстонии вместе с хорами из Латвии и Финляндии.
   Перед Никифоровым -Волгиным и мной стояла серьезная, ответственная задача дать к утру 28 июня обстоятельный отчет о двухдневном празднике для поступавшей в тот же вечер в продажу газеты.
   Две ночи мы буквально не смыкали глаз. Первая ночь с 26 на 27 июня ушла на описание событий, связанных с приездом в Нарву гостей, рассказом, как проходила генеральная репетиция и, наконец, подробным отчетом о происходивших во всех клубных помещениях концертных выступлениях.
   О том, как мучительно прошла наша вторая творческая ночь с 27 на 28 июня (днем отдохнуть не было ни малейшей возможности) говорить не приходится. От усталости слипались глаза. Нервы были до крайности напряжены. Поддерживали себя черным кофе и папиросами.
   С огромным напряжением сил, совместными усилиями дали обзор главного дня праздника, подчеркнули его большую политико-общественную значимость, красоту и величие шествия участников обрисовали со всех сторон и, конечно, не поскупились на краски при описании незабываемой торжественности при выступлении трехтысячного хора с русскими народными песнями.
   В семь часов утра 28 июня рукопись о Русском певческом празднике в Нарве лежала на столе редактора.
   В то время газету набирали ручным способом. Из-за большого объема газеты к работе были привлечены все наборщики. К пяти часам дня 28 июня газета поступила в продажу. Мальчишки-газетчики врассыпную бросились на улицы города, выкрикивая: "Читайте вести с певческого праздника! Самые свежие подробности!". К вечеру весь расширенный тираж был распродан.
  
   Гости на нарвской сцене.
  
   Н.И. Мерянский.
  
   На улицах Таллина (Ревеля) в 1920 году появилась фигура, сразу же обратившая на себя внимание.
   Высокого роста старец с копной длинных седых волос, чисто выбритый, в очках с золотой оправой на длинном орлином носу, он постоянно появлялся на всех русских и эстонских спектаклях, не пропускал концертов, юбилеев, бенефисов. Перед ним были открыты двери всех театров и концертных залов. Ему отводилось почетное место, как дорогому и желанному гостю.
   То был "дедушка русской сцены", как его именовали в актерских кругах того времени, 74 летний Нил Иванович Мерянский (Богданович), не по годам живой, жизнерадостный, избегавший одиночества, стремившийся быть на людях, в обществе актеров, деятелей искусств.
   25-летним молодым человекам вступил он в труппу Александринского театра в Петербурге (ныне театр им А.С. Пушкина), играл с такими корифеями русской сцены как Савина, Варламов, Давыдов. Чрезмерно интересуясь политикой, бывая частым гостем среди рабочих, Мерянский обратил на себя внимание полиции, которая предписала ему в кратчайший срок покинуть столицу.
   Он обосновался в городе Новгороде. Одновременно с актерской работой в Новгородском драматическом театре, Мерянский занялся журналистикой, вскоре став редактором-издателем газеты "Старорусский листок". За подписью "Заноза" он помещал фельетоны в петербургском юмористическом журнале "Стрекоза". От его острого сатирического пера не ускользали неблаговидные поступки распоясавшегося новгородского генерал-губернатора, который своими реакционными действиями по наведению аракчеевских порядков в губернии наводил ужас и страх на население.
   Мерянский написал на ставленника царской власти фельетон в журнал "Стрекоза" и, как обычно, подписался "Заноза".
   Губернатор рассвирепел и стал дознаваться, кто автор фельетона, пригрозив жестоко с ним расправиться.
   - Эту занозу я быстро вытащу! - объявил он во всеуслышание, но ничего не сделал, благоразумно решив не раздувать тлеющие искры народного гнева.
   В Эстонию Мерянский приехал в качестве официального представителя всероссийского театрального общества защиты актерских прав. Кроме того, он хотел встретиться со своими дочерьми, одна из которых работала на сцене Русского драматического театра, другая была арфисткой в симфоническом оркестре оперного театра "Эстония".
   В то время, когда я работал клепальщиком на постройке Нарвского железнодорожного моста на Русско-Балтийском заводе, в Таллине появились объявления, приглашавшие молодежь вступать в театральную студию Н.И. Мерянского. Меня это заинтересовало, тем более, что по вечерам я был свободен и мог с пользой для себя использовать досуг.
   Занятия у Нила Ивановича происходили почти каждый вечер. Готовили отрывки из произведений Островского ("Правда хорошо, а счастье лучше", "Поздняя любовь", "Бедность не порок"), читали стихи русских поэтов-классиков, занимались этюдами. Преподавание велось с расчетом готовить молодежь к выступлению на сцене и на эстраде, интересно, разнообразно, причем Нил Иванович Мерянский умел каждого увлечь не только спецификой занятий, но и интересными беседами из своего богатейшего багажа жизненного и сценического опыта.
   За четыре месяца пребывания в студии я искренне полюбил Нила Ивановича и он отвечал взаимностью. Прощались тепло, в полной уверенности, что скоро встретимся.
   И встреча состоялась летом 1928 года в Светлом парке Усть-Нарвы. Он меня сразу узнал. По-русскому обычаю трижды облобызались. В первую очередь я, конечно, поинтересовался его здоровьем. Узнал, что чувствует он себя не плохо, только зрение ослабло и поэтому не всегда узнает встреченных знакомых. В то лето я часто бывал в курорте и постоянно гулял с Нилом Ивановичем, который, опираясь на мою руку, просил говорить о тех, кто с ним здоровался и кого он, по слепоте, не мог узнать. По этому поводу вспомнился забавный случай.
   Гуляли мы с Нилом Ивановичем по пляжу, довольно медленно. Нам шли навстречу и обгоняли довольно много общих знакомых. Некоторых из них Нил Иванович узнавал, о других говорил я. Прошла молоденькая симпатичная дама, соседка по комнате в пансионате "Фридау", где остановился Мерянский. Она поздоровалась с Нилом Ивановичем и быстро прошла вперед. Когда она исчезла из нашего поля зрения, Нил Иванович остановился и с досадой сказал:
   - Степа! А ведь у неё красивые ноги!
   Я не мог не рассмеяться и ответил:
   - Дорогой Нил Иванович, давно ли вы жаловались, что не видите встречных знакомых, а тут вдруг разглядели кривизну ног у такой интересной особы!
   Заразительно, по-стариковски с хрипотцой, он рассмеялся и ответил:
   - Ну, что-то же, я должен рассмотреть!
   Правление Нарвского русского театра давно мечтало пригласить на гастроли Нила Ивановича сыграть роль Осипа в пьесе Гоголя "Ревизор". Нил Иванович дал согласие на выступление в день своего рождения 14 февраля 1931 года, когда ему исполнится 85 лет.
   К этому спектаклю готовились тщательно и заранее. Коровайков писал новые декорации. Шились новые костюмы, готовились парики.
   В спектакле играли А.А. Гарин (Хлестаков), А.В. Чарский (Городничий), Н.И Мерянский (Осип), А.И. Круглов-Тригорин (Шпекин), П.А. Карташев (Земляника). Бобчинского играл я.
   "Ревизор" в Нарвском русском театре первый раз был показан десять лет назад в 1921 году. Разве мог я себе представить, изображая в толпе статистов одного из купцов, пришедших с жалобами на городничего к Хлестакову, что на этой же сцене через десять лет буду играть с маститым Нилом Ивановичем Мерянским, да еще в такой выигрышной роли Бобчинского.
   Театр "Выйтлея" переполнен. Билеты все проданы. Нил Иванович приехал в театр задолго до начала спектакля. Актеры помогли ему одеться и загримироваться.
   Когда он вышел на сцену, загримированный Осипом, публика поднялась со своих мест и стоя устроила бурную продолжительную овацию. Из зала доносились крики:
   - Слава дедушке русской сцены!
   - Браво, Нил Иванович!
   - Многая лета Нилу Ивановичу!
   На следующий день газета "Старый Нарвский листок" дала подробный анализ спектакля и роли в нем Нила Ивановича:
   "... итак, в отчетном спектакле роль слуги Осипа исполнял 85 летний гастролер. Грешно и неуместно подходить с какой-либо критикой к игре деда-актера. Наш долг склониться перед убеленным сединами старцем, горячо благодарить за участие в спектакле и удивляться его юношеской энергии".
   Собираясь домой, зашел в гримерную, попрощаться с Нилом Ивановичем. Он сидел, тяжело облокотившись на гримерный столик и как будто бы дремал. На лице со снятым гримом заметны были следы сильного переутомления. Увидав меня, он едва слышно проговорил:
   - Степа, ты не уходи без меня. Проводишь до гостиницы...
   Ждать пришлось долго. Каждый актер, перед уходом из театра, считал своим долгом зайти в гримерную к Нилу Ивановичу, лично попрощаться, поблагодарить за игру, приезд в Нарву и пожелать доброго здоровья.
   Когда мы выходили на улицу, театр уже опустел. Нилу Ивановичу идти было трудно. Он все время опирался на мою руку, часто останавливался, отдыхая. Ночную февральскую тьму прорезал неясный свет ночных фонарей. Мела поземка. Скользкие панели покрывал только что выпавший снег. Со стороны железнодорожной станции пронзительно одиноко раздавались гудки маневровых паровозов. В пути Нилу Ивановичу вспоминал сыгранный спектакль:
   - Молодец Гарин! Какой он очаровательный Хлестаков! Люблю Жукову за её большую культуру, проникновенную игру. В любой роли хороша, истинная мастерица сцены! А ты, Степа, врожденный Бобчинский! Сколько в тебе прыти, подвижности. Не бросай сцену, она твой второй дом!
   Подошли к гостинице "Нью-Йорк". Разговор перешел на летний сезон. Нил Иванович уверял, что снова приедет в Усть-Нарву. Нигде, по его мнению, нет такого простора и красоты в природе.
   Летом Нил Иванович свое слово сдержал. Но как он ослаб и сдал! Передвигался с трудом. Постоянно жаловался. Что ему холодно. Все в курорте гуляют в одних платьях, а он ежится под шерстяным пледом, просит скорее довезти его до пансионата и лечь под ватное одеяло.
   В 1934 году театральная общественность Таллина торжественно отметила 70-летие театральной деятельности Нила Ивановича Мерянского. В последний раз, выступая перед публикой, маститый актер прочитал монолог скупого рыцаря из поэмы А.С. Пушкина.
   Здоровье Нила Ивановича резко ухудшилось. К слепоте прибавилась и глухота. Врачи настоятельно рекомендовали увезти его из Таллина. Последние свои дни старец доживал в Печорах.
   Умер он 6 апреля 1937 года в возрасте 91 года. Согласно последней воле покойного, хоронили его в Таллине на Александро-Невском кладбище в простом некрашеном гробу из сосновых досок, обитых внутри еловыми ветками. Одет он был по старинному новгородскому обычаю в крестьянскую домотканую рубаху и такие же штаны, без обуви, босой. Подушку под головой заменил пучок еловых ветвей. Трудно было узнать покойного в гробу - во время болезни у него выросла длинная борода.
   Нила Ивановича Мерянского провожала в последний путь большая семья русских и эстонских актеров. От осиротевших деятелей русского искусства говорил Николай Васильевич Устюжанинов. Теплое слово произнес режиссер и актер театра "Эстония" Антс Лаутер.
  
   ----------------------------------------------""-----------------------------------------------
  
   На имя Мерянского в день его смерти пришло из Советского Союза письмо от его ученика, заслуженного артиста А. Ларионова. Не зная адреса своего учителя, он направил письмо А.И. Круглову и просил переслать по назначению.
   "Дорогой мой любимый Нил Иванович, - писал А.Ларионов, - наконец-то мне удалось узнать, где вы находитесь и я спешу написать вам, родной мой, что никогда не забывал вас и что все мои успехи на театре всеми корнями связаны со славным прошлым великого русского театра, ярким представителем которого являетесь вы, незабываемый мой учитель и друг. Как мне хочется вас поцеловать, дорогой Нил Иванович! Пусть мое письмо согреет вас и скажет вам: как прекрасна жизнь с пользой для человечества. Обещаю вам, что в память наших добрых отношений навсегда не забывать, что мой энтузиазм на театре горит от вашей искры. Целую. Ваш ученик, Заслуженный артист республики Ларионов".
  
   Е.Т Жихарева.
  
   Эта большая и многогранная русская актриса явилась первой ласточкой, возвестившей начало паломничества многих выдающихся деятелей искусства на гастроли в Эстонию из Советского Союза, в частности к нам, в Нарву.
   Елизавета Тимофеевна Жихарева родилась в 1875 году. Училась драматическому искусству у В.И Немировича-Данченко. Сценическую деятельность начала в Московском Художественном театре, долгое время работала в Московском Малом театре.
   Её называли второй Ермоловой. Она производила необычайное впечатление сильным драматическим темпераментом, эффектными внешними приемами игры. В ней искрилась огромная артистическая сила. Роли, которые она исполняла, освещались страстным пламенем острой. Благородной игры. Совсем не похожая на других актрис, она отличалась самобытностью, порывистой мощью театрального захвата, сценическим колдовством и актерским гипнозом.
   Я видел Жихареву во многих спектаклях, в некоторых участвовал с ней сам и должен сознаться, что она потрясла игрой не только публику, но даже актеров, с ней игравших. Смотреть её на сцене было бесконечным наслаждением. Актеры познавали великие тайны сценического мастерства, зрители. Забывая все окружающее, мысленно переносились ей в мир грез и волшебства.
   В театре "Выйтлея" в Нарве и в летнем театре Усть-Нарвы Елизавета Тимофеевна Жихарева гастролировала в следующих спектаклях: "Неизвестная" - Биссона, "Касатка" - А. Толстого,"Без вины виноватые" и "Последняя жертва" - А. Островского, "Флавия Тессини" - Щепкиной-Куперник, "Мирра Эфрос" - Гольдина, "Идиот" - Достоевского, "Саломея" - Уайльда. В каждой из этих пьес она играла ведущие роли и находила особые, неповторимые краски. С одинаковой силой побеждала мягкостью интонаций и буквально потрясала состоянием трагического пафоса.
  
   --------------------------------------------------""----------------------------------------------
  
   Осенью 1924 года на больших рекламных щитах в городе Тарту появились афиши, сообщающие о предстоящем концерте в театре "Ванемуйне" артистки Московского Малого театра Е. Т. Жихаревой. В программе значились произведения Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Есенина. Блока.
   О Жихаревой я тогда имел весьма смутное представление. В обществе русских студентов нашлись театралы, слышавшие самые лестные отзывы об этой актрисе. Концерт заинтересовал всех и, купив самые дешевые билеты. Мы направились на концерт.
   Огромный зал "Ванемуйне" переполнен. Много студентов. Слышна русская, эстонская, немецкая речь.
   На сцену выходит одетая в темное платье высокая статная Жихарева. Зал встречает её скромными аплодисментами.
  
   Духовной жаждою томим,
   В пустыне жалкой я влачился...
  
   На полутонах, низким, грудным голосом начинает она чтение пушкинского "Пророка". Символикой окрашивается содержание всем знакомого стихотворения. Музыка стиха получает оркестровое звучание, когда артистка с огромной экспрессией заканчивает обращение поэта:
  
   Восстань пророк, и виждь, и внемли,
   Исполнись волею моей.
   И, обходя моря и земли,
   Глаголом жги сердца людей...
  
   Жихарева зажигает сердца покоренных слушателей. Зал взрывается аплодисментами. Молодежь не в состоянии скрыть восторга.
   Чем больше читает Жихарева, - а мы слушаем отрывки из "Евгения Онегина", "Песня о купце Калашникове", прозу Тургенева, - тем внимательнее и сосредоточеннее становится слушатель. Умиротворяющее настроение получает зал при чтении стихов Сергея Есенина. Артистка моментально переключается из одного эмоционального состояния в другое. Её голос буквально поет о безбрежной Руси. Она заставляет видеть и ощущать красоту природы, понимать родные просторы с печалями захудалых деревушек и восторгаться вместе с Есениным березовой Русью:
  
   ... Чтобы сердцем не остыть,
   За березовую Русь
   С нелюбимой помирись.
  
   В заключительной части концерта Жихарева читала знаменитую поэму Блока "Двенадцать".
   Помню, сколько интересных, увлекательных споров и суждений вокруг этого оригинального произведения происходило у нас, молодежи. Какие только доводы не выдвигались в обвинение и в защиту Блока.
   Правонастроенная молодежь, - и такая имелась в нашей среде, - упрекали поэта в том, что он продался большевикам и пошел по стопам Октябрьской революции. Противники подобной доктрины утверждали, что "Двенадцать" нужно рассматривать как неприкрытую сатиру на русскую революцию.
   Ни одна из сторон не смогла расшифровать значение и смысл последнего абзаца поэмы с описанием того, как во главе с двенадцатью шествует "в белом венчике из роз Иисус Христос".
   Нашелся кто-то, вычитавший у литературного критика такое объяснение" "Для Блока, Христос - символ нового и чистого мира, во имя которого герои поэмы творят историческое возмездие!".
   Любопытна запись в дневнике самого Блока: "Сегодня я - гений! Когда я писал "Двенадцать", я слышал грохот рушащегося мира!"...
   Чтение Жихаревой поэмы "Двенадцать" можно было сравнить с работой художника - живописца в ряде иллюстраций отображающего события целой эпохи. Я бы сказал, что это было не чтение, а потрясающий рассказ очевидца революции, всем сердцем перечувствовавшего, что произошло в России. Дрожь пробегала по телу, когда артистка, словно видя перед собой крушение великой империи, вещала:
  
   Ветер, ветер на всем Божьем свете!
  
   Поистине ветер глубокой поэтической правды Блока захлестнул в тот вечер наши молодые сердца, заставил их по-особому биться и задуматься над победной поступью революции.
   Неожиданное, непредвиденное обстоятельство нарушило ход концерта. Жихарева забыла текст одного из стихотворений. В зале наступила напряженная тишина. Артистка стояла на сцене, закрыв глаза и вспоминая текст. Её высокий лоб прорезала глубокая морщина, рука неподвижно застыла в полуподнятом положении. Не знаю, чем бы завершилась эта досадная пауза, если бы с задних рядов не раздался звонкий женский голос:
  
   И опять несется вскачь,
   Летит, кричит, орет лихач...
  
   Жихарева моментально подхватила реплику и, как ни в чем не бывало, продолжала мастерски, образно читать поэму и закончила её под несмолкающие аплодисменты всего зала.
   Чтение поэмы и её актуальность настолько мне понравились, что возвращаясь после концерта, я подумал, - а что если выучить поэму и включить её в свой репертуар для чтения со сцены.
   На следующий день томик Блока с поэмой лежал у меня на столе. Перечитал несколько раз. И каждый раз видел перед глазами Жихареву, слышал её интонации, ощущал её настроение, вспомнил про "несчастный случай" при чтении и пришел к выводу, что ничего удивительного нет, поэма очень большая и лишь непонятно, как такая опытная актриса, как Жихарева, себя не подстраховала.
  
   ----------------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   За своенравный, дерзкий характер, за требовательность исключительных для себя условий в ущерб другим, Жихареву в актерской семье не любили. Старались только не замечать её капризов, лишний раз молчали, чтобы не вызывать вспышку гнева и не осложнять обстановку в труппе. За талант ей много прощали, зато она не прощала и не забывала малейшую обиду, в особенности те, которые исходили от антрепренеров.
   Вспоминаю спектакль "Саломея" Уайльда в театре "Выйтлея". На репетиции попробовали двух суфлеров, но ни один Жихареву не удовлетворил. Предложили мою кандидатуру. По окончании репетиции она поблагодарила меня, сказав, чтобы я сел в суфлерскую будку и на спектакле, внимательно следил за ней, текст подавал только в тот момент, когда она махнет рукой или сделает жест ногой, в остальное время молчал. Такой тактики я придерживался на спектакле. В середине первого акта она, оказавшись возле суфлерской будки, стукнула ногой, что означало: "Пора выдавать текст". Не успев проговорить и четыре фразы, как услышал её шепот:
   - Хватит! Молчите!
   Чувствуя, что она не твердо знает текст, то и дело пропускает отдельные фразы, которые важны по ходу действия, я стал суфлировать, не взирая на то, как она реагирует, нравится ли ей это или нет. По окончании спектакля, Жихарева с остервенением набросилась на меня, обвиняя меня в том, что я сбивал её своими подсказками с текста, что из-за меня возникали пропуски.
   Пришлось молча сносить её обвинения. Спектакль "Саломея" был самым слабым в её гастролях.
  
   ----------------------------------------------""------------------------------------------------
  
   Последние годы театрального творчества Е.Т. Жихаревой проходили в Пушкинском театре (бывший Алесандринский) в Ленинграде. Со званием заслуженной артистки РСФСР Жихарева ушла на пенсию и остаток дней провела в пансионате Дома актера. Умерла она в 1967 году.
  
   Е.М. Гранковская и С.Ф. Сабуров.
  
   Солнечным апрельским утром спешу на вокзал опустить в почтовый вагон очередную корреспонденцию в газету "Последние известия". На перроне встречаю озабоченного антрепренера Зейлера, который то и дело, поглядывая на часы, устремляет свой взор в сторону железнодорожного моста, связывающего Эстонию с Советским Союзом.
   - Собираетесь ехать куда, Эрих Юрьевич?
   - Никуда я не еду. Встречаю поезд из Ленинграда, на котором должен приехать артист Сабуров.
   - А кто это, расскажите.
   - А вы не уходите. Дождемся поезда, встретим Сабурова, сами обо всем расспросите. Возьмете интервью.
   О Сабурове, говоря по честному, я уже слышал, но никогда не видел не только в жизни, но и на сцене. Знал, например, что он в 1896 году совместно с известным актером Горин-Горяновским организовал в Петербурге театр "Фарс". В 1913 году Сабуров становится владельцем петербургского театра "Пассаж", преобразованного в 1925 году в Театр Комедии. Постоянными партнерам на сцене у него были Грановская и Надеждин. Помимо актерства занимался литературной работой, - переводил французские пьесы и осуществлял их постановку в своем театре.
   Подходит поезд. Из последнего вагона выходит только один пассажир. Знакомимся. Симон Федорович Сабуров - среднего возраста мужчина, высокого роста, полный, одет с иголочки. На нем светлый котелок, кофейного цвета демисезонное пальто, коричневые туфли с гетрами бежевого цвета. В правом глазу монокль на черной тесьме/, в руках тросточка с серебряным набалдашником. Первое впечатление. Что это не актер. А иностранный дипломат. Втроем направляемся в гостиницу "Нью-Йорк".
   Зейлера ждут какие-то спешные дела по организации спектакля, поэтому он извиняется и быстро исчезает. Мы остаемся вдвоем. Исподволь начинаю расспрашивать о его планах, куда собирается ехать после того, как сыграет в Нарве переводную французскую пьесу "Хорошо сшитый фрак". В ответ слышу односложные ответы, чувствую, насколько он не разговорчив и пытается больше задавать вопросы мне.
   Получив номер в гостинице, он попросил меня с ним отобедать и показать город. Мы бродили по узким улочкам старого города, вышли на бульвар, полюбовались полноводной Наровой. Зашли в городской музей. К тому времени на афишах появились объявления о предстоящем концерте Сабурова. Встречавшиеся знакомые обращали внимание на незнакомца с моноклем и, видимо, догадывались, с кем я шел.
   Чем больше мы гуляли. Тем доверчивее ко мне относился Симон Федорович.
   - Не обижайтесь на меня, - заговорил он, когда мы остановились у здания ратуши. - стараюсь при встрече с журналистами держать язык за зубами. Так иногда соврут, что приходится краснеть и за них и за себя.
   И тут же поведал, что из Нарвы направится в Таллин, где в антрепризе Проникова сыграет несколько спектаклей, а затем вернется в Ленинград.
   - Летом планирую с Еленой Маврикиевной Грановской приехать на отдых в Усть-Нарву и, заодно, сыграть несколько спектаклей в летнем театре.
   В "Хорошо сшитом фраке" я не играл. По просьбе Сабурова суфлировал. Сидя в суфлерской будке, от души смеялся, глядя на игру Сабурова. Он изображал портного Мельцера, который всю жизнь мечтает стать джентльменом, но из этого ничего не получается, его всюду преследуют неприятности, он все время оказывается в смешных положениях..
   В игре Сабурова я подметил один любопытный штрих актерского мастерства, - с поразительной легкостью он переходил из фарсового состояния в глубоко драматическое состояние. Зритель, только что смеявшийся до-упаду, был готов пролить слезу сочувствия по поводу постоянных неудач Мельцера. Сабуров любил играть остро, с огоньком, применять трюки: неожиданно задернуть ногу, легко подпрыгнуть, хлопнуть себя по колену, заразительно засмеяться, да так, что за ним хохочет весь зал.
   В антракте актеры с любопытством разглядывали фрак Сабурова, выглядевший совершенно новым, сшитым из тончайшего сукна и отличного покроя.
   Этот фрак имел маленькую историю, о которой рассказал сам Сабуров:
   - Впервые Мельцера в "Хорошо сшитом фраке" я сыграл в Петербурге еще до начала Первой мировой войны в театре "Пассаж". Фрак для спектакля мне сшил лучший столичный портной. Я пришел в ужас, когда увидел, как он на мне сидел: буквально как седло на корове. Играть в нем я не мог. Премьеру отложили, потому что я направился в Лондон заказывать себе фрак. И вот он перед вами. Прошло уже боле десяти лет, как я его ношу, а он, видите, как новенький, сшит с большим вкусом, идеально сидит и я вправе о нем сказать одной фразой заглавия пьесы: "Хорошо сшитый фрак".
   Летом Сабуров приехал в Усть-Нарву. От курорта он был в искреннем восторге.
   - Я бывал на многих европейских курортах, - вспоминал Сабуров, - отдыхал в Ницце, Каннах, Биарице, где к услугам дачников комфорт, удобства, шикарная публика. Но, честное слово. Готов сменять виденную мишуру на спокойное пребывание на золотистом песке вашего очаровательного пляжа, бродить в нагретом солнцем и благоухающем сосновом бору, купаться в речке, чувствовать себя непринужденным и по настоящему отдыхать...
   В Усть-Нарве С.Ф. Сабуров сыграл в летнем театре три спектакля: "Хорошо сшитый фрак", французскую комедию "Брачные маски" и водевиль Ленского "Война с тещей".
   Осенью он приехал с Гранковской в Нарву. Артистке в то время было уже 45 лет, но играла она с таким юношеским задором и так непринужденно выглядела на сцене, что смотрелась девочкой. Помогали ей в этом и хорошие внешние данные: невысокий рост, хрупкое, изящное телосложение.
   Следуя завету Станиславского - "шутки шутить дело серьезное" - Елена Маврикиевна Грановская прославилась как блестящая исполнительница ролей изящных светских женщин, иногда пустеньких, иногда задорных и смелых. Играла всегда очень просто, с предвзятой серьезностью и наивностью, в результате получала гротескный сценический образ.
   Нарвитяне увидели Грановскую и Сабурова в "Маленькой шоколаднице", "Хозяйке гостиницы", "Восьмой жены синей бороды".
   Дар перевоплощения, совершенство владения голосом, мастерство ведения диалога, выразительность жеста особенно ярко выразилась у артистки в образе Мирандолины в пьесе Гольдони "Хозяйка гостиницы". Её Мирандолина имела забавный внешний вид, жизнерадостная игра сочеталась с эксцентризмом в поведении, каскадом темпов и боевого ритма.
   В веселом театральном пустячке "Маленькая шоколадка" Грановская как бабочка порхала по сцене, шутила и сердилась, смеялась и плакала, словом, обнаруживала уймищу перемен состояния, а в общем по всему спектаклю разливалось такое веселье, что зрительный зал все три акта тонул в сплошном хохоте.
   Сабуров ревниво оберегал рукописные экземпляры своих переводных пьес, сам их передавал суфлеру на репетициях, на спектаклях, а по их окончании самолично отбирал, боясь, чтобы их не переписали. На репетиции пьесы "Восьмая жена синей бороды" суфлер Кундышев обратил внимание Сабурова, что на спектакле будет трудно суфлировать по экземпляру, в котором оторваны страницы, развалился корешок. Он предложил к вечеру отремонтировать экземпляр пьесы, обещав к спектаклю принести её в полном порядке. Вечером Сабуров получил прошитую и подклеенную пьесу, горячо поблагодарил Кундышева, заплатив ему три кроны.
   И все же Кундышев, как он потом сам мне рассказал, умудрился за пять часов не только привести пьесу в порядок, но и переписать её. Прежде всего, он её расшил. Четыре приглашенные гимназистки переписали каждая по одному акту. После отъезда Сабурова пьеса "Восьмая жена синей бороды" появилась в библиотеке Кундышева и любой театр мог получить её напрокат, конечно за определенную плату.
   Больше Сабуров в Нарву не приезжал. Умер он 28 января 1929 года.
   Е.М. Грановскую я видел спустя много лет в Ленинграде. В 1961 году присутствовал на спектакле французского драматурга А. Жери "Шестой этаж" в Большом драматическом театре им. М.Горького. В роли госпожи Марэ выступала Народная артистка республики Е. М. Грановская. Ей в ту пору было 84 года. Букет роз, который я ей преподнес после спектакля и долгий задушевный разговор, напомнили нам годы нашей молодости в Нарве и Усть-Нарве.
  
   Аркадий Аверченко.
  
   Приезд в Нарву в декабре 1922 года популярного писателя-юмориста Аркадия Тимофеевича Аверченко вызвал, вполне естественно, огромный интерес. Аверченко рано стал печататься в газетах и журналах дореволюционной России. Двадцатилетнем юношей он писал юмористические миниатюры, а в 1908 году, в 26- летнем возрасте, он был приглашен к сотрудничеству в журнал сатиры и юмора "Сатирикон", позднее став его редактором. В революцию эмигрировал, найдя себе пристанище сначала во Франции, в Париже, а затем, с 1922 года в Праге.
   Афиши сообщали, что Аркадий Аверченко дает свой единственный концерт в кинотеатре "Скэтинг" на Вестервальской улице, выступит с чтением своих новых произведений и под его руководством группа актеров сыграет несколько пьесок, сценок и инсценировок писателя.
   Билеты брались нарасхват. Переполненный кинозал устроил Аверченко бурный прием.
   Аверченко вышел на сцену в изящном смокинге, красиво облегавшем его высокую широкоплечую фигуру. Выглядел он молодо, да и неудивительно. При сорока лет от роду, он был в полном расцвете как творческих, так и физических сил. Сквозь стекла пенсне в золотой оправе проглядывали живые, выразительные глаза. В хорошем, бодром настроении, с чуть саркастической улыбкой на лице, он обратился к публике со вступительным словом.
   Никто даже не подозревал, что произошли события, глубоко взволновавшие писателя. Нарвская городская управа решила подзаработать на Аверченко, обложив его увеселительным налогом в размере 40% с валового сбора. Не помогли никакие доводы, что концерт преследует исключительно культурные цели и устраивается без танцев. Отцы города отстояли свою точку зрения: в концерте участвуют не свои деятели культуры и искусства, а приехавшие из-за границы, поэтому они облагаются столь высоким налогом.
   Разговор с публикой завершился такими словами:
   - Какие милые. Заботливые люди в Нарве, в особенности, заседающие в ратуше. Их внимательное к себе отношение я прочувствовал при определении налога на мои выступления. Какая забота! Чтобы легче было возвращаться домой, или, чтобы никто не ограбил, да и мало ли что, вдруг дорогой потеряешь деньги, они отобрали какие-то 40 процентов, какие глупости, кабы 100 процентов, - другое дело!
   Через пару недель в газете "Последние известия" за подписью Аркадия Аверченко появился фельетон под названием "Отцы города Нарвы":
   "Все знают, что я известен своей скромностью. Но вместе с тем не могу удержаться, чтобы не похвастать: есть такой город, который я содержу на свой счет
   Я приезжаю в город, привожу свою труппу, выпускаю афиши, снимаю театр, в день своего вечера играю пьесы, читаю рассказы, получаю за это деньги и потом... все деньги аккуратно вношу нарвским отцам города. На мои деньги эти отцы города благоустраивают мостовые, проводят электричество, исправляют водопровод... и обо всем я должен позаботиться, все оплатить. Хлопотная штука"...
  
   Закончив гастроли в Прибалтике, А.Аверченко вернулся в Прагу. Здесь писатель серьезно заболел. Попытки врачей восстановить его здоровье оказались тщетными. Спустя три года после отъезда из Нарвы, на 44-м году жизни, Аркадий Аверченко скончался.
  
   Е.А. Полевицкая.
  
   "В образе Лизы Калитиной из "Дворянского гнезда" Полевицкая соперничает с Тургеневым. Он написал Лизу, она превратилась в неё. Если бы её мог видеть автор!.. Она не просто хорошая актриса, а интересное явление в искусстве театра", - так писал про Елену Александровну Полевицкую критик и искусствовед, профессор Погодин.
   По мастерству игры Полевицкую можно сравнить с Жихаревой. Обе в совершенстве познали искусство сценического перевоплощения. Если Жихарева овладевала сердцами зрителей неуемной силой трагического пафоса и заставляла своей игрой пребывать его в остром, напряженном состоянии, то Полевицкая шла другой дорогой к сердцу зрителя. Стремилась проникнуть нежностью своих чувств, мягкостью интонаций, лирикой и одухотворенностью переживаний.
   Профессор Варнеке называет Полевицкую "праведницей русской сцены, которая объединяла в себе огромный талант и целую гамму очаровательных красок, которыми рисовала, как большой художник"...
   В справедливости этих слов мы могли убедиться, когда впервые увидели актрису в трех спектаклях на сцене театра "Выйтлея": в пьесе Островского "Последняя жертва", в инсценировке романа Достоевского "Идиот" и в драме Сомина "Возмездие, поставленной мужем Полевицкой, режиссером театра Рейнгардта в Вене - Иваном Федоровичем Шмидтом.
   "Русская Элеонора Дузе", - так называл Полевицкую критик Вронский, которая буквально покоряла театралов своим мастерством.
   Прошло более тридцати лет, как я увидел на сцене Полевицкую и, вероятно, никогда не смогу забыть её Юлию Тугину ("Поздняя жертва" Островского) в спектакле, приезжавшей 17 мая 1937 года на гастроли в Нарву Рижской русской драмы.
   Неотразимой задушевностью и нежным колоритом наполняет артистка образ Юлии, вот почему так близки и понятны становятся страдания этой обманутой женщины. Сердце зрителя сжимается от боли и предчувствия надвигающейся страшной развязки, когда Юлия получает приглашение девицы Ирины Прибытковой посетить свадьбу с Дульчиным, любовником Юлии.
   Этот эпизод в пьесе Полевицкая играет на продолжительных паузах, обыгрывает их без слов с такой силой и сценической правдой, что зрителю становится не по себе и он, затаив дыхание, внимательно следит за движением каждого мускула её лица и ждет, что вот-вот сейчас произойдет катастрофа. Сперва Юлия словно в столбняке, ничего не соображает, двигается как манекен. Проходит минута - другая. Юлия начинает соображать, на лице появляется искривленная улыбка, губы дрожат, глаза затуманиваются первыми слезами, медленно, крупными каплями скользящими по бледному лицу. Состояние глубокого страдания сменяется ужасом и отчаянием. Нервы не выдерживают, горе вырывается наружу. Как зверь в клетке, Юлия мечется по сцене, не зная, что предпринять. Она плачет навзрыд, её душат слезы, наконец истерическое состояние лишает её возможности найти правильное решение. Она в изнеможении опускается на диван...
   Зрители не выдерживают... В зале слышится сморкание, кто-то громко плачет...
   Полевицкая победила...
   Некоторые обстоятельства позволили мне поближе познакомиться с Еленой Александровной Полевицкой, бывать у неё дома. Слушать её художественное чтение с непринужденной компании за чашкой чая.
   Об этом я позволю себе рассказать более подробно. Зимой 1938 года, будучи инструктором внешкольного образования, работал в Скарятине (Принаровье). Занимаясь с молодежью в народном доме, почувствовал недомогание. Горло першило, никак было не откашляться. Обратился к местному врачу, из аптеки выкупил прописанное лекарство, принимал его, но ничего не помогало, состояние с каждым днем ухудшалось и в конце-концов, я потерял голос, не смог вообще говорить. По возвращении в Нарву обратился к специалисту-горловику, который обнаружил в горле на голосовых связках полипы и рекомендовал сделать операцию, которую мне и сделал в больнице Диаконис, старый хирург Гофман.
   После операции пне на продолжительное время пришлось оставаться в Таллине по двум причинам. Ежедневно я обязан был являться в больницу на проверку и прием процедур. Вторая причина заключалась в том, что правление Союза Русских просветительных обществ, в котором я работал инструктором, воспользовавшись пребыванием в Таллине известного режиссера И.Ф. Шмидта, мужа Е.А. Полевицкой, решило организовать для инструкторов курсы по повышению театральной квалификации. Так как в Союзе было только два инструктора: Б.К. Семенов (Печоры) и я, то курсы фактически были устроены для нас двоих.
   Занятия для меня проходили в трудных условиях. После операции в течение двух месяцев мне запрещено было говорить. Если у меня возникали какие-либо вопросы к Ивану Федоровичу, я обращался в письменной форме. Таким же образом отвечал. Работали мы над пьесой Шекспира "Укрощение строптивой".
   Учеба закончилась для нас приятным сюрпризом. Мы были приглашены на чашку чая к супруге И.Ф. Шмидта, Елене Александровне Полевицкой и весь вечер слушали мастерское чтение в её исполнении произведений Пушкина, Фета, Майкова, Есенина. Этот импровизированный литературный вечер Е.А. Полевицкой я запомнил на всю жизнь, как самый дорогой подарок прославленной русской актрисой.
  
   Рижская русская драма.
  
   Почти одновременно с Таллиннским русским театром в столице соседней Латвии Риге организовался Рижский русский драматический театр, считавшийся лучшим русским зарубежным театральным объединением по своему актерскому составу. Труппа постоянно пополнялась деятелями искусства из Парижа, Берлина, Праги, в свое время эмигрировавшими из Советской России, а также советскими гастролерами.
   Рижский русский театр имел такой кадровый состав: Бинчук, Штенгель, Александрова, Мельникова, Чаадаева, Дарьялова, Захарова, Булатов, Яковлев, Юровский, Барабанов, Орлов, Эпштейн, Терехов, Студенцов, Свобода, Астаров и другие. Гастролерами выступали: Полевицкая, Жихарева, Ведринская, Юренева, Грановская, Михаил Чехов, Степан Кузнецов, Певцов, Орленев, Осип Рунич, Максимов, Павлов, Лихачев.
   Слава о Рижском русском театре далеко перешагнула границы Латвии.
   Русская общественность Эстонии совместно с депутатами русской фракции Государственного Собрания возбудили перед правительством ходатайство о разрешении на въезд рижской труппы. Мотивируя это тем. Что приезд в Эстонию Рижского театра имеет огромное культурно-воспитательное значение для стотысячного русского населения республики.
   Хлопоты увенчались успехом. Разрешение было получено. Театру было разрешено выступить не только в Таллине, но в Тарту и в Нарве.
   Спектакли рижан в Нарве проходили как большой праздник русского искусства. Не приходится говорить, как трудно было получить билеты, какой резонанс имели эти выступления в сердцах не только русских жителей, но и эстонцев, немцев, евреев, словом любителей театра всех национальностей. Специально на спектакли приезжали любители-театралы из Иевве, Кохтла-Ярве, Кивиыли, деревень Принаровья и Причудья.
   Как с драгоценной реликвией бережно рижане обходились с русской классикой. Постановки пьес отличались внимательным отношением к эпохе, образам. Костюмам, аксессуарам. Учитывалась каждая мелочь, ничего не ускользало из режиссерского поля зрения.
   Из сокровищницы чеховской драматургии нарвитяне увидели пьесы "Дядя Ваня", "три сестры", "Вишневый сад". В блестящем исполнении прозвучали пьесы Островского "На всякого мудреца довольно простоты", "Без вины виноватые", "Волки и овцы", "Последняя жертва". С потрясающей глубиной раскрывались сложные психологические образы Достоевского в таких произведениях, как "Преступление и наказание", "Идиот".не забывали рижане и пьесы советского репертуара: "Белая гвардия", "Чудак", "Зойкина квартира", "Блоха", "Страх".
   Познакомились с зарубежными драматургами и их пьесами: "Трижды повенчанные" - Никольса, "Биржевик" - Сырлинга, "Секрет счастливого брака" - Эдгинтона.
   И вдруг, как снег среди ясного неба, на голову нарвитян свалилось сообщение, что театр Рижской русской драмы больше в Нарву не приедет по милости Нарвского городского самоуправления, которое на спектакли рижан постановило взимать увеселительный налог в размере 15 процентов с валового сбора.
   Под заголовком: "Налог душит культурное дело" газета "Нарвский листок в № 100 от 5 сентября 1931 года поместила статью, констатируя беспрецедентный факт ущемления культурных интересов русского населения Нарвы. Одновременно автор статьи писал, что в Таллине спектакли Рижской русской драмы освобождены от всяких налогов. Городское самоуправление Тарту, испытывающее финансовые затруднения, постановило временно взимать со спектаклей рижан 7 процентов, пока идет строительство памятника эстонскому писателю. Как только постройка закончится, налог будет снят.
   Шовинистические тенденции, проявленные отцами города Нарвы во время выступления в кинотеатре "Скэтинг" Аркадия Аверченко, уплатившего в казну города 40 процентов валового сбора, русское население не забыло.
   Однако никакие протесты, никакие статьи в печати не помогли. Рижане прекратили гастроли и покинули Нарву.
   По собственной инициативе, не надеясь на поддержку магистрата, скрипач А.В. Кириленко собрал небольшой симфонический оркестр для выступления в Темном саду. Каждый вечер концерты этого оркестра собирали не малое количество слушателей и все без исключения были довольны этими выступлениями. Однако городское самоуправление концерты запретило.
   Газета "Старый русский листок" в № 59 от 30 мая 1931 года в заметке под заголовком "Городская управа против русского режиссера", встала на защиту оркестра и его режиссера Кириленко. Чтобы не быть голословной, газета привела выдержку из официальной бумаги, пришедшей в адрес правления Союза нарвских музыкантов: "...Нарвское городское самоуправление не может согласиться с наличием в оркестре, который играет в Темном саду, русского режиссера А.В. Кириленко и настаивает на том, чтобы дирижером был бы обязательно эстонец"...
  
   Шаляпин, Собинов, Смирнов.
  
   Не успели отгреметь выстрелы войны между молодой Советской Россией и ставшей самостоятельной буржуазной Эстонией, только стала налаживаться экономическая и культурная, еще медленно залечивались раны военных потрясений, как в Нарву пришло сенсационное сообщение: в Таллин с единственным концертом приезжает Федор Иванович Шаляпин. Напрасно нарвитяне лелеяли надежду услышать прославленного певца в Нарве. Не помогли телефонные звонки в концертное бюро. Больше одного концерта импресарио давать не согласился, так как Шаляпин ограничен по времени и его ждут в других, заранее согласованных местах. Кроме того, по словам импресарио, в Нарве нет достаточно вместительного зала, который обеспечил бы высокий сбор.
   Выступление Шаляпина состоялось в концертном зале "Эстония" 12 мая 1920 года. Баснословные цены на билеты не испугали любителей и поклонников певца. Нашлись энтузиасты, рискнувшие поехать из Нарвы в Таллин в надежде всеми правдами и неправдами попасть на концерт. Всех их постигла неудача. Ни за какие деньги достать билеты не удалось.
   Леонид Витальевич Собинов приехал в Нарву после успешных гастролей в Таллине и Тарту зимой 1932 года с единственным концертом. Который состоялся в зале общества "Ильмарине". Пел он простуженным голосом и, не взирая на свой преклонный возраст, а уму уже было 60 лет, очаровал слушателей прелестным пением, покорил несравненным бель-канто.
   С чарующим благородством, с кристальной выразительностью звучали в первом отделении романсы русских композиторов. Шедевры оперного репертуара включала программа второго отделения. Мы слышали оперные арии из опер: "Евгений Онегин", "Искатели жемчуга", "Русалка", "Фауст".
   Арию Ленского: "Куда, куда вы удалились" по настоянию публики. Певец исполнил дважды.
   Через два года мы узнали, что 14 октября 1934 г в возрасте 62 лет Собинов, находясь в Риге, скоропостижно скончался. Тело его было отправлено в Москву
  
   ----------------------------------------------""------------------------------------------------
  
   В истории русского оперного искусства Дмитрий Смирнов занимал достойное, почетное место, как обладатель голоса на редкость красивого, благородного, очень выразительного, гибкого и легкого. Прекрасная дикция. Темперамент, точность музыкальной интерпретации позволяли певцу свободно преодолевать сложные партии своего обширного репертуара.
   Помню в газете "Нарвский листок" я написал несколько строк о Дмитрии Смирнове:
   "Дмитрий Смирнов величина настолько крупная и значительная, что мерить его талант обыкновенными мерками невозможно. Голос Смирнова, обладая поразительной нежностью, не переходящий в жесткость даже при сильнейших фортиссимо, в то же время, ни в малейшей мере не обладает нем налетом сладости, которая почти всегда неизбежна у большинства теноров".
   Приезжал Смирнов в Эстонию в 1926 и 1929 годах вместе со своей женой, певицей Лидией Мальцевой. Во время гастролей в Англии, Мальцева скоропостижно скончалась в Лондоне. Её тело Смирнов привез в Эстонию и похоронил в Печорском монастыре.
   А тридцатых годах Д. Смирнов переехал на жительство в Таллин, часто выступал в опере театра "Эстония", где пел на русском языке, давал концерты по городам Эстонии и выезжал на гастроли за границу.
   Много разговоров вызывал "неравный брак" Смирнова с только что окончившей Таллинскую русскую гимназию дочерью бывшего русского офицера С.Голубева - Т, Голубевой. Жениху в то время было около 60 лет. Во время войны супруги Смирновы жили в Риге. Не дожив до окончания войны, в 1944 году, Дмитрий Смирнов умер.
  
  
   А.Н. Вертинский.
  
   Сложный театральный путь, далеко не усыпанный розами, прошел актер эстрады и кино, поэт, композитор - Александр Николаевич Вертинский.
   Александр Николаевич Вертинский родился 21 марта 1889 года в Киеве. Окончив гимназию, он поступил актером в театр "Алатор" в Москве, а уже в 1915 году переключился на совершенно иной жанр: стал исполнителем собственных песенок в гриме и костюме сценического персонажа "Пьеро". К тому времени относится проба его сил на поприще кино ("Король без венца", "От рабства к воли" и другие картины).
   Гражданская война застала 29-летнего Вертинского на юге России в расположении войск Деникина. Затем начались бесконечные скитания по странам южной Европы, пока, в конце концов, судьба не занесла Вертинского в Париж.
   Создав своеобразный жанр музыкальной новеллы, будучи автором многих исполняемых текстов и музыки к ним, Вертинский нашел свое место в эстраде, - явился исполнителем "песенок Вертинского". С ними он разъезжал по европейским столицам и везде пользовался неизменным успехом, а особенно среди разбросанных по всему свету русских эмигрантов.
   В его репертуаре были стихи Блока, Есенина, Северянина, Ахматовой. В более раннем периоде творчества, стихи менее известных поэтов с присущими чертами декаданса, вроде: "Ваши пальцы пахнут ладаном..." и так далее.
   Не называя себя певцом, Вертинский был очень выразительным исполнителем. Каждая строка незамысловатого текста, исполняемого актером, звучала мягкими музыкальными интонациями, подкрепляемыми пластическими движениями его выразительных рук и прекрасной мимикой лица.
   Популярность Вертинского была столь велика, что его песенки, записанные на граммофонные пластинки, покупались нарасхват.
   Еще совсем молодым в возрасте 35 лет, в 1925 году, Вертинский приезжал в Нарву и выступал с концертами в Нарвском русском общественном собрании.
   В первом отделении Вертинский исполнял свои вещи в костюме "Пьеро" при соответствующем освещении и гриме. После перерыва он появлялся во фраке, изысканный, со светскими манерами, бледный, с гладко приглаженными волосами, острым носом и тонкими губами. При его высоком росте фигура выигрывала благородством движений красивых рук. Длинных тонких пальцев.
   В программе значились вещи первого периода его творчества: "Концерт Саразате", "Джонни", "Минуточка", "Спи мой чиж", "Пани Ирэн", "Пой, моя девочка", "Полукровка", Песенка о моей жене", "Бразильский крейсер". Исполнял много песен и по заказу, не заставляя себя долго просить.
   Прошли годы. Чужбина наложила глубокий отпечаток на все творчество Вертинского, который явно тосковал по Родине и это состояние он выразил в своих новых песенках: "Чужие города", "Иная песня", "Прощальный ужин", "Перед ликом Родины", "Аравийская песня", "Над розовым морем", "В степи молдаванской" и других.
   В годы Великой Отечественной войны, Вертинский с гордостью и восхищением воспевал героизм Советской армии. Эмиграция отвернулась от него, считая, что он продался большевикам.
   В 1943 году Вертинский возвращается на Родину. Он гастролирует по многим городам Советского Союза и везде он желанный гость. Его искусство стало более законченным, признанным народом. По собственным словам он ощущал себя "птицей, что устала петь в чужом краю и вернувшись, вдруг, узнала Родину свою". Стоит отметить, что жена артиста, Лидия Вертинская, была не только прекрасным художником-графиком, но и снялась в нескольких фильмах, а их дочери Марианна и Анастасия Вертинские стали звездами советского кино.
   Умер Александр Николаевич Вертинский в 1957 году на 69 году жизни.
  
   Сестры Анастасия и Мария Веревкины.
  
   Сцена русского клуба заиграла такими цветастыми красками расписных русских сарафанов, что глазам становилось больно от всей пестроты нарядов, в которые вырядились исполнительницы русских народных песен сестры Веревкины, выступавшие в Нарве 28 марта 1928 года.
   Дочери последнего Эстляндского губернатора П.В. Веревкина - Анастасия и Мария Веревкины, став эмигрантами, постоянно жили в столице Литвы Ковно. Обладая приятными голосами, сценическим обаянием, культивируя русские народные песни, сестры Веревкины стали ревностными пропагандистами этого вида искусства в Литве, а затем и в соседних Прибалтийских государствах.
   Успех открыл дорогу сестрам Веревкиным в Западную Европу. Их радушно принимали иностранцы. Не понимая русского языка, они все же с удовольствием их слушали, потому что сердцем ощущали не только грустные мелодии народной русской песни, но и радость, удаль, веселье, заключавшееся в игровых, танцевальных, плясовых напевах.
   С первым своим появлением на сцене сестры Веревкины очаровали публику своими располагающими открытыми лицами с приятной улыбкой и конечно мастерски выполненными по эскизам художника Малявина, народными сарафанами, расписными яркими платками, в которых они выглядели сочными ядреными русскими бабами.
   А уж когда запели, окончательно покорили публику. Широко разливалась песня, не было удержу в её необъятном просторе, гармоничное звучание голосов, высокая техника исполнительского мастерства делали каждую песню глубоко содержательной, осмысленной, близкой сердцу слушателя. Накал концерта достиг своего апогея. Когда Веревкина начали исполнять частушки. Вызовам, крикам "Браво" и "Бис" не было конца.
  
   -------------------------------------------------""------------------------------------------------
  
  - Веревкин Петр Владимирович, - егермейстер, действительный статский советник, эстляндский губернатор, бывший губернатор Ковенский и Виленский.
  - Веревкина Софья Александровна, - урожденная Эллис, жена П.В. Веревкина.
  
   Святогор объединяет молодежь.
  
   В период буржуазной Эстонии русское население Нарвы составляло семь с половиной тысяч человек. Цифра менялась в летние месяца, в зависимости от наличия сезонных работ, когда многие уезжали на заработки на сланцевые, лесные, торфяные разработки, на строительство, батраками в деревни.
   Примерно 20% от этого числа жителей приходилось на молодежь. Получивших законченное среднее образование из них было сравнительно немного, если учесть, что в двух русских гимназиях, городской и эмигрантской, училось около 600 детей. Высшее русское начальное училище представляло неполную среднюю школу. Остальные русские школы имели начальные классы 4 - 6 летнего обучения.
   О высшем образовании в Тартуском университете и в Таллинском Политехническом институте русская молодежь могла только мечтать. Туда попадали сыны и дочери зажиточных родителей - купцов, работодателей, состоявших на государственной службе, служащих фабрик. Платить приходилось за обучение, за практические занятия в лабораториях. Дорого стоили учебники. Отсутствие студенческого общежития вынуждало студентов снимать частные комнаты. Отсутствовали дешевые столовые. Студенты питались в ресторанах или всухомятку.
   Бесперспективным для русской молодежи было окончание средне-учебного заведения. Куда поступать на работу? В государственных, городских учреждениях предпочтение оказывалось эстонской молодежи, а если туда попадал русский, то от него требовалось абсолютное знание эстонского языка.
   Поэтому шли на черную, тяжелую физическую работу, на которую так же не всегда можно было легко устроиться, в особенности в период безработицы, которая обычно начиналась осенью и теряла свою остроту к началу сезонных работ весной.
   Какими общественными интересами жила русская молодежь, каковы были её духовные запросы, чем она увлекалась?
   Пока на территории Эстонии шла война, не приходилось думать об общественной работе, все было подчинено одной цели: выжить с наименьшими потерями. Еще во время существования Северо-западного правительства во главе с Лианозовым, в Нарве появился "Американский дядюшка", некий Райт, которого все называли "мистер Райт". Именовал он себя руководителем американского Союза христианских молодых людей (УМСА), в его распоряжении имелись деньги и соответствующая литература. Позднее, при Советской власти, утверждалось, что под вывеской Союза, Райт занимался шпионской деятельностью и будто бы вербовал среди молодежи агентов для разведки. Но я, находясь в этом Союзе, не замечал, чтобы в этом направлении велась хоть какая-то работа. Например, Райт никогда не обращался ко мне с "гнусными" предложениями заниматься шпионажем или вести подрывную деятельность против Советской власти, которая начиналась за деревней Комаровкой. Прилично владея русским языком, Райт проводил с молодежью беседы религиозно-нравственного содержания, знакомил их с направлениями философов-идеалистов и философов-материалистов, рекомендовал читать классическую литературу, заостряя внимание на Л. Н. Толстом и Ф. М. Достоевском.
   Арендовав на бульваре, в доме наследников Лаврецовых первый этаж для Союза, Райт организовал спортивную секцию и оркестр народных инструментов. Работал при Союзе и Литературно-исторический кружок, который посещал и я.
   Время было трудное, голодное и холодное Многие из нас жили в нетопленных квартирах при свете коптилок. Поэтому молодежь охотно собиралась в это теплое, светлое и уютное помещение. Кроме того, прельщало и еще одно обстоятельство: после окончания занятий накрывались столы и мы все пили сладкое горячее какао с галетами.
   С отъездом мистера Райта из Нарвы, деятельность Союза прекратилась, но стремление заниматься культурно-просветительной работой не угасло. Инициативная группа, в состав которой входили Ф.Лебедев, В.Никифоров, К. Аренсбургер, В. Недошив и я, зарегистрировали Устав Союза русской молодежи г. Нарвы. Во втором доме на Вышгородской улице сняли на втором этаже квартиру из двух комнат и начали действовать. Воспользовались мебелью, музыкальными инструментами, а также двумя кубометрами дров, оставленных Райтом. В одной из комнат, большей по размерам, соорудили сцену, установили скамейки для зрителей и в течение одной недели подготовили концерт. Зрителей пришло много, что обеспечило поступление средств в кассу Союза.
   Поначалу все шло гладко. Молодежь охотно записывалась в члены Союза, занималась в кружках, по субботам и воскресеньям устраивались платные вечеринки, доход с которых окупал расходы на аренду помещения, отопление и освещение. Убирали помещения девушки, парни дежурили и обеспечивали порядок.
   Наши семейные вечера проходили в уютной обстановке. После небольшой концертной программы, для которой я готовил небольшой скетч или пьесу с небольшим количеством действующих лиц (миниатюрная сцена ограничивала возможности) танцы перемежались с играми. Молодежь чувствовала себя непринужденно, никто не скучал, обходились без искусственного подогрева.
   С мая посещаемость упала. Молодежь уезжала на заработки. Не для кого стало устраивать вечера. Финансовые дела Союза закачались, задолжали за квартиру, электроосвещение. Не на что было приобрести дрова.
   Несколько раз приходил домовладелец с требованием уплатить за квартиру. Бесконечные обещания привели к тому, что однажды вечером мы не смогли попасть в помещение. На дверях висел огромный замок. Пошли объясняться к хозяину.
   - Хватит. Задолжали за три месяца. Оплатите, открою, а нет, скатертью дорога...
   - У нас там мебель, инструменты оркестра, книги, игры, - робко заметил я, - разрешите нам их забрать.
   - Оплатите и забирайте. Пока не заплатите за квартиру, ничего не получите!...
   Денег у нас не было и не у кого было искать защиты и поддержки. Так немногим более года просуществовал Союз русской молодежи города Нарвы.
  
   ------------------------------------------------""---------------------------------------------------
  
   Проходя мимо здания Нарвского русского общественного собрания на углу Рыцарской и Кирочной улиц, не раз задумывались, как было бы хорошо молодежи здесь обосноваться: зрительный зал на 250 мест, сцена, буфетное помещение на втором этаже. А на первом две большие смежные комнаты, вечно пустовавшие и пахнувшие сыростью, можно было бы использовать для работы в кружках.
   Нарвское русское общественное собрание было создано усилиями видного деятеля Нарвы, историком В.П. Петровым и бывшим городским головой А.И Свинкиным. Никакой просветительной работы это общество не вело. Его члены, люди преклонного возраста, зажиточные, собственники предприятий, домовладельцы, проводили свой досуг за карточной и биллиардной игрой, а потом перебирались в буфет и кутили там до утра. Совет старшин собрания в редких случаях использовал зал для собственных закрытых мероприятий, а чаще всего предоставлял в аренду для благотворительных учреждений и посторонним организациям.
   Казалось, кому, как не Совету старшин русского собрания,- думала наша молодежь, - призванному руководить в городе полезными русскими делами, приютить у себя русскую молодежь, помочь им с стремлении заняться разумным отдыхом, тем более, что места здесь достаточно для всех...
   Однако, одно только напоминание об общественном долге приводило членов Совета старшин в раздражение:
   - К чему нам такая обуза, - рассуждали почтенные по возрасту, но не далекие по уму покровители азартных игр, - лишнее беспокойство. Шум, суета. Нет, нам это не удобно.
   Весной 1927 года, на одном из танцевальных вечеров в Нарвском русском общественном собрании в фойе сидела небольшая компания молодежи из бывших учредителей Союза русской молодежи города Нарвы. Здесь были П. Аксенов, А. Фомин, М. Егоров, В. Никифоров и я. Разговор вертелся вокруг злободневной на этот момент темы: что предпринять, чтобы собрать воедино нашу русскую молодежь, чем её занять и самое главное, где бы она могла найти приют, не опасаясь из-за финансовых затруднений оказаться на улице. Беседа нас настолько увлекла, что мы забыли о танцах и предлагали варианты, один фантастичнее другого, привлекая внимание веселящейся молодежи. Подходившие вливались в полемику. Всех заинтересовала тема, равнодушных не было, каждый вносил полезные предложения. Наконец подтянулись и более старшие "коллеги", члены русского собрания, от которых в немалой степени зависело наше будущее. Это были члены Нарвского русского общественного собрания: художник К. Коровайков, директор русской гимназии Б. Давиденков, П. Леонов и еще кто-то, сейчас не помню. Эти трое впоследствии стали во главе нашего молодежного объединения, о котором пойдет речь ниже.
   А началось все с того, что Коровайков спросил:
   - А как вы смотрите на то, что здание Нарвского русского общественного собрания станет одновременно домом спорта и культуры нарвской русской молодежи?
   С нашей стороны возражений не было и мы с энтузиазмом начали решать практический вопрос: с какой стороны начинать действовать, каким образом обрабатывать Совет старшин.
   Тут же набросали проект коллективного письма-обращения в Совет и между собой распределили, кто персонально будет обращаться к членам Совета. На мою долю выпала задача "обработать" председателя Совета старшин. Нарвского богатея Сергея Андреевича Байкова, владельца песочного карьера, директора Нарвского общества взаимного кредита.
   Принял меня Байков вежливо, внимательно прочел наше коллективное обращение, выслушал доводы, но уклонился дать какое-либо обещание, информировав, что решение будет принимать Совет старейшин, а может быть и общее собрание.
   Такие же результаты были получены в ходе визитов и к остальным членам Совета, никто не рискнул дать хоть незначительные обещания из боязни "как бы чего не вышло".
   К нашему общему делу мы подключили и прессу. Газета "Старый русский листок" отмечала в своей передовой статье, что "...давно пора обратить внимание на разумное желание русской молодежи организовать спортивно-просветительное общество и дать ей приют в стенах Нарвского русского общественного собрания"...
   Все лето 1927 года продолжались переговоры, завершившиеся решением Совета старейшин предоставить молодежи для кружковой работы две пустовавшие комнаты на первом этаже здания, а пользоваться залом и сценой на общих основаниях, то есть за плату.
   Памятной датой для нарвской русской молодежи явилось воскресенье 13 октября 1927 года. До отказа переполненный зал Нарвского русского общественного собрания гудел задорными голосами горячей молодежи, решавшей в этот день свою судьбу. Председательствовал П.П. Аксенов, я был секретарем. В ораторах недостатка не было. Говорили подолгу, с азартом, так, что зал не раз оглашался дружными продолжительными аплодисментами, На предложение организовать в Нарве русское спортивно-просветительное общество более двухсот молодых рук взметнулось кверху.
   Избрали правление вновь организованного общества. Должности в правлении распределились следующим образом:
   П.П. Аксенов - председатель,
   С.В. Рацевич - секретарь,
   Г.Т. Лебедев - зам секретаря,
   К.М. Каравайков - казначей,
   Б.В. Христофоров - зам казначея,
   П.Н. Леонов - зав. хозяйством,
   В.О. Жгун - библиотекарь,
   В последующие годы в правление входили так же И.П. Корсаков, С.Д. Кленский, Ф.Т. Лебедев, Б.А. Давиденков, А.М. Фомин, Н.К. Надпорожский, Л.А. Грюнбаум, М.Н. Егоров, В.И. Зимин, М.Н. Баранов, К. Лукьянов.
   Секции возглавляли:
   Б.В. Христофоров - драматическую,
   С.В. Рацевич - литературную,
   П.Н. Леонов - спортивную,
   В.О. Жгун - шахматную.
   В скором времени молодое общество, получившее наименование героя русских былин, великана-богатыря Святогора, стало самостоятельной юридической единицей, зарегистрировало собственный устав.
   Былинному Святогору, символу силы духа и мощи был дан в руки горящий факел просвещения для русской молодежи города Нарвы, - таким выглядел святогоровский значок, который мы все носили. Присвоение обществу имени Святогора происходило в торжественной обстановке. "Наша задача, - говорилось тогда на собрании, - создание и воспитание гармонически развитой личности, укрепление духа и тела человека. Люди высокой умственной культуры, но хилые и слабые, не люди нового века. И, наоборот, люди стальных мышц и здоровья, но ограниченного умственного кругозора, тоже далеко не идеал человека".
   За первую неделю организации, в общество вступило 260 человек. Больше всего желающих было заниматься в спортивной секции. Молодежь интересовалась французской борьбой (рук. К. Лукьянов), пин-понгом (рук. М Егоров), шахматами (рук. В.Жгун). записывались в футбольную команду, интересовались легкой атлетикой.
   Руководитель драматической секции Б.В. Христофоров обратился в правление с просьбой привлечь к занятиям с любителями драматического искусства дополнительно двух руководителей-режиссеров, чтобы охватить работой всех 70 человек, вступивших в секцию. В помощь Христофорову назначили В.И. Римского и меня. Между собой мы договорились об очередности постановок на сцене Нарвского русского общественного собрания.
  
   ----------------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   Многолюдно проходили литературные четверги. Молодежь единодушно высказывалась за ознакомление в первую очередь с советской литературой. Книги советских авторов, в ограниченном количестве поступавшие в Нарвскую городскую русскую библиотеку, удавалось получать с большим трудом по очереди и предварительной записи. Для "Святогора" книги выдавались вне очереди. Литературные новинки читались и обсуждались на секционных занятиях. Читали вслух произведения прозаиков Леонова, Пильняка, Лидина, Малашкина, Замятина, поэтов Маяковского, Блока, Есенина. Молодежь интересовало все, происходившее в Советском Союзе, жизнь города и деревни, коллективизация, промышленный подъем, развитие науки и техники, быт, охват всего населения обязательной учебой и многое другое.
   Новая жизнь "за проволокой" служила темой самых оживленных дискуссий. Спорили до исступления, со свойственной молодежи азартом, а когда литературные произведения служили материалом для литературных судов, "четверги" затягивались далеко заполночь.
   Как говорится, под занавес, любили послушать советских юмористов Михаила Зощенко, Пантелеймона Романова. Среди нас находились и противники советского юмора, утверждавшие, что он груб и неэтичен. Возражавшие ссылались на Горького, высоко ценившего юмор Зощенко:
   - Хорош Зощенко! Очень хорош!
   А в одном из своих писем Горького Зощенко читаем: "... А юмор ваш ценю высоко. Своеобразие его для меня, да и для множества грамотных людей, бесспорно, так же как бесспорна и его "социальная педагогика..."
   О литературных "четвергах" заговорили по городу. Среди, с позволения сказать, критиков, нашлись и такие, что не могли простить молодежи увлечение советской литературой.
   За анонимной подписью "педагог" в № 1 (625) газеты "Старый нарвский листок", появилось письмо в редакцию такого содержания:
   "...Невольно приходится сожалеть о том, что литературный кружок "Святогора" взял нездоровый уклон влево. Кружок, под чьим-то влиянием, стал увлекаться разбором произведений советских авторов. Ярым сторонникам советской литературы стоит заметить, что как бы они не пытались усмотреть только положительные качества в изучении советской литературы, она бесспорно насыщена отвратительной большевистской агиткой... Странно лишь, что руководители литературного кружка сами не видят всего того вреда, который, вольно или невольно, наносят нашей, слава Богу, пока национально настроенной русской молодежи..."
   Письмо вызвало соответствующий резонанс в Совете старшин Нарвского русского общественного собрания. Руководителям "Святогора" доли понять, что если занятия в литературном кружке пойдут и дальше в таком направлении, то Совет старшин вмешается в это дело и пресечет в стенах собрания пропаганду коммунистических идей.
  
   ------------------------------------------------""-------------------------------------------------
  
   В качестве разумного досуга и источника доходов являлись святогорские "воскресники", проводившиеся в зале собрания не только для молодежи, но и для более взрослого населения города. Как и всякое начало, "воскресники", проводившиеся по воскресеньям с 5 до 7 вечера для всех желающих, не блистали оригинальностью и глубиной содержания. Устроители еще сами отчетливо не представляли, в какую форму их облечь, что надо предпринять, чтобы они носили характер развлечения и вместе с тем преследовали воспитательное значение. Сперва мы посвящали "воскресники" какой-либо знаменательной дате, к примеру: освобождение крестьян от крепостной зависимости (1861 год). Приглашался лектор и по окончании получасовой беседы, проводилась концертная программа, в которую включались произвольные номера, мало имевшие отношения к самой лекции.
   Хорошо помню первый "воскресник" 27 октября 1927 года. Повидимому тяга к такому культурному мероприятию была столь велика, что благодаря открытому доступу публики, платившей по желанию, кто сколько может, наружные двери русского общественного собрания пришлось закрыть, так как зал был заполнен полностью. И каждое воскресенье эта картина повторялась. Пришлось пускать по билетам, предварительно продававшимся по самой минимальной цене. Но публика, охотно посещавшая наши "воскресники" настаивала, чтобы их пропускали без пропуска каждое воскресенье.
   Предварительное обсуждение каждой программы в отдельности, её согласование с темой "воскресника", придавали выступлениям тематический характер. Присутствуя на "воскреснике", посвященном П. И. Чайковскому, публика слушала инструментальные произведения композитора, его романсы, оперные арии. Большим разнообразием литературного материала был насыщен вечер памяти Некрасова.
   Со сцены "Святогора" зазвучала классическая речь Пушкина, Гоголя, Островского, Чехова, Льва Толстого, Алексея Толстого, а также современных русских, зарубежных и советских писателей.
   Требования зрителей от "воскресника" к "воскреснику" росли. Их уже не удовлетворяли концертные программы, небольшие миниатюры, малосодержательные водевили. Появилась тяга к большим сценическим формам, выражалось пожелание видеть много актовые драматические произведения.
   За время существования "Святогора" в стенах Нарвского русского общественного собрания было проведено девяносто девять "воскресников", постановку которых осуществляли три режиссера: Б.В. Христофоров, В.И. Римский и я. Не ограничиваясь режиссерской работой, мы сами принимали участие в спектаклях в качестве актеров, как в собственных постановках, так и у других режиссеров.
   Из классического репертуара на "воскресниках" были поставлены: Чехова - "Дядя Ваня", "Юбилей", "Предложение", "Трагик поневоле" и несколько инсценировок рассказов писателя; Островского - "Бедность не порок", "Не так живи, как хочется", "Свои люди- сочтемся", "Не все коту масленица", "На бойком месте", "Не было ни гроша, да вдруг алтын", "Лес"; Льва Толстого - "От ней все качества"; Алексея Толстого - "Нечистая сила", "Кукушкины слезы"; Найденова - "Дети Ванюшина".
   Десятки пьес сыграли других авторов: Мясницкого - "Ни минуты покоя"; Сабурова - "Домик на Монмартре", "Дорога в ад"; Ренникова - "Беженцы всех стран"; Брандова - "Тетка Чарлея"; Кадельберга - "Темное пятно"; Глясса - "Поташ и перламутр"; Туношенского - "Зарница"; Ге - "Кухня ведьмы"; Сомова- "Золотая рыбка"; Трефилова - "Деньги"; С.Белой "Безработные"; Паньоля - "Честный жулик"; Катаева - "Квадратура круга"; Чирикова - "Во дворе, во флигеле"; Зощенко - "Уважаемый товарищ"; Лисенко-Коныча - "Живые покойники" и другие.
   Существовавший при "Святогоре" дамский кружок, в ведении которого входило проведение лотерей, выставок, предварительная продажа билетов, приготовление буфета, организация чаепитий и так далее, решил собственными силами провести дамский "воскресник". Обратились ко мне с просьбой подыскать соответствующую пьесу, в которой заняты были бы только женщины.
   - Помилуйте, милые дамы, - с улыбкой ответил я, - насколько мне известно, таких пьес нет.
   - Нет, нет, - категорически заявили дамы, - мужчины из нашего спектакля должны быть исключены. Мы не желаем играть с ними!
   Пришлось покопаться в городской библиотеке и с большим трудом, совершенно случайно я обнаружил пьесу Сомова "Рассеянность" с 14 исполнителями, одними женщинами. Не могу конкретно вспомнить её содержание, припоминаю только, что большинство действующих лиц по ходу действия говорят о мужчинах, тоскуют, ревнуют, страдают о них, что естественно вызывает веселое оживление у зрителей.
   После спектакля, для ограниченного круга гостей, состоявшего из руководителей "Святогора", дамы организовали чайный стол и к нему пригласили меня, как режиссера спектакля. Не обошлось без речей, самовосхваления, подчеркивания, что не всегда участие мужчин обязательно, можно обойтись и без них. В душе я посмеялся и решил их все же подкусить:
   - Милые дамы! - начал я, решив для начала подсластить горькую пилюлю, которую хотел им преподнести, - надо отдать вам должное. Вы прекрасно организовали "воскресник", зрители тепло встретили ваше выступление и в пьесе и в концертной программе. Порядок в зале поддерживался образцово и касса сработала неплохо. Словом, все остались очень довольны и высказывали пожелания еще раз присутствовать на подобном "воскреснике". Но есть одно маленькое "но", на которое хотелось бы обратить ваше благосклонное дамское внимание. Я, например, не совсем согласен с вашим утверждением, что участие мужчин в дамском "воскреснике" не обязательно и вы можете обойтись без них, что сегодня и подтвердили. Как вы не стремились, мужчины были около вас, они оказались для вас необходимы.
   Словно в пчелином улье загудели десятки женских голосов с явным намерением выступить против.
   - Это не правда, мы все сделали сами!
   - Мужчин на сцене не было!
   - Да здравствует женская эмансипация!
   Терпеливо подождав, пока реплики смолкнут, я закончил свое обращение к дамам такими словами:
   - "Друзья! К чему весь этот спор!?" - начал я словами известной басни Крылова, - будьте до конца принципиальными. Здесь за столом сидит наш уважаемый аккомпаниатор Сергей Дмитриевич Кленский. Он провел за роялем всю концертную программу. Вы не станете возражать, что Сергей Дмитриевич все-таки мужчина? А ваш покорный слуга, я имею ввиду себя, готовил спектакль. В некотором роде и я принадлежу к мужскому роду.
   Дальше за столом раздался дружный смех и возражений не последовало.
  
   Никифоров-Волгин.
  
  
   0x01 graphic
  
   После спектакля Никифорова-Волгина - "Ваня и Маша".
   Никифоров-Волгин в первом ряду слева.
  
  
   Учитывая пожелания родителей не забывать развлечениями детвору, "Святогор" в зимний период давал детские утренники, ставил русские сказки Лукашевича - "Победила", Шварца - "Красная шапочка", Никифорова-Волгина - "Ваня и Маша".
   На авторе последней сказки хочется остановиться подробнее. В продолжении более двадцати лет нас связывала дружба и совместная журналистская работа.
   Василий Акимович Никифоров родился в 1901 году в селе Кимрах на Валге, в семье потомственного сапожника, страдавшего запоями. После революции 1917 года семья Никифоровых с четырьмя детьми приехала в Нарву. Мать была единственной кормилицей семьи, тяжело занимаясь стиркой чужого белья. Жили они в холодной мансарде дома Гугиной на Рыцарской улице. Мать была воспитана в религиозном духе, который передала и своим детям. У Васи с раннего возраста пробудились желания к познанию окружающего мира, всепоглощающая любовь к книгам и чтению. Шесть классов начальной школы послужили для него трамплином к дальнейшей учебе. Для учебы в гимназии денег не было, пришлось идти работать. Учиться приходилось дома, сдавать экзамены экстерном. Не раз пьяный отец шпандырем избивал сына, когда заставал его ночами сидящим за книгами, чтобы не тратил керосин на лампу. Вася увлекался логикой, философией, историей, но больше всего любил русских классиков: Лескова, Достоевского, Чехова. Знал он их отлично, мог на память процитировать многие отрывки из их произведений.
   Немногие знали, что В. Никифоров не лишен авторского дарования, пишет небольшие рассказы, зарисовки с натуры, маленькие фельетоны. Его первые литературные произведения грешили подражательством Глебу Успенскому, но позднее стали более зрелыми, самостоятельными и оригинальными. Их отличала образность языка Лескова, мягкость и лирика Чехова, религиозный мистицизм Достоевского.
   Печататься Никифоров начал рано, в основном на страницах нарвских газет, помещая фельетоны на злобу дня, миниатюрные рассказы.
   Устроиться на работу псаломщиком в Спасо-Преображенский собор ему помогло знание православного богослужения и высокий голос с отчетливой выразительной дикцией. Пребывание в церковных кулуарах позволило ему, очень наблюдательному и всем интересующемуся, слышать и видеть церковную жизнь в двух аспектах: внешнюю, показную, построенном на молитвенном благоговении, тишайшем смирении, отрешенную от мирских сует и внутреннюю - закулисную, приоткрывающую завесу на неприглядную картину человеческих пороков: пьянство, стяжательство, фарисейство, лицемерие не только среди духовенства, но и тех, кто аккуратно приходил в храм молиться, а за церковной оградой вели себя далеко не подобающим образом.
   Задолго до начала богослужения, Никифоров забирался в укромный уголок церковной сторожки, вооружался блокнотом и карандашом и записывал о чем говорили между собой богомолки и случайно заходившие погреться, а заодно и посплетничать. Острые словечки, остроумные замечания позднее оказывались в его произведениях.
   Однажды у автора появилась новая подпись - В.А. Никифоров-Волгин. Тверские истоки великой русской реки хорошо запомнились тогда еще мальчику и теперь стали составной частью его литературной фамилии, которая стала появляться на страницах русских журналов "Гамаюн", "Витязь", "Старое и новое", "Полевые цветы" выходивших в Таллине и Риге. За рассказ "Золотая чаша" на литературном конкурсе в Таллине автор получил первую премию. Высокой награды удостоился он в тридцатых годах на конкурсе, организованном редакцией литературного журнала "Иллюстрированная Россия" в Париже среди молодых русских зарубежных писателей за рассказ "Архиерей", удостоенный второй премией.
   Весной 1926 года Василий доверительно сообщил мне, что написал драматический этюд под названием "Безумие", просит его послушать и, если после совместного обсуждения, мы найдем его подходящим для постановки, то не смогу ли я сыграть этот этюд на сцене, так как в нем всего лишь одно действующее лицо. В этюде, рассчитанном на 45 минут сценического действия, рассказывалось о судьбе офицера русской армии, потерявшего родину, семью, здоровье, оказавшегося в психиатрической больнице. По своему характеру произведение напоминало рассказ Гоголя "Сумасшедший" и в какой-то степени "Записки сумасшедшего" Апухтина. Читал автор с большой экспрессией, по актерски ярко и выразительно. В чтении этюд производил сильное впечатление и я подумал, что он сможет захватить зрителя, прочитанный со сцены.
   Делясь мыслями об особенностях литературного произведения, я сказал, что в нем немало достоевщины и моментами кажется, что герой напоминает Раскольникова. Нагромождение страданий и ужасов придает этюду гнетущее впечатление. Все три четверти часа зритель пребывает в тяжелом подавленном состоянии. С моими замечаниями автор согласился и, темнее менее, отказался смягчить отдельные места и тем более изменить.
   Сыграть героя этюда, Измаилова, я, конечно, согласился. Слишком заманчиво было в неполные 25 лет показаться на сцене в такой психологической роли, о которой может только мечтать даже опытный актер. Первым делом я выучил текст наизусть. Репетировал почти каждый день в присутствии Василия, согласовывал с ним мизансцены, вместе решали детали постановки: декорации, костюм, что должно быть на сцене. Сразу же по окончании репетиции вместе обсуждали её ход, вносили коррективы и исправления. Не обходилось без горячих споров. Один раз даже поругались, но когда остыли, пришли к общему знаменателю и продолжили интересную работу.
   12 февраля 1928 года на очередном "воскреснике" показали премьеру под названием "Безумие Измаилова". Действие происходит в палате психиатрической больницы и завершается эффектным финалом: гаснет свет, открывается второй занавес, на котором дивная панорама Московского Кремля, слышится отдаленное пение, заглушаемое колокольным перезвоном. Измайлов на коленях молится и в умилении простирает руки в сторону собора Василия Блаженного.
   С затаенным вниманием, прерываемым иногда всхлипыванием и плачем, слушал зал печальную повесть русского офицера, завершающего свой жизненный путь в стенах сумасшедшего дома.
   После показа автора несколько раз вызывали на сцену. Газета "Старый Нарвский листок" в № 15 от 21 февраля 1928 писала:
   "...Безумие В. Волгина - полная чаша страданий, которую бережно, без натяжки, страдальчески красиво передал зрителям С. Рацевич. Это не только талантливость артиста, а нечто такое, что дается немногим избранным..."
   На этом Василий не поставил точку. Он решил свой драматический этюд превратить в двухактную пьесу с эпилогом, рассказав, как протекала жизнь Измаилова в России, окруженного любящей семьей. Какие потрясения ему пришлось пережить в период двух революций и как он, в конце-концов, потерявший родных и близких, очутился на чужбине. Голодный, больной и безработный Измайлов скитается по ночлежкам и трущобам. Все от него отворачиваются. Никому нет дела до таких, как он, они на каждом углу, презираемые богачами Запада, в состоянии бреда, когда-то блестящий гвардейский офицер, которого едва прикрывают лохмотья, во весь голос взывает к справедливости, человеколюбии к русским изгнанникам. Сыгранный ранее этюд венчал пьесу.
   Никифоров-Волгин предложил мне снова взяться за роль Измайлова, на этот раз значительно расширенную. Договорились, что спектакль под названием "Безумие Измайлова" пройдет в мой бенефис (театральные именины) 19 января 1929 года. Участвовать в спектакле я пригласил актеров Нарвского русского театра: А.М. Скаржинскую, Е.А.Люсину, А.А.Гагарина, Н.В. Белгородского, а также ведущих любителей из театрального коллектива "Святогора".
   Как показалось мне и многим актерам, участвовавшим в постановке, пьеса грешила многими недостатками: в ней мало было действия, утомляли длинные монологи. Натурализм в обрисовке героев мешал сценическому восприятию пьесы и, вообще, спектакль получился сырым, не доработанным. Спектакль прошел не хорошо и не плохо, но не затронул чувств, как это было в этюде.
   Изредка В.Никифоров Волгин пробовал силу своего пера в критических статьях на литературные темы, давал обзор книжных новинок, писал о местных литераторах и поэтах. Не раз редакция поручала ему писать рецензии на концерты и спектакли. Об одной конфузной рецензии не могу умолчать.
   В Нарвском русском театре ставили пьесу Островского "Без вины виноватые". Никифоров должен был дать рецензию на этот спектакль, но засиделся в чьих-то гостях, на спектакль не пошел, а решил написать рецензию дома, благо программка с фамилиями актеров у него была на руках. Написав рецензию, он её сдал в номер и пошел спокойно спать.
   На следующий день газета ушла в продажу с этой рецензией. Неожиданно часов в 10 раздался телефонный звонок.
   - Пригласите, пожалуйста, к телефону редактора Бориса Ивановича Грюнталя.
   - Я вас слушаю, - поднял трубку Грюнталь.
   - Вас беспокоит режиссер Нарвского русского театра Чарский. Здравствуйте Борис Иванович! Премного благодарен за обстоятельную рецензию о пьесе "Без вины виноватые".
   - Всегда рады вам послужить! - ответил ничего не подозревающий редактор, который не почувствовал иронии в голосе режиссера.
   - Мы прочли с удовольствием и с удивлением... - продолжал невозмутимым тоном Чарский, - Ведь спектакля же не было. Его отменили по болезни исполнителя роли Дудукина Бориса Христофорова, о котором рецензент написал, что он отлично воплотился в образ русского купца-мецената...
   В редакции воцарилось молчание, все ждали реакции Грюнталя. Положив трубку, он гневно потребовал хоть из-под земли выкопать Никифорова. Но Василия не было три дня и когда он появился, нет надобности говорить, какой шумный разговор произошел между ним и редактором. Но это уже было не то, что могло произойти сразу же после разговора с Чарским, поэтому остроумный издатель Нилендер не преминул отпустить по адресу Никифорова злую шутку:
   - А все-таки Вася Волгин не может про себя сказать, что он без вины виноватый!
  
   ------------------------------------------------""--------------------------------------------------
  
   Наибольшего расцвета деятельность общества "Святогор" достигла в период 1928-1932 годов, имея в своем составе около 250 членов. Из-за расширяющейся работы помещения Нарвского русского общественного собрания стали тесными. Стали возникать споры относительно очередности использования помещений для кружковой работы. В наиболее привилегированном положении находились артисты. Имевшие в своем распоряжении сцену и гримерные помещения, где проводились занятия. Основной костяк святогоровских артистов составляли: Евгения Вережникова, Клавдия Галактионова, Зинаида Витковская, Зоя Шейко, Василий Зимин, Владислав Дембовский, Борис Круглов, Анатолий Дурдиневский. Они выросли на святогорской сцене, актерски возмужали, играли профессионально, уверенные в себе и своих силах. С ними делили успех исполнители меньших ролей: Вера Яблонская, Александра Ворончихина, сестры Ольга и Люка Кюн, Анна Горшанова, Ирина Лкебедева, Галина Зигон, Елена Иванова, Таисия Аксенова, Тамара Лютова, Евгения Вералева, Юлия Мамонтова. Аннета Вереха, Зинаида Петрова, Федор Лебедев, Михаил Баранов, Александр Михайлов, Константин Кузьмин, Константин Лукьянов. Василий Петров, Роман Румянцев, Григорий Лебедев, Георгий Филиппов, Николай Чупулин и другие.
   Некоторые из наиболее одаренных - Е. Вережникова, В. Зимин, В. Дембовский, К. Кузьмин, А. Михайлов, К Лукьянов, поступили в нарвский русский театр, в который суфлером была принята З. Петрова.
   Надо отдать должное как руководителям, так и рядовым членам этой популярной в свое время организации в Нарве. За десять лет своего существования "Святогор" снискал среди молодежи огромную популярность, Русская печать не скупилась, на хвалебные отзывы, призывая молодежь в других городах следовать примеру "Святогора" объединяться в культурно-просветительной работе, отдавать себя целиком этому движению.
   По "Святогору" равнялись многие молодежные организации, стараясь брать пример в методике работы, приезжали знакомиться с деятельностью кружков, руководителями и рядовыми членами общества.
   И вдруг, случилось непонятное. Из "Святогора" один за другим стали уходить руководители, наиболее активные его деятели. Внутренние неурядицы. Подсиживание, интриги, борьба за власть сразу же отразились на деятельности организации в целом. Вдобавок примешивались нездоровые политические течения. Совет старшин занял непримиримую позицию к левонастроенным элементам "Святогора", которые открыто выступали против консервативно настроенного русского общества. Дошло до того, что правлению "Святогора" предложили очистить помещение Нарвского русского общественного собрания.
   "Святогор" переехал на бульвар в дом наследников Лаврецовых, где в свое время занимался Христианский союз русской молодежи. Возглавлявшийся американцем Райтом. Вскоре квартиру сменили на дом Портена на Рыцарской улице. Последним пристанищем общества была небольшая квартира в доме Журавлева на Вышгородской улице.
   11 января 1937 года в № 3/1649/ газеты "Старый Нарвский листок" появилась заметка с броским печальным заглавием "Конец Святогора":
   "... По городу расклеены объявления о судебном аукционе имущества "Святогора". В продолжении последних месяцев, когда "Святогор" агонизировал и в нем ничего не делалось, его руководители возвещали, что де в "Святогоре" все благополучно. Неумение руководить, уход лучших людей привели к тому, что в нем осталась кучка членов (около 20-ти человек). Имя славного былинного богатыря посрамлено..."
  
   Хорошие примеры находят последователей.
  
   Десятилетнее существование в Нарве спортивно-просветительного общества "Святогор" оставило заметный след в жизни русского общества и имело принципиальное значение в деятельности других русских молодежных организаций не только города, но и деревни.
   Своей полезной, разносторонней просветительской работой "Святогор" декларировал, что без передовых взглядов и идей, при отсутствии стремления эволюционизировать культурную работу с массами, консерватизм старых общественных деятелей никогда не удасться изжить. Такая, с позволения сказать, общественная жизнь будет топтаться на одном месте и её окончательно захлестнет косность и скука.
   "Святогору" не хватило "пороху в пороховницах". Взяв отличный старт, организация не смогла в силу многих причин вести трудную борьбу в преодолении общественных барьеров. Быть может, найди она поддержку старших, такого конца не последовало бы. В самам деле, старшие общественники с первых же дней существования организации заняли позицию сторонних наблюдателей: дескать, посмотрим, что из этого выйдет, а когда убедились, что дело пошло налад, стали выискивать у непослушных молодых людей крамолу и политику, обвинять в разных грехах, охаивать и осмеивать "зеленых" общественников.
   В то же время, если "Святогору" не удалось жить долго, то его полезные и хорошие примеры нашли своих последователей.
   Совместными усилиями русской общественности города и деревни "Святогор" организовывал в Нарве несколько лет подряд "Дни русской песни", которые, в конце концов, вылились в форму Русского певческого праздника, отмеченного в Нарве в 1937 году.
   Огромное общественно-культурное значение имели краевые съезды общественных русских деятелей Нарвы и Принаровья, созывавшиеся по идее "Святогора" по вопросам поднятия экономической и культурной жизни русской деревни и оказание ей помощи со стороны города. Святогорцы постоянно выезжали поодиночке и группами в деревни для организации на местах "Дней русского просвещения", читали лекции, налаживали работу Народных домов. В свою очередь из деревень в Нарву на святогорские семинары для обмена опытом и просто в гости приезжали деревенские активисты.
  
   0x01 graphic
  

15-ти летний юбилей сценической деятельности артистов театра

А.М. Скаржинской и А.А. Гарина 5.11.1935 г. Постановка спектакля

"Мадам Сен-Жен" Сарду. А.М. Скаржинская в роли Сен-Жен

А.А. Гарин в роли Наполеона

  
   Пример деятельности "Святогора" принял Народный дом Суконной и Льнопрядильной мануфактур. Неизменные танцульки сменились культурно-просветительными вечерами. Рабочие обеих фабрик, как на "воскресниках" "Святогора", каждое воскресенье к пяти часам собирались в Народный дом послушать популярную лекцию на медицинскую, общественно-политическую, литературную темы. А по её окончании остаться на концерте или спектакле. Из состава любителей театральной деятельности артист Нарвского русского театра Александр Александрович Гагарин вместе с женой, тоже артисткой театра Александрой Михаиловной Скаржинской, организовали театральный коллектив, которому под силу оказались такие пьесы, как: "Бешенные деньги", "Гроза", "Таланты и поклонники" - Островского, мелодрамы "Поруганный", "Вторая молодость", "За монастырской стеной", "Неизвестная", "Две сиротки", "Ванька ключник". Рабочих знакомили и с советской драматургией: "Чудесный сплав", "Квадратура круга", "Чужой ребенок", "Платон Кречет", "Зойкина квартира". Здесь, как и в "Святогоре" руководители и исполнители трудились бесплатно, стремясь принести пользу рабочим и получить удовольствие от игры на сцене.
   Этими энтузиастами были: В. Крутикова, И. Леонтьева, Е. Нусбаум, В. Сергеева, З. Фридолин, А. Павлова, О. Карташова, М. Кельберг, В. Письменная, К. Белов, Н. Долинин, А. Мошников, Л. Газачко, П. Андреев, К. Письменный и другие, которых я уже и не помню. По поручению Нарвского народного университета я бывал частым гостем Народного дома, проводя в нем вечера русской художественной литературы.
   Устраивая, например, Пушкинский вечер, после небольшого вступительного слова, включавшего биографические данные и основные сведения о творчестве поэта, читал поэму "Руслан и Людмила", сопровождая рассказ показом цветных диапозитивов. Таким же образом знакомил рабочих с повестью Гоголя "Старосветские помещики", поэмой Лермонтова "Песня о купце Калашникове". Подобные лекции вызывали огромный интерес слушателей, особенно детей. Всегда интересовались, когда и о чем будет следующая лекция.
   До тридцатых годов Ивангородский форштадт, или, как его в простонаречии называли "Ванькина деревня", был самым отсталым районом города, который славился пьянками и драками и крайне нуждался в организации культурно-просветительной работы. С приходом к руководству Ивангородским пожарным обществом советника Нарвского городского самоуправления, а позднее депутата от Русской фракции Государственного собрания, Александра Ефимовича Осипова, жизнь этого района во многом изменилась. Увеличились ассигнования на благоустройство, полиция более внимательно следила за порядком, появились фонари вдоль темных ранее улиц. За отсутствием средств, строить Народный дом не представлялось возможным, а вот надстроить второй этаж в пожарном депо, где смогли бы разместиться театральный зал и комнаты для кружковой работы, не составляло большого труда. Для этой цели у пожарных нашлись средства и люди. Энергичный Осипов в течение одного года собрал пожертвованный материал и осуществил постройку. При Ивангородском пожарном обществе заиграла на сцене местная молодежь, участвовавшая каждое воскресенье в "Часах отдыха". Их популярность быстро начала расти среди всех слоев населения Ивангородского форштадта. В этом была не малая заслуга руководителя драматического коллектива, преподавателя естественных наук Эмигрантской гимназии К. И. Плотникова. Любимому драматическому искусству он отдавал все свое свободное время, занимался с завидной кропотливостью, старательно проводил репетиции. Неудачи его нисколько не смущали, потому что рано или поздно он добивался своего. Занимавшаяся под его руководством молодежь любила режиссуру Плотникова, стремление его воспитывать коллектив на русском классическом материале. Большего поклонника Островского я не встречал.
   - Приобщая молодежь к русскому театру, - говорил этот бескорыстный энтузиаст драматического искусства, - мы обязаны в первую очередь ставить пьесы Островского.
   Других драматургов Плотников избегал, несмотря на все попытки некоторой части молодежи агитировать за пьесы других авторов.
   Кто же были участниками ивангородских "Часов отдыха", кого многочисленная публика с удовольствием смотрела и от души благодарила за удачно воплощаемые образы Островского?
   Состав был самый разнообразный и по возрасту и по социальному положению. Имелись ученики старших классов начальных школ, молодые рабочие Нарвских мануфактур, мастеровые-сапожники, домохозяйки: Е. Гринберг, В. Белова, Г. Вырну, З. Белова, Е. Нусбаум, Т. Иванова, О. Бух, Т. Турнау, Т. Корсакова, К Письменная, А. Пакк, К. Белов, Н. Иванов, Н. Аман, П. Кочнев, А. Сакала, Ф. Ходунов, Л. Газачко и лругие.
   Летом культурно - просветительная работа переносилась под открытое небо в большой сад Ивангородского пожарного общества. С концертами из Принаровья приезжали хоры, соревновались в плясках танцоры, устраивались конкурсы на лучшего баяниста и гармониста.
  
   39. Культурные учреждения Нарвы.
  
   Показателем культурно-просветительной работы в городе было наличие театральных помещений, концертных и танцевальных залов, народных домов. Клубов и так далее.
   Современный деятель просвещения вероятно поинтересуется, какими помещениями для спектаклей, концертов, лекций, вечеров располагала Нарва до 1940 года, имевшая 26 - 27 тысяч населения.
   Прежде всего было два крупных зрительных помещения: театр общества трезвости "Выйтлея" на 538 мест и театрально-концертный зал общества "Ильмарине"
   В помещении "Выйтлея" работало две театральные труппы: русская и эстонская. Имели место выступления симфонического оркестра, гастроли театральных коллективов и концертных групп.
   Сцена "Ильмарине" значительно уступала по размерам и по оборудованию сценической площадке "Выйтлея", поэтому спектакли здесь давались реже, хотя, с другой стороны, антрепренеры предпочитали арендовать "Ильмарине" по материальным соображениям: большее количество мест обеспечивало хороший сбор. При "Ильмарине" работал любительский драматический кружок на эстонском языке. Русские здесь не занимались.
   Для концертов пользовались небольшим залом немецкого общества "Гармония", служившего одновременно и танцевальным залом, местом для устройства благотворительных вечеров с концертной программой, кабаре, маскарадами, карнавалами.
   В центре старого города имелись отдаваемые в аренду два клубных помещения - городского добровольного пожарного общества, на углу Вышгородской и Рыцарской улиц и солдатского клуба на улице Эха. Здесь, для широкой публики, устраивались танцевальные вечера и посещала их молодежь, проживавшая в центре города.
   "Привилегированное общество" чаще всего собиралось в немецком клубе "Гармония". Здесь на закрытых вечерах можно было увидеть администрацию кренгольмских фабрик, конечно немцев, всех тех, кто мог без ущерба для семейного бюджета выложить немалые деньги за столики и ночное кабаре.
   О Нарвском русском общественном собрании на углу Кирочной и Рыцарской улиц я уже говорил. На закрытых вечерах русское купечество и промышленники со свойственной русской душе размахом веселились "во всю Ивановскую".
   На ведомственном положении находилось и офицерское казино на Вестервальской улице. Доступ сюда был открыт не каждому.
   Для нужд кренгольмских рабочих имелся Народный дом с залом. Сценической площадкой, библиотекой, комнатой для кружковой работы. Три раза в неделю демонстрировались киносеансы. В канун праздников и в сами праздники устраивались танцевальные вечера. Изредка давались спектакли и концерты. Дом этот сохранился и до наших дней, перестроенный в спортивный зал.
   Служащие Кренгольма имели свой клуб, носивший наименование английский, рядом со старым стадионом (отделение гинекологии Кренгольмской больницы).
   Специфично отдыхали служащие. О лекциях не имели представления. В редких случаях собирались на концерты или спектакли. Как правило играли в биллиард, кегли, карты, сидели в буфете.
   Такая же картина "культурного отдыха" наблюдалась и в клубах служащих Суконной и Льнопрядильной мануфактур. В карты и биллиард играли до утра, причем, на деньги. Кутежи в клубах были обычным явлением.
   О деятельности народного дома Суконной и льноджутовой мануфактур я говорил выше. По своим размерам здание Народного дома не могло удовлетворить культурных потребностей рабочих. Здание давно нуждалось в расширении. Об этом не раз совет рабочих обращался к администрации, но дальше обещаний дело не шло.
   Многообещающей и перспективной работой радовало Ивангородское пожарное общество. Развитие культурно-просветительной деятельности не замыкалось на в узких рамках интересов жителей Ивангородского форштадта. Оно ширилось не только за счет связей с окрестными деревнями Нарвской волости (Захонье, Заречье, Комаровка, Венкуль, Саркуль) но и с районами Верхне-Наровья и даже Причудья. Деревенские культурно-просветительные общества постоянно приезжали в Ивангородское пожарное общество, происходило творческое соревнование, молодежь обменивалась опытом, заводила дружбу. Росло национальное самосознание, укреплялись культурные интересы, заставлявшие деятелей города и деревни идти рука об руку с отстаивании политико-экономических интересов.
   После ликвидации "Святогора" крайне неловко чувствовал себя совет старшин Нарвского русского общественного собрания. После столь бурной и живой деятельности в стенах собрания все вдруг замерло, стало покрываться прежней плесенью. Надо было что-то предпринимать, чтобы в какой-то степени себя реабилитировать перед общественным мнением, - дескать и без молодежи мы можем ставить "воскресники". Из молодых членов Русского клуба при русском общественном собрании, их жен и молодежи собрали драматический кружок, который возглавил режиссер-любитель А.И. Михелис-Лесной. Пьесы подбирались по личным пристрастиям режиссера, поэтому репертуар был неравноценным, случайным. За два года своего существования, в кружке были поставлены пьесы: "Мебилированные комнаты Королева", "Говорящий немой", "На пороге великих событий", "Линия Брунгильды", "Новый дом", "Сорванец". Из-за того, что "воскресники" были нерегулярными, интерес к ним постепенно затухал и драматический кружок был ликвидирован.
  
   Десятилетие Товарищества Нарвский русский театр.
  
   Три этапа становления пережил Нарвский русский театр. При антрепренере А.Г. Пальме в 1919 году театр открыл занавес. Два года просуществовала антреприза. Несколько лет руководили театром его ведущие актеры: А.А.Жукова, Н.А. Волконская, А.В. Чарский, В.Н. Владимиров.
   Созданию осенью 1929 года Товарищества Нарвский русский театр предшествовала большая организационная работа, в которую включились депутаты Нарвской городской Думы (русская фракция), Русский Национальный Союз, Нарвское русское общественное собрание и другие русские организации.
   "... В нашей русской жизни, - писала в передовой статье газета "Старый Нарвский листок", - скромной явлениями подлинной культурности и стремлениями к высокому и прекрасному, возникновение Товарищества Нарвский русский театр событие большой важности. Жизнь города нельзя представить себе без театра. Работа его должна будет идти по пути славных традиций русского сценического искусства. Совершая большое культурное дело, театр станет родным домом для русской молодежи, воспитывая её идейно и благородно мыслящей"...
   Праздник начала деятельности Товарищества Нарвский русский театр состоялся 21 ноября 1929 года показом красочной боярской пьесы Шпажинского "Чародейка" в декорациях художника К.М. Каравайкова, с участием хора под управлением И.Ф. Архангельского.
   Труппа театра пополнилась молодежью из числа способных любителей, выступавших в "Святогорских" "воскресниках" и участников "часов отдыха" в Ивангородском пожарном обществе.
   Кадровыми актерами и работниками Товарищества Нарвский русский театр стали: хормейстер - И.Ф. Архангельский, художник - К.М. Коровайков, балетмейстер - Э.А. Кочнева, музыкальный руководитель - Н. Шварц, суфлер - З.Н. Петрова, помощник режиссера - В.С. Петров. Режиссеры - А.В. Чарский, А.А. Гарин, А.И. Круглов. Актеры - А. Жукова, А.М. Скаржинская, Е.А. Люсина, Н.А. Карташова, В.И. Свободина, Е.К. Вережникова, О.А. Бихеле, Е.А. Морская, О.А. Григорьева, Н.А. Шварц-Чарская, И.М. Рожанская, Э.Ф. Эльская, А.А. Тинская, Б.В. Христофоров, Н.В. Белгородский, В.Р. Дембровский, В.И. Зимин, Н.И. Каубиш, Р. Мюллен-Лерский, А.И. Михаилов, К.М. Лукьянов.
   В пору создания Товарищества Нарвский русский театр я работал театральным инструктором в Причудье и потому, естественно, мог только в редких случаях играть в спектаклях театра и то только эпизодические роли. В трех пьесах мне удалось сыграть: в пьесе Арцыбашева "Ревность" я сыграл роль Семен Семеновича, в пьесах Гоголя "Ревизор" - роль Бобчинского и "Вий" - роль Янкеля.
   Театр не оставался в долгу перед нарвской русской общественностью. Он ежегодно весной, в отмечаемые русским национальным меньшинством "Дни русского просвещения", ставил на своей сцене образцы русской классической драматургии: "Борис Годунов" - Пушкина, "Плоды просвещения" - Толстого, "Дворянское гнезда" - Тургенева, "Царь Федор Иоаннович" - А. Толстого, "Гроза" - Островского.
   "... Посеянные русским театром семена просвещения, - писала таллиннская русская газета "Вести дня" по случаю 5-летия существования Товарищества Нарвский русский театр, - дали уже свои всходы. Тот факт, что в Нарвской городской русской библиотеке увеличился спрос на произведения русских классиков, нашедших себе отражение на местной сцене, небезынтересен и заслуживает быть отмеченным. Наше молодое поколение нуждается в ознакомлении с прошлым и надо приветствовать каждое стремление дать на сцене подлинный образ исторической правды. Театру приходится затрачивать крупные суммы на осуществление сложных постановок и часто расходы превышают самыфе полные сборы, что говорит за то, что цели, преследуемые театром прежде всего культурно-просветительные..."
   В дни празднования 10-летнего юбилея театра в 1939 году были подведены итоги его полезной деятельности. За десять лет театр поставил 102 премьеры, сыграв 139 спектаклей.
   Русская классическая драматургия занимала доминирующее место в постановках театра. На его сцене были поставлены: "Ревизор", "Ночь перед Рождеством", "Тарас Бульба", "Вий", - Гоголя; "Дворянское гнездо", "Месяц в деревне", "Нахлебник" - Тургенева; " Смерть Грозного", "Царь Федор Иоаннович" - А.Толстого; "Гроза", "Лес", "Горячее сердце", "Таланты и поклонники", "Василиса Мелентьева" - Островского; "Обломов", "Обрыв" - Гончарова; "Преступление и наказание", "Идиот" - Достоевского; "Плоды просвещения", "Живой труп", "Анна Каренина" - Л. Толстого; "Вишневый сад", "Три сестры", "Дядя Ваня" - Чехова; "На дне" - Горького. Игрались советские пьесы: "Слава", "Чужой ребенок", "Ночной смотр", "Банкир", "Чудесный сплав". Произведения дореволюционных авторов, как русских, так и зарубежных драматургов, а также современные пьесы: "О княжне Забаве Путятишне и боярыне Василисе Микулишне" - Буренина; "Кулисы", "Девушка с фиалками", "Флавия Теснини" - Щепкина-Куперника; "Ревность" - Арцыбашева; "Ведьмаг" - Уэллса; "Шейлок" - Шекспира; "Хозяйка гостиницы" - Гольдони; "Казнь" - Ге; "Камо грядеше" - Сенкевича; "Момент судьбы" - Теффи; "Люди на льдине" - Вернера; "Домовой" - Вильде; "Цена жизни" - Намировича- Данченко; "Мистер Ву" - Оуэна; "Сплошная ложь" - Шнейкарта; "Дни нашей жизни", "Анфиса" - Андреева; "Король Дагобер" - Ривуара; "Пропущенный урок" -Бекеффи; "Измена", "Старый закал", "Цепи" - Суматова; "Прекрасная идея тетушки Ольги" - Прерадовича; "Тайфун" - Ленгеля; "Золотая клетка" - Острожского; "Девичий переполох" - Крылова; "Поташ и перламутр" - Глясса; "Темное пятно" - Кедельберга; "Вера Мирцева", "Благодать" - Урванцева; "Голубой конверт" - Деваля; "Бедная, как церковная мышь", "Женщина лжет" - Федора; "Фанни" - Паниоля; "Русская свадьба" - Сухонина; "Жар-птица" - Трахтенберга; "Бабушка" - Кайэ; "Хрущевские помещики" - Федотова; "Царская невеста" - Мея; "Я победил кризис" - Вальпуриса; "Холопы" - Гнедича; "Счастливый брак" - Триггера; "Женщина и изумруд" - Иенкинса; "Старый Гейдельберг" - Мейера; "В горах Кавказа" - Щеглова; "Школа налогоплательщиков" - Вернейля; "Как они забавлялись" - Манцанилова; "Мистер Догт" - Соммерсет Моэма и другие.
   С ликвидацией буржуазного строя Эстонии изменилось лицо русского театра. Он стал именоваться в Нарве Народным театром. Почти все актеры остались на своих местах. Обновился репертуар. В основном, игрались пьесы только советских авторов, но не забывалась и русская классика, отражавшая тяжелую долю простого народа. В состав труппы влилась молодежь, деятели Принаровских просветительных обществ: Н. Закорюкин (Долгая Нива), А. Минин (Криуши), И. Фаронов (Переволок) и другие.
   Вторжение немецких оккупантов в Нарву закрыло двери Русского-Народного театра. Часть актеров эвакуировалась вглубь Советского Союза, часть осталась в оккупации. Здание театра "Выйтлея" сгорело.
   В урагане войны и после неё ушли из жизни: А.А. Жукова, А.В. Чарский, А.А. Гарин, Е.А. Люсина, О.А.Григорьева, П.А. Карташев, А.И. Круглов-Тригорин, Н.А. Карташева, В.В. Христофоров, А.А. Тинская, Э.Ф. Эльская, Н. В Белгородский, В.И. Зимин, В.И. Римский, Н.А. Шварц, А.И. Михаилов, К.М. Коровайков, В.С. Петров, А.Г. Пальм, А.М. Скаржинская, А. Вереха, К. Кузьмин, Ф. Лебедев.
   Вечная память бескорыстным труженикам русского драматического искусства, в течении многих лет даривших нарвитянам радость подлинной культуры.
  
   Её сердце принадлежало народу. (Памяти Марии Скобцовой)
  
   Облака густой пыли стелятся вокруг деревянных домиков окраины Нарвы. Зноем окутан июльский день 1932 года. Выглядывающие из-за дощатых заборов деревца склонили ветви и свернули опаленные зноем листья. Тяжелым запахом тянет от просмоленных крыш. По горячим камням булыжной мостовой неистово громыхают железными ободами колес телеги. У посадского сквера возле Петровской площади в ожидании седоков дремлю на облучках бородатые извозчики.
   Иная картина в центре города, среди каменных громад зданий шведской архитектуры с остроконечными крышами. Не одолеть солнцу глубокую старину узких и кривых улочек, не согреть толстые плитняковые стены, которые круглый год дремлют в полумраке и пропитаны вечной сыростью. Из заделанных могучими кованными решетками подвалов пахнет плесенью, веет холодом...
   В черте старого города с продолжительными остановками у порталов с изображениями высеченных из камня ангелочков, купидончиков, любуясь своеобразной красотой готики, заходя в крохотные двери, из которых с трудом можно разглядеть кусочек голубого неба, не спеша двигаются две женские фигуры.
   Одна из них, что постарше, одета в черное платье, напоминающее монашеское одеяние. Из-под темного платка выбиваются пряди непокорных волос. Большие выразительные глаза внимательно разглядывают старинную архитектуру. Простое, широкое, типично русское лицо, озаряет постоянная улыбка. Свою спутницу, пятнадцатилетнюю белокурую девчушку в легком ситцевом платьице, она подробно расспрашивает про историю Нарвы, интересуется легендами, просит показать в каком месте прорывали оборону города войска Петра Первого, где была его резиденция - ставка. За разговором успевает прочитывать вслух и сразу же переводить на русский язык немецкие и шведские надписи, выбитые на стенах домов.
   Обе побывали в Домика Петра Великого, зашли в Лаврецовский музей и, выйдя на бульвар, возвышающийся вдоль левого крутого берега выложенного плитами известняка в неприступные каменные стены, залюбовались чудесным видом на реку Нарову. От реки веяло приятной прохладой, дышалось легко и свободно. Глаза женщины устремились в сторону синеющего леса на противоположном берегу реки.
   - А, что там , вдали, за лесом? - спросила она.
   - Россия! - ответила шустрая девчушка и глаза её влажно заблестели.
   Щеки женщины вспыхнули. Она крепко ухватилась за локоть своей спутницы и умоляющим голосом стала просить проводить её на другой берег, на границу.
   - Раечка, дорогая! Пойдемте туда, я так хочу поклониться русской земле... В городе меня больше ничего не интересует. Хоть краешком глаза увидеть Родину!..
   - Елизавета Юрьевна, да ведь далеко, почти семь километров шагать надо.
   - Ничего, с Божьей помощью как-нибудь дойдем.
   Они прошли вдоль крепостных стен до широкой каменной лестнице и быстро спустились по широким ступеням до деревянного моста через Нарову и перешли на правый берег. Поднявшись по извилистой, выложенной брусчаткой, дороге на Ивангородский форштадт, они миновали Ивангород, имение Лилиенбах, затерявшиеся в густой зелени избы деревень Захонье и Заречье. Справа, в стороне осталась деревня Комаровка.
   Потянулся сплошной лес, наполненный радостным птичьим гомоном. Наконец показался окрашенный в черно - сине - белый цвета шлагбаум, перегораживающий шоссе. Здесь граница, край Эстонии и начало русской земли. За шлагбаумом, в нескольких метрах вглубь сооружена советская пограничная арка, одетая в кумачовый наряд. Возле неё караульное помещение, в которое то входят, то выходят пограничники. При виде их женщины, словно завороженные, остановились, не отрывая глаз от русских людей. Из уст старшей полились строки Валерия Брюсова:
  
   Всех впереди страна-вожатый,
   над миром факел ты взмахнула,
   народам озаряя путь...
  
   Проходивший мимо пограничник, услышав стихи, остановился и посмотрел на женщин. Елизавета Юрьевна вся засветилась от радости и, не сдержавшись, воскликнула:
   - Здравствуй дорогой товарищ!
   Пограничник ничего не ответил, пристально еще раз посмотрел на женщин, улыбнулся и не торопясь, вошел в караулку.
   На эстонской стороне пограничника не было. Елизавета Юрьевна осмотрелась вокруг и, когда убедилась, что поблизости никого нет и никто её не видит, схватила Раю за руку и увлекла её вдоль проволочных заграждений в сторону леса. Пробирались по кочкам довольно далеко и задержались у канавки, уходящей под проволоку. Ещё раз осмотревшись кругом и убедившись, что их никто не видит, Елизавета Юрьевна без труда пролезла под заграждение и, подняв за траву пласт, ладонью зачерпнула гость земли. Выбравшись обратно, дрожащими руками она завернула землю в носовой платок...
   Кто же это были два смельчака, которые перешли границу ради горсточки русской земли?
   Та, которая была помладше и звалась Раей, была ученицей Нарвской русской эмигрантской гимназии и принимала активное участие в христианском движении. Была она из бедной семьи Ионы Матвеева, сторожа Преображенского собора.
   Та, что постарше была русская писательница и поэтесса Елизавета Юрьевна Кузьмина - Караваева - Скобцова, 41-го года отроду, только что приехавшая из Парижа. Прежде, чем приехать в Нарву, она задержалась в Таллине, навестила монашескую обитель Пюхтецкого монастыря.
   Необычайно сложилась жизнь Елизаветы Скобцовой, полная христианских подвигов, заботы об униженных и оскорбленных.
   Дочь Юрия Васильевича Пиленко, по профессии товарища прокурора, Елизавета Юрьевна с отличием закончила Петербургские Бестужевские курсы, заочно занималась в Петербургской духовной академии.
   Курсисткой увлекалась поэзией, сама писала стихи, постоянно вращалась в литературных кругах. На неё, как на способную поэтессу, обратил внимание Александр Блок. Их встреча нашла отражение в стихотворении А.Блока "Когда вы стоите на моем пути":
   Когда вы стоите на моём пути,                   
Но такая измученная
,                                    
Такая живая, такая красивая
,                        
Говорите всё о пёчальном
,                         
Думаете о смерти
,                                          
Никого не любите                                           
И презираете свою красоту -                         
Что же? Разве я обижу вас?                           

О, нет! Ведь я не насильник
,                       
Не обманщик и не гордец
,                            
Хотя много знаю
,                                          
Слишком много знаю
,                                    
Слишком много думаю с детства                   
И слишком занят собой.                                  
Ведь я - сочинитель
,                                        
Человек, называющий всё по имени
,            
Отнимающий аромат у живого цветка.           

Сколько ни говорите о печальном
,                 
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Всё же, я смею думать
,                                     
Что вам только пятнадцать лет.                       
И потому я хотел бы
,                                       
Чтобы вы влюбились в простого человека
,  
Который любит землю и небо                          
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.                                        
Право, я буду рад за вас
,                                    
Так как - только влюблённый                            
Имеет право на звание человека. 
   В YIII томе сочинений Блока на стр. 358 читаем письмо, поэта, обращенное к Елизавете Юрьевне 1-го декабря 1913 года, то есть в день, когда её исполнилось 22 года: "Елизавета Юрьевна, я хотел бы написать Вам не только то, что получил Ваше письмо. Я верю ему, благодарю, и целую Ваши руки. Других слов у меня нет, может быть, не будет долго. Силы мои уходят на то, чтобы протянуть эту самую трудную часть жизни - середину ее. До свидания, мы встретимся когда-нибудь, я перед Вами не лгу. Прошу Вас, думайте обо мне, как я буду вспоминать о Вас. Александр Блок".
   В 1910 году Елизавета Юрьевна выходит замуж за юриста и историка Дмитрия Кузьмина-Караваева. На свет появляется дочь Гаяна. Брак оказывается непродолжительным. Оставив мужа, Елизавета Юрьевна переезжает в Анапу, где её избирают товарищем городского головы.
   Гражданская война застает Елизавету Юрьевну на Кубани. Здесь она соединяет свою жизнь со Скобцовым, от брака с которым рождается сын Георгий.
   Эмиграционная волна выбрасывает её из Советской России. Начинаются длительные скитания. Константинополь, города Югославии, Семья Скобцовых приехала из Сербии в Париж в январе 1924 года. Выезжали они из России в эмиграцию в 1920г. В продолжении этого долгого пути в Тифлисе у них родился сын Юрий, а в Сербии в 1922 г. родилась Настя.
   Париж - становятся местом её пристанища. В поисках заработка Скобцова не брезгует никакой работой и, тем не менее, не забывает литературную деятельность и по-прежнему пишет стихи. В 1926 году её постигает тяжелая утрата: умирает четырехлетняя дочь Анастасия.
   Елизавета Юрьевна в страшном отчаянии. Она ищет и находит душевное успокоение в отрешении от мирской жизни, решаясь посвятить себя молитве и оказанию помощи обездоленным людям. Идею монашества она понимала по-своему. Не для монастырской жизни с пребыванием в монастырской келье стала она монашкой в 1931 году матерью Марией, а для христианского подвига в миру. Так понимал её предназначение в жизни парижский митрополит Евлогий, который после пострижения, будучи с ней в пути, показал широким движением руки просторы пробегавших мимо полей:
   - Вот ваш монастырь, мать Мария!
   А когда мать Мария по поручению Христианского студенческого движения объезжала Прибалтику и посетила Пюхтецкий монастырь, мать-настоятельница выговаривала ей:
   - Что за монашество в миру?
   - А сандалии благовествования? - услышала в ответ.
   При постриге обувают в "сандалии благовествования" и они были у матери Марии легкими и крылатыми.
   В одном лице мать Мария Скобцова была художником, поэтом, публицистом и первоклассным общественным организатором. Её казалось бы безыскусные статьи и речи были наполнены духовной силой, яркими и неожиданными мыслями. Её кипучая благотворительная работа находила плодотворную почву в среде безработных, инвалидов, больных и немощных безразлично какой национальности. Но все таки, с особым вниманием она относилась к нуждам русских людей, близких ей по культуре и речи.
   Все бедные люди Парижа смело направлялись к матери Марии и находили в открытых ею домах призрения на ул. Лурмель, 77 и в Нуази ле-Гран приют и пищу. По вечерам она вылавливала из-под мостов "клошаров" - бездомных бродяг и приводила к себе. Тоговцы парижских рынков отлично знали эту замечательную женщину, каждое утро появлявшуюся с тачкой около их ларьков и на отличном французском языке просящую подаяние для своих призреваемых. Отказа никогда не было, жертвователи снабжали Марию овощами, фруктами, хлебом, мясом, рыбой.
   Получив право брать на поруки русских, находившихся в домах для душевно больных, мать Мария объезжала Францию, вызволяла из сумасшедших домов русских, заключенных там годами, без надежды на освобождение. При взаимном незнании языка, психиатры не могли даже судить о состоянии своих несчастных пациентов.
   С началом Второй мировой войны у матери Марии Скобцовой появились новые заботы, в особенности, когда фашисты оккупировали Париж. Её благородное сердце не могло оставаться безучастным к тяжелой судьбе занятых на изнурительных работах голодных советских военнопленных. Она тайком приносила им пищу, снабжала табаком. Были случаи, когда бежавшие из плена советские воины скрывались в домах призрения матери Марии. Здесь же от гестаповцев прятались евреи.
   Махровые русские эмигранты не могли ей простить, что она так внимательна к судьбам русских военнопленных. В гестапо посыпались доносы. Фашисты нагрянули на квартиру матери Марии, имея задание её арестовать. В это время в доме находились её сын и священник Дмитрий Клепенин. Их арестовали и пытали, стараясь узнать, кто является сообщником матери Марии по французскому сопротивлению. Не добившись ничего, обоих отправили в Бухенвальд, где и умертвили в газовой камере.
   Гибель сына не сломила волю несчастной матери продолжать борьбу за правое дело. Теперь она осталась в полном одиночестве. Ещё раньше умерла её дочь Гаяна, которая в 1934 году с писателем Алексеем Толстым уехала в Советский Союз.
   Соратник и товарищ матери Марии по французскому сопротивлению Игорь Александрович Кривошеин, по окончании войны вернувшийся из Парижа в Советский Союз, делится воспоминаниями о ней в связи с 25-летием её гибели в фашистском плену в журнале "Московская Патриархия" № 5, за 1970 год:
   "В воскресенье 22 июня 1941 года, в день нападения Германии на Советский Союз, оккупационные власти арестовали около тысячи русских, проживавших во Франции, и заключили их в лагерь близ г. Компьен, в ста километрах от Парижа. В числе арестованных в то утро был и я. Когда через пять недель я был выпущен из лагеря, мои товарищи, еще остававшиеся в заключении, поручили мне организовать отправку продовольственных посылок наиболее нуждающимся из них, а также помочь семьям, лишившимся кормильцев. С просьбой помочь мне в этом начинании я обратился к матери Марии. Меня ласково приняла высокая, статная монахиня с очень русским лицом. Веселые насмешливые глаза и очки в простой железной оправе. Она сразу согласилась, хотя отлично понимала весь связанный с этим риск. Под руководством матери Марии работа по оказанию помощи жертвам фашизма закипела и вскоре далеко вышла за первоначально намеченные пределы.
   Полтора года тесного сотрудничества с матерью Марией останутся навсегда одним из самых ярких впечатлений этого трагического и насыщенного событиями периода. Ее друзья верно говорили о ней впоследствии, что в ее жизни и судьбе как бы определялась судьба целой эпохи и что в ее личности были черты, которые так пленяют в русских святых женщинах: обращенность к миру, жажда облегчить страдания людей, жертвенность, бесстрашие.
   В келье матери Марии установили мощный приемник. По ночам она слушала и записывала советские сводки, а утром на большой карте СССР, занимавшей всю стену комнаты для собраний, стоя на столе, передвигала булавки и красную шерстинку, указывавшую на положение фронтов. Увы, в 1941 году эта шерстинка передвигалась всё больше и больше на восток. Но мать Мария никогда не теряла веру в победу над фашизмом. Она говорила своим друзьям: "Я не боюсь за Россию. Я знаю, что она победит. Наступит день, когда мы узнаем по радио, что советская авиация уничтожила Берлин. Потом будет и русский период истории. России предстоит великое будущее. Но какой океан крови!"
   В дальнейшем главный удар оккупантов был направлен против евреев. Их лишали общественных прав, всячески унижали, ловили и отправляли в лагери уничтожения. Мать Мария стала прятать их в своих учреждениях, установила связь с французским Сопротивлением, доставала фальшивые документы, переотправляла в свободную зону и глухую провинцию. Гонение на евреев всё более усиливалось. В ночь с 15 на 16 июля 1942 года были произведены среди них массовые аресты, до 13000 человек было взято, из них - 4051 детей. Их согнали на зимний велодром на бульваре Гренель. Оттуда пять дней их вывозили в лагери. Водой можно было пользоваться только из одного крана. Тут были и дети и роженицы, и только двум врачам было позволено обслуживать этих людей, а многие из заключенных и умирали, и заболевали психически. К концу этих пяти дней детей отделили от родителей и затем отправили в лагерь смерти в Освенцим.
   Мать Мария сумела пробраться на этот велодром и утешать и кормить детей. Из пяти дней она пробыла там три дня, и тут она впервые увидела воочию режим нацистского концлагеря".
  
   "В воспоминаниях бывшей заключенной С. Носович, - рассказывает дальше Игорь Александрович, - есть замечательный ее разговор с матерью Марией. Она пишет: "Я как-то сказала ей, что не то что чувствовать что-либо перестаю, а даже сама мысль закоченела и остановилась". "Нет! Нет! - воскликнула матушка, - только непрестанно думайте; в борьбе с сомнениями думайте шире, глубже; не снижайте мысль, а думайте выше земных рамок и условностей..." ("Вестник русских добровольцев, партизан и участников Сопротивления во Франции". Париж, № 2).
       Сама она больше многих была подготовлена к физическим лагерным мученьям - монашеской непритязательностью в еде и жилищных условиях. Помогала ей и физическая крепость и сила. Помогала и высокая светская и духовная культура. И прежде всего и сильнее всего - молитва и великое сострадание к людям. Здесь, в лагере, был предел человеческой беды и муки и страшная возможность духовного отупения и угашения мысли, здесь так легко было дойти до отчаяния. Но мать Мария не отчаивалась, потому что она уже умела осмысливать страдания и самую смерть. Она учила своих товарок по заключению "не угашать мысли", переосмысливать окружающее, находить утешение даже в самых страшных образах лагерного быта. Так, в лагере непрерывно дымили трубы крематория, напоминая каждой о неотвратимой обреченности; даже ночью полыхало их зарево, но мать Мария, показывая на этот тяжелый дым, говорила: "Он такой только вначале, около земли, а дальше, выше делается всё прозрачнее и чище и, наконец, сливается с небом. Так и в смерти. Так будет с душами".Голод в лагере становился все острее, мысли заключенных всё неотвязнее обращались к еде, забывались даже родные и друзья, помнились хлеб, сахар, какие-то вкусные блюда. А мать Мария противопоставляла этому не только моральные принципы, но и беседы на исторические и литературные темы, рассказы о родных странах заключенных. Было важно вновь пробуждать в этих измученных и затравленных фашистами женщинах и человеческое достоинство, и патриотическое чувство.
       Мать Мария переводила на французский язык советские военные и патриотические песни, и их потом тайком пели все заключенные. Особое внимание она оказывала молодежи. Мать Мария сблизилась и с советскими пленными девушками. Одна из заключенных вспоминает, как "однажды на перекличке мать Мария начала говорить с русской девушкой и не заметила приближения эсэсовки. Та грубо крикнула на нее и ударила изо всех сил по лицу кожаным ремнем. Мать Мария сделала вид, что она не обращает на это внимания, и спокойно договорила свою фразу. Эсэсовка совершенно вышла из себя и осыпала ее ударами ремня по лицу, но мать Мария не обнаружила даже взглядом, что это на нее действует".
   Трогательное описание последних дней жизни матери Марии, не дождавшейся конца войны и освобождения из лагеря, Кривошеин так завершает свой скорбный рассказ:
   "...Наступила Великая пятница, 31 марта 1945 года. Война приближалась к концу. В лагере уже слышались далекие громы канонады наступавшей Советской Армии. Фашисты торопились уничтожить заключенных. Мать Мария была переведена в так называемый Молодежный лагерь, куда направляли всех безнадежных инвалидов, в первую голову предназначенных для газирования. Туда попадали люди, получавшие специальную розовую карточку, освобождавшую от работы, якобы обещавшую облегчение режима, но фактически означавшую смертный приговор. И здесь, в последнем круге ада, мать Мария, сама больная дизентерией и предельно истощенная, утешала и ободряла своих соузниц, еще более несчастных, чем она, потому что у них не было силы духа, которая поддерживала мать Марию. На перекличке 31 марта 1945 года мать Мария уже не могла подняться и осталась лежать на земле. К вечеру пятницы Страстной седмицы ее потащили в газовую камеру, при этом сбили ее очки. Не теряя присутствия духа, она просила оставить их, так как без них почти ничего не видела. Конечно, просьба ее была напрасной. Её прах смешался с тысячами, других жертв. ...Свою мученическую смерть она предвидела еще с молодости и принимала ее безропотно. Смерть эта завершает органически ее жизнь монахини и поэтессы и ее великое исполнение евангельской заповеди:  "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих" (Ин. 15, 13)".
   Еще нет книг на русском языке (*) об этой чудесной русской женщине, память о которой должна быть вечной. Иностранцы в этом отношении нас опередили. Англичанин Т. Страттон Смит опубликовал книгу с многозначительным названием "Мятежная монахиня - волнующая повесть о матери Марии Парижской". Автор дает очерк всей жизни матери Марии с раннего детства. Пишет ярко, взволнованно, вживаясь в её судьбу. Клирик западноевропейского экзархата Московского Патриархата о. Сергий Гаккель написал книгу о матери Марии с предисловием митрополита Сурожского Антония - "Одна драгоценная жемчужина" изданную в 1965 году на английском языке и переведенную на немецкий и французский языки.
  
   (*) - мемуары написаны в 1970 г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   1
  
  
  
  
Cвидетельство о публикации 63155 © Рацевич А. С. 12.04.06 17:08