• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Пояс Афродиты

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста


Ева вступила в пору девичества, когда дряхлый советский культ уже дышал на ладан. Коммунизма в стране так и не построили, но нисколько об этом не сожалели, прекратив заодно переживать и за мир во всем мире. Люди, позабыв о надоевших транзисторах, с акцентом шептавших о неведомой свободе, и о наскучившем кухонном противостоянии умирающей власти, привычно и талантливо пили, лениво примеряясь к неведомым прежде удовольствиям. Приевшаяся Западу сексуальная революция наконец-то докатилась и до полуголодной советской глубинки, вытесняя из умов провинциалов даже проблемы социалистического быта.

В детстве жизнь казалась Еве душистым июньским садом, залитым солнечным дождем и ослепляющим радугой роз, фиалок и ирисов. Именно таким и был сад около маленького дома, в котором жила Ева. Июнь быстро проходил, листья и травы желтели, затем темнели, внезапно обрушивалась унылая бурая осень, а затем и грязно-белая зима. Но и скучные слезы осеннего дождя, и стенания зимних буранов, и молчание холодной ночной мглы – все было для Евы любимо, желанно, неповторимо.

Долгое время ее любовь к жизни питалась чтением. Литература являла целостность и гармонию мира, радость бытия и невиданную сложность человеческих отношений, связывая отдельные события невидимой нитью непостижимого, но вечного закона, отодвигая вглубь жизненной сцены детство, подруг и школу. Но со временем из тех же книг пришло ощущение, что литература - лишь великолепный суррогат жизни, и Ева перевела взгляд со страницы книги на реальность.

Жизнь в рамках отдельно взятой советской страны поражала неповторимой смесью однообразия и абсурда, проецируя кадры семидесятисерийного фантастического фильма на серую стену, отгораживающую Союз от огромного неведомого мира. Но и в этой загрустившей стране жизнь была хороша и удивительна: так же вставало и садилось вечное солнце, цвели ничему не подвластные цветы, плодоносили заботливые деревья, а люди любили и ненавидели друг друга. И при недостижимости свободы передвижения по миру, катастроф, метаморфоз, взлетов и падений капиталистического далека, все же ухитрялись разнообразить свое существование специально изобретаемыми хитроумными способами. Вот и Еве вскоре предстояло выбрать себе дело, по возможности, радующее и приносящее хоть какой-нибудь доход. А детство, прошелестев книжными страницами, уже заканчивалось.

Самым подходящим занятием для будущей взрослой жизни, на первый взгляд, казалась наука. Ева, которая могла решить любую математическую задачу, и чьи бесспорные таланты подтверждались победами в олимпиадах, о ней всерьез задумывалась. На одной из олимпиад она познакомилась с Венечкой. Венечка уже учился в университете, благоволил к Еве и имел всего два недостатка: был очень некрасив и любил мучить всех слишком умными разговорами. С Евой он сошелся, увидев в ней такую же, как в себе самом, обреченную на одиночество нетривиальность, и возлагал на это знакомство большие надежды. С ним-то Ева и поделилась своими планами.

Они сидели в маленьком саду, грызли душистые яблоки, время от времени с глухим стуком падающие на землю, и обсуждали перспективы дальнейшей Евиной жизни.

- Все-таки наука скучновата, - заводила Ева, гладя любимого рыжего кота.

- Наука единственная в силах построить особый мир, свободный от социалистического планирования и связанный не с коммунистическим завтра, а с Вечностью, - Веня чуть не подавился от возмущения яблоком.

-Но жители этого мира не люди, а комплексные числа, мировые константы, электроны и протонами.

- Да, и еще роторы, дивергенции, операторы Лапласа, бозоны, фермионы, гены и дезоксирибонкулеиновые кислоты, - умничал Веня. - Но это самый подлинный и правильный мир. И он дарит посвященным радость познания истины и приличную по нашим меркам зарплату. Отпуск два месяца, так за отпускными приходят с чемоданчиками.

- Ага, дает возможность удовлетворить собственное любопытство за государственный счет. Но для этого надо написать две диссертации и потратить лет двадцать жизни. Причем женщине это сделать почти невозможно. Ей свою равность приходится непрерывно доказывать, а на успех можно рассчитывать только в исключительных случаях.

-Зато женщину в науке ждут другие награды: отличные надежные мужья, умные любовники и зависть всех прочих женщин. А потом, наука свободна, в ней можно обойтись без явного восхваления советской действительности, а скорость света, в отличие от надоев молока, не увеличивается в дни съездов партии.

- Ничего себе свободна! Если ты сотрудник секретного НИИ, то на работу лучше совсем не явиться, чем опоздать на пару минут. Вон сосед наш всегда домой возвращается, если чуть-чуть опоздает. И сразу вызывает на дом врача.

- Зато не придется всю жизнь на что-нибудь ногой нажимать, связывать порванные станком нити или баранку крутить. Или сушить сухари, если проворовался. Сиди себе, попивай чаек-кофеек и думай.

- А мозги сушить лучше?

- Глупая, ты же станешь счастливчиком, которым удается приобщиться к тайнам микромира или глубин галактики. За это можно расплатиться загруженностью мозга.

- Какие тайны! Всю жизнь будешь делать конкретные винтики для какой-нибудь военной штуковины, которую ты целиком ни разу так и не увидишь. И яростно спорить с такими же несчастными о преимуществах того или иного способа шлифовки этих винтиков. И бить коллегам морду, если вы не поделили какой-нибудь генератор. Нет, очень скучно!

Кроме науки, Ева, как и всякий молодой человек, подумывала о творчестве, но ее таланты, разбредались в разные стороны и, поделенные на лень плюс отсутствие честолюбия, пока не давали ей необходимого импульса.

- Все таки свою индивидуальность легче всего выразить в искусстве, - заводила она разговор, когда Венечка приходил в следующий раз

- Только теоретически. С позиций мировой художественной культуры советское искусство можно оценить как особенное и нетривиальное. Оно научилось обходиться без квинтэссенции любого творчества - создания собственного, параллельного действительности, доступного лишь немногим избранным мира, а, напротив, предполагает тиражирование и приукрашивание уже имеющихся в реальности сущностей. Так что никакой индивидуальности, - опять умничал Венечка.

- Я бы хотела рисовать, - рисовать Ева в самом деле любила и умела

- Ну и будешь всю жизнь рисовать дурацкие радостные лубки: икрастых жизнерадостных колхозниц с неподъемными снопами пшеницы в руках, веселых шахтеров и непреклонных пограничников, водящих хоровод вокруг очередного генерального секретаря с неправдоподобно мудрым взглядом. Причем безо всякого намека на стеб. Или портреты Ленина для сельских клубов. Это в лучшем случае. А в худшем – малевать афиши в соседнем кинотеатре.

- А музыка? Мне кажется, я могла бы сочинять песни, - Ева и стишки пописывала.

- Песни, не обремененные обертонами и точными рифмами, о линиях электропередачи, гидроэлектростанциях, домнах и космических кораблях? Ты другие по радио слышала?

- А если писать прозу?

- Это совсем уж критический случай. Писать о людях, чьими основными проблемами являются досрочное выполнение пятилеток и борьба лучшего с хорошим? И это правда жизни, это искусство?

Ева и сама понимала, что для удачливых деятелей искусства творчество было закавычено и уже давно стало лишь сравнительно легким способом получения материальных благ и добывания денег. Тем же, кто не хотел следовать четко определенным стандартам и жанрам, грозили абсолютное забвение, все то же пьянство, нищета, и, в лучшем случае, изгнание из страны.

- Пойдем-ка, Ева, к нам на мехмат, - подводил итоги Веня.

По размышлению все виды деятельности, попадавшие в круг Евиного зрения, казались либо скучными, либо недостойными того, чтобы посвящать им жизнь. Но было, ох было в советской стране одно занятие, доступное практически всем желающим, равняющее советских граждан с людьми всех времен и народов. Занятие это дарило сильнейшие ощущения независимо от образования, национальности, партийной принадлежности, наличия или отсутствия денег, квартир, достижений, званий, регалий. Занятие это примиряло с убогой действительностью, наполняя самое безрадостное до этого существование новым особенным смыслом. Занятие это позволяло каждому приобщенному счастливчику войти в прекрасный необыкновенный мир, полный подлинных чувств, слез, радостей и наслаждений, мир, который в одну секунду мог стать раем или адом. Называлось оно Любовью.

О любви, как и о многом другом, Ева узнала из великой русской литературы. Сначала была непохожая ни на кого Ассоль, затем мятущаяся, одинокая, умирающая без любви Маргарита, потом Каренина, отдавшая любви все. Из доступных книг можно было узнать о любви прекрасной, великой, духовной, но почти ничего – о плотской, темной, запретной, но не менее привлекательной. Позже о глубинах плотской любви удалось прочитать в записных книжках Блока, у Апулея, Бокаччо, Святония, Бальзака, Мопассана, Хемингуэя. По крохам на страницах самых разных, иногда неинтересных ей книг выискивала девушка хотя бы упоминания, хотя бы намеки на плотские влечения и удовольствия, на пока неведомые ей страсти. Иногда одно предложение, одно слово, не давали заснуть, навсегда оставались в памяти.

И Ева решила посвятить себя любви, но не как рядовая ее жрица или жертва. Со свойственным юности максимализмом она задумала овладеть теорией любви, познать ее тайные механизмы и законы, и в итоге, написать книгу. Такую, которую до нее никто не писал. Настоящее подлинное исследование, а не частный, ничего не подтверждающий и не опровергающий рассказ о конкретных событиях. Самую умную и великую книгу, причем книгу, написанную женщиной, служащую противовесом многочисленным скучным и однобоким мужским трактатам о любви, содержащим лишь незначительную, доступную невнимательному мужскому взору часть истины. По молодости Ева не сомневалась в своих способностях сделать это, хотя и понимала, что на это могут уйти годы и даже десятилетия. Но это ее не пугало, впереди была целая жизнь.

Если же ее бы спросили о любви конкретной, ее собственной, то она ответила бы, что любовь, большая и настоящая, непременно ждет ее в будущем. Но не смогла бы описать желанного возлюбленного. Почему-то помимо стандартного "умный, добрый, сильный" представлялось лишь, чтобы с этим мужчиной можно было бы всегда, когда хочется, танцевать под медленную сладкую музыку и гулять весной по вечернему, одуряюще пахнущему цветущему яблоневому саду.

Но был еще и хлеб насущный. И если не делать из любви кормушку, то приходилось подумать о гарантированном заработке. И Ева решила: пусть исследование любви станет ее увлечением, делом, которое делает жизнь интересной и удивительной, а зарабатывать деньги придется научными изысканиями. И отчасти убежденная Венечкиными аргументами, отчасти желая обрадовать мать, мечтающую об университетском образовании для своей дочери, решила готовиться к поступлению на мехмат. А все свободное время и силы отдавать изучению неведомой пока любви.



Он сиял, она ослепляла. Он обнимал божественные, чуть полноватые, беспредельно женственные бедра, спускаясь к совершенному нежнейшему лону. Тяжелые золотые ветви винограда, сплетаясь в чудесный венок с дикими розами, лилиями и фиалками, подчеркивали белизну прозрачной кожи и обременяли хозяйку легкой болью.

Она вышла из пены Океана, оплодотворенного сброшенными с неба гениталиями воздушного Урана. Давно, в колыбели мироздания и времени, Уран клубился, парил, туманился, струился воздушными потоками в пространстве, собственно и был самим пространством, являя себя всего, до глубин, до основания, грезя о будущем, лелея надежды, мечтая и фантазируя. Нетерпеливый Кронос, желая властвовать раньше срока, прервал небесную негу, завязал узлом нить Времени, оскопил золотым полумесяцем серпа своего божественного отца, лишил его Мужского, сделал Ничем, Бренностью, Тьмой Воспоминанием и бросил его чресла во влажное бездонье. Афродита стала последней дочерью поверженного Урана. Сочетая в себе Воздушное и Влажное, неся Беспредельно Женственное, она решила отомстить за боль отца, за его крушение, свержение, смерть.

Вся красота Неба и подвижность Океана слились в ней, породив безмерное совершенство и совершеннейшую гармонию. Она стала первой блондинкой в мире. Чудесные волосы цвета морской пены слегка прикрывали сияющую наготу, спускаясь до точеных лодыжек. Рельефы ее тела послужили эталоном, по которому были созданы холмы прекрасной Греции. Кожа дала цвет нежнейшему розовому жемчугу. К груди хотелось прикоснуться даже женщинам, мужеложцам и скопцам. Глаза меняли цвет, как материнский океан, становясь темными в минуты гнева и аквамариновыми в мгновенья наслаждения. Афродита вовсе не была нежной, она ненавидела мужчин. Она сделала любовь злой, жестокой, поражающей, меняющей судьбы, смертельной.

Боясь ее любовного гнева, ласкающей жестокости, ее племянник Зевс подарил ей чудесный пояс в обмен на обещание избавить его от мук любви. Из золота и платины, извлеченных из самого лона Геи, целых семь лет выковывали пояс на острове Лемнос циклопы, понукаемые Гефестом. Совершенство пояса уступало лишь его сакральной силе: будучи надетым на женские бедра он тысячекратно увеличивал то, что тысячелетия спустя было названо сексапильностью – ту глубокую, темную, всепоглощающую энергию, что заставляет богов и людей терять рассудок. Афродита милостиво приняла подарок, но ничего не пообещала громовержцу. Желая задобрить Афродиту и обезопасить себя, олимпийские боги поднесли ей драгоценные подвески, утяжелившие пояс и сделавшие его еще более прекрасным. Красавец Аполлон – совершеннейший прозрачнейший алмаз Красоты. Гера – бирюзу Целомудрия, голубую, как глаза прекраснейшей из девственниц. Влюбленный в Афродиту Арес - огромный кроваво- красный яхонт Чувственности. Лукавый Гермес – оранжевый гиацинт Запрета. Зевс – небесно-синий сапфир Тайны. Последним подарком стал извлеченный Афиной из самых глубин мироздания, из чрева вечного зияющего Хаоса, гигантский смарагд Мысли. Вместе они слагали Любовь, делая ее всесильной и всепоглощающей.

Подвешенные к поясу подаренными нереидами жемчужными цепочками, камни оттягивали его вниз, касаясь божественных чресел. Пояс был слишком тяжел, и Афродита одевала его только в тех случаях, когда следовало подтвердить свое безусловное превосходство, иногда хитря и делая его по рецепту Гермеса невидимым. Именно так она удостоилась золотого яблока от красавца Париса и титула несравненной, победив прекрасных Геру и Афину.

Иногда она одалживала пояс. Чаще других его выпрашивала ревнивая Гера, желая наказать гуляку Зевса. Увидев ее в поясе, Зевс из орла превращался в голубя, из быка – в ласкового теленка, проводя недели в постели жены.

Остальным его чрезмерная сила только вредила. Любимица Афродиты, жестокая нимфа Дафна, желая пощеголять, упросила богиню уступить ей пояс на пару часов. Случайно увидевший нимфу всегда спокойный Аполлон был охвачен такой страстью, что гонялся за девушкой по всему Пелопоннесу. Гея пожалела Дафну и скрыла ее, перенеся на Крит, а вместо нее оставила Аполлону лавр, из которого он в утешение сплел себе венок.

Жрица Артемиды Ариппа украла пояс, пока Афродита купалась. Царь Тмол, увидевший Ариппу, любующейся своим отражением в ручье, не смог совладать с безмерным желанием и жестоко изнасиловал девушку. Ариппа повесилась, а Афродита во избежание беды заказала Гефесту золотой ларчик с хитроумными запорами, в котором отныне и хранился пояс.

Она мечтала родить прекрасных, как она сама, дочерей и каждой подарить по заветной подвеске, передав им всю силу женской власти и завет быть безжалостными с мужчинами. Но не любившая Афродиту богиня судьбы Немезида распорядилась с божественной жестокостью. Вместо ослепительных красавиц Афродита рожала никому не нужных жалких уродов: тяжеловесного увальня Гермафродита с удвоенными гениталиями, женской волосатой грудью и бородой; отвратительного карлика Приапа с непотребно большим фаллосом, застившим ему весь белый свет; несчастную, превращенную в змею Гармонию. Отчаявшись перебороть Судьбу, Афродита решила раздарить сокровища любви прекраснейшим смертным женщинам.

Красоту она подарила Елене, Целомудрие – Суламифи, Чувственность – Клеопатре, Запрет – Сафо, Тайну - Марии. Только Мысль тысячелетиями ждала свою владелицу.





Алмаз


Ева окунулась в исследование любви с прилежанием и методичностью всегдашней отличницы. Прежде, чем ступить на долгий и тернистый путь познания самого загадочного свойства человеческой души, девушка решила определить, может ли она сама рассчитывать на мужскую страсть, на худой конец, на мужское внимание. Удастся ли ей стать практикующим теоретиком? Красота казалась ей ключом, открывающим двери любовного царства, дарованной самой природой гарантией любви.

Она, смуглая, длинноволосая, гибкая, с умными темными глазами, временами нравилась себе. Но существующий в Союзе идеал красоты, опирающийся на неприятие любых инородцев, был далек от того, что видела Ева в зеркале. Это позже пришла мода на восточных женщин, мулаток, негритянок, китаянок и японок – на всякого рода экзотику. Лишь десятилетие спустя началось время, когда вовсе не обязательно стало иметь прямые славянские ноги и пышную грудь, когда гармония тела стала определяться движением, а не покоем, когда большой рот стал считаться прекрасным, а не безобразным, когда смуглое, страстное, иное стало очень привлекательным. Пока же Ева не вписывалась в существующие каноны красоты, и с горечью осознавала это. Ее одноклассники в лучшем случае дразнили ее, в худшем – не удостаивали вниманием.

Но в жизни далеко не все тяготели к каноническому. Чуть позже, привлеченные ее смуглой необычностью, к ней на улицах стали приставать мужчины, как правило, стареющие, с печатью порока. Она боялась их, понимая их мужскую опытность, молчала, опасаясь быть увлеченной в неведомые ей ловушки. Ей все чаще делали откровенные предложения, заставляющие биться сердце, но она все еще не была уверена в себе.

Красота, чужая и собственная, чрезвычайно волновала женщин, особенно молодых, казалась величайшей ценностью. Она была важнее ума, здоровья, богатства. Умные уродины завидовали смазливым глупышкам, последние относились к первым с искренней жалостью. Чтобы быть красивыми голодали; сдавливали тела тисками граций; мерзли, терпя тридцатиградусные морозы в прозрачных колготках; выжигали перекисью волосы; обливаясь слезами, выщипывали брови; терпя неведомые мужчинам муки, носили тесные туфли. Ни одна женщина, представься ей выбор, быть красивой или богатой, не выбрала бы богатство. Предполагалось, что к красоте прикладывается все, и богатство, в том числе.

Тем не менее, на странной родине Евы, было огромное число красивых, но бедных и никому не нужных женщин. Советский Союз явно был рекордсменом по числу нищих и не пристроенных красавиц всех национальностей, возрастов и социальных статусов. Советские мужчины в большинстве своем не только не гнались за красотой своих женщин, но даже пугались и чурались красоты, полагая ее ненужной и обременительной.

Удивительно, но многие красивые советские женщины были к тому же еще и умны. Такое совершенство, расценивающееся мировой историей как редкая аномалия, встречалось буквально на каждом шагу, но далеко не всегда было востребовано. Нередко красивые и умные женщины были, к тому же прекрасными хозяйками, но и это не меняло дела. В огромной библиотеке, где работала мать Евы, таких умниц-красавиц-хозяюшек было немало, даже и молоденьких, но редкая выходила замуж. И они, отцветая, но так и не плодонося, потихоньку старели, покрывались пылью времени, как обожаемые ими книги, становились усталыми, побитыми жизнью тетками, а затем и странноватыми красивенькими старушками. Печально было наблюдать за этими многочисленными женскими пустоцветами.

Много позже, Ева спросила у своей подруги Ирины, редкой красавицы и умницы, с отличием закончившей физфак университета, и наконец-то вышедшей замуж за некрасивого вахлака-сварщика, почему она решилась на подобный мезальянс.

-Хорошо хоть этот женился. Умные и красивые никому не нужны, - убежденно ответила та.

У той же Ирины была теория, согласно которой любой самый плохонький мужичонка может добиться самой лучшей женщины, если только по-настоящему возжелает этого:

- Если мужику какая-нибудь баба понадобиться, то он ее всегда возьмет осадой. Будет ходить, ждать, отвадит всех соперников, пристанет как банный лист и все-таки себе ее зацапает.

Ева находила, что она процентов на девяносто права.

Все женщины хотели быть красивыми, старались быть ими, используя для этого все возможные средства. Рассматривая нравящиеся ей женские лица на экранах, в журналах и на улицах, Ева быстро поняла, что существует определенная технология, позволяющая значительно усовершенствовать женскую внешность. Можно было стать несравненно привлекательнее с помощью преображающего, создаваемого веками, искусства макияжа и опробованного сотнями поколений женщин умения подчеркивать свои прелести при помощи одежды.

Мейк-ап был самым прикладным видом живописи, важнейшим в истории искусства типом идеализированного автопортрета, рисуемом на собственном лице. Женщины талантливо создавали себе новые лица, максимально приближая их к желаемому идеалу. Заменяли брови на совершенно новые, выписывали мало похожий на исходный рот, поразительно увеличивали глаза, меняли их форму, даже цвет, многократно удлиняли ресницы, преображали лепку лица – и все это при помощи двух-трех незатейливых коробочек, одного тюбика, одного карандаша и нескольких щеточек. В условиях тотального советского дефицита и не менее тотальной нищеты некоторые умелицы научились обходиться детскими карандашами или коробочкой грубого театрального грима, продаваемого в Москве в художественном салоне, находящемся по известному всей стране адресу.

Косметика так преображала лица, что многих женщин без нее было трудно узнать. Как-то Ева зашла в квартиру молодой хорошенькой соседки и испугалась, увидев ее серое, безгубое, словно испитое лицо. Та засмеялась:

- Все так реагируют, только подруги привыкли.

Косметика меркла, уступала, становилась ненужной, встречаясь с природной, редкой красотой: с ослепительным блеском кожи, розами румянца, длинными стрелами ресниц, шелком бровей, яркостью глаз. В городе, где жила Ева, такие красавицы чаще всего встречались среди местных татарок и приезжающих с юга или востока грузинок, армянок, таджичек. Попадались и светлые русские красавицы, не нуждающиеся в гриме. Но большинство женщин, не веря в свое исконное лицо, продолжали ежедневно трудиться, преображая его в соответствии с собственными вкусами. Этот ежедневный труд у многих отнимал целый час утреннего времени, час который можно было потратить на сон или любовь.

Ева долго не знала, как подступиться к косметике. Ее первые попытки преобразить свое лицо были неудачными. Рука дрожала, нарисованные линии были кривыми и неумелыми, уродовали лицо. За помощью Ева обратилась к толстой веселой соседке Катьке. Катька красилась откровенно и ярко, была некрасивой, но пользовалась явным успехом у мужчин всех возрастов. Выслушав Еву, Катька засмеялась:

- Что тут думать-то, бери и мажься посильнее, не жалей краски. Мужики всеядные, но, как шмели, летят на яркое. Малюйся, и все дела. И не комплексуй. Если где прыщик - закрась черным карандашом, рисуй родинку, эти придурки еще балдеть от нее будут. А рука быстро привыкнет, научишься.

Ева решила последовать совету и после недолгих тренировок получила шокирующий результат. Из смуглой, чуть печальной девочки со слегка впалыми глазами и с бледными крупными губами она превратилась в красавицу. Косметика преобразила лицо, делая ярко накрашенный рот потрясающим, а глаза – безмерно глубокими и влекущими. Покрывая краской бледную и несовершенную заготовку своего лица, она чувствовала себя то мастером росписи по человеческой коже, то художником Тюбиком, на портретах которого женские лица были совершенно неузнаваемыми, но несравненно более красивыми, чем в действительности.

Она долго экспериментировала дома, боясь выйти на улицу со своим новым, казавшимся ей ослепительным, слишком прекрасным для ее города лицом. Она не могла насмотреться на себя, боясь поверить в собственную красоту. Такие лица встречались на экранах, их почти не было на улицах. Ей самой ее накрашенное лицо казалось откровенным призывом к действию, ярлыком, на котором опытный мужчина мог прочитать: "Возьми меня, я готова для любви!"

Страшнее всего была непредсказуемость результата: окружающим ее новая внешность могла показаться смешной, слишком вызывающей или, что хуже всего, странной Она не хотела выглядеть клоунессой или сумасшедшей, но и расстаться со своим новым лицом не могла.

Наконец Ева рискнула. В один из погожих летних дней перед выпускным классом, ближе к вечеру, когда матери не было дома, она ярко накрасилась, одела выходное платье и единственные красивые материнские туфли. Помедлив, вышла из дома и села в первый трамвай, идущий в центр.

На ближайшей остановке вошли двое взрослых мужчин, один сел напротив нее, скользнул тяжелым взглядом по ее небольшой груди, по загорелым коленям, пристально всмотрелся в лицо, наклонился и, обдав запахом вина и одеколона, спросил:

-Ты пойдешь с нами?

Девушка физически почувствовала густую горячую волну исходившего от мужчины желания, волну, прокатившуюся и по ней самой. Больше всего ее напугало и потрясло это "с нами". Сидевшая рядом с Евой старушка, брезгливо поджав губы, отвернулась. Опустив глаза, девушка с трудом досидела до остановки, торопливо вышла из трамвая и пешком, не поднимая глаз, вернулась домой. Впервые почувствовав свою власть над мужчиной, она поняла, что сможет иметь ее всякий раз, когда захочет, и это перевернуло ее представление о себе. Из жертвы оно мгновенно стала охотницей, стрелы любви, стрелы огненные теперь принадлежали и ей.

Она еще раз повторила эксперимент, только теперь, вызывающе одевшись и накрасившись, пошла гулять с подругой по центральному проспекту. Вечерами здесь фланировали самые красивые девушки и самые удачливые парни города, одетые в недоступную простым смертным джинсовую униформу. Это была неформальная элита, почти что молодые полубоги, небожители. Все друг друга знали, в отвоеванный ареал чужих не пускали.

Ева с трудом уговорила подругу прогуляться с ней до начала часа пик, часиков в шесть, пока еще светло, и основная масса завсегдатаев проспекта не пришла на ежевечерний выпас. Почти сразу к ним подкатил худой длинноногий джинсовый блондин лет двадцати трех того самого типа, который очень нравился Еве. Он пошел с Евиной стороны и, не обращая внимания на подругу, сказал.

- Ой, какая красивая девочка! Тебя как зовут?

- Ева.

- Евочка, ты бы не согласилась пойти тут неподалеку хоть на часик, мне так хочется.

Ева ужасно смутилась, но решила поболтать с парнем:

- Что, так сразу? Толком не познакомившись?

- Да разве это важно?

- А что важно?

- Чтобы стоял.

Парень не отвязывался до тех пор, пока Ева не пообещала встретиться с ним завтра. Он настолько понравился ей внешне, что она даже подумывала пойти. Но перед самым свиданием почему-то раздумала. На следующий день подруга рассказала ей, что парень на свидание приходил.

- Ты что, проверять ездила?

- Нет, так получилось, я с родителями мимо шла, только по другой стороне улице, - схитрила подруга. - Он ждал тебя.

С лицом можно было работать еще и еще, достигая мастерства в его совершенствовании. Но пора было подумать и о теле. Дух реализовывался именно человеческой телесностью, без тела любовь не могла свершаться. Ева плохо знала собственное тело, стеснялась своей наготы, практически не видела себя обнаженной. Решившись, она разделась и встала перед большим зеркалом.

То, что она увидела перед собой, не понравилось ей. Грудь была красивой формы, но не очень высокой, ноги – не слишком длинными и несовершенными, шея, на ее вкус, - коротковатой. Хороши были кожа, смуглая, очень гладкая и упругая, плоский, но рельефный живот, тонкая талия и безукоризненная линия бедер. Все вместе, на взгляд Евы, было недостаточно красиво, наполнено многочисленными изъянами, а значит, непривлекательно.

Она стала наблюдать за знакомыми женщинами. Нагота, которую удалось ей увидеть, была не лучше ее собственной. Отвисшие груди, тяжеловатые бедра, коротковатые, не знающие эпиляции, ноги с толстыми щиколотками, казалось, были нормой и никого не расстраивали. Между тем, большинство из этих женщин были любимыми, имели мужей и любовников и нимало не задумывались о несовершенстве собственного тела.

Книги рассказывали, как мужчины теряли головы, практически превращались в животных, при виде голого женского тела, даже если красота его была сомнительна. Они страстно набрасывались на женщин толстых, некрасивых, не первой молодости, стоило лишь женщине показаться раздетой. Ева не понимала, почему. Она поделилась своими сомнениями с толстой Катькой и получила убежденный ответ с использованием запредельного глагола:

- Большинство тел некрасиво, красивы только пять процентов. Однако замуж выходят все и е… все. Так что не переживай из-за ерунды!

Жизнь на каждом шагу демонстрировала правоту этих слов. Мужские сексуальные приоритеты легко определялись статистически. В большинстве случаев вкусы мужчин явно удовлетворялись не формами, а размерами. Большинству мужчин нравились большие груди и пышные упругие задницы. Они вовсе не обращали внимание на те детали, которые культово воспевались в любовных романах. Мало кого волновали розовые, прозрачные в солнечных лучах ушки, маленькие руки, ямочки на щеках, завитки волос на шее. Рекордсменами мужского внимания были ложбинка между грудей, особенно пышных, и обтянутые узкой юбкой выпуклые ягодицы, магнитом притягивающие взгляды даже самых примерных мужей, любящих своих жен и не помышляющих об адюльтерах.

Чрезвычайно волновали мужчин женские ноги. Предпочтение отдавалось длинным, крепким и стройным, но любые женские ноги, даже кривоватые, заставляющие мужчин едва уловимо презрительно морщиться, завораживали мужские взгляды, если только были достаточно обнажены.

Ева долго думала, почему именно женские ноги так притягивают мужчин. Ответ явился сам собой и был записан в сокровенный Евин дневник, куда она взяла за правило заносить материалы для будущей книги. Скользя взглядами снизу вверх, мужчины подспудной, генетически предрешенной фантазией преодолевают препоны и границы юбок и умозрительно дорисовывают линию ног, соединяя их в том самом скрытом желанном месте, откуда все они вышли и куда всю жизнь стремятся возвратиться и регулярно возвращаются. Если, конечно, повезет. Ноги обрамляли смыкание, замыкание, экстремум, максимум, критическую точку, сингулярность, аттрактор женского тела. Женские ноги – это Дорога Туда. И чем длиннее и красивее эта дорога, тем сильнее любому мужчине хотелось ее преодолеть.

При ближайшем рассмотрении любое нагое женское тело проигрывало в красоте телу полуобнаженному, слегка прикрытому, хоть немного одетому. Умные женщины понимали это, демонстрируя свои тела в минуты любви в особых, тайных, несравненно увеличивающих притягательность женского тела нарядах. Черные ажурные чулки, шелковые пояса, а тем паче подвязки, кружевные трусики, полупрозрачные бюстгальтеры, подающие мужчине грудь, как на подносе, туфли на высоких каблуках возбуждали мужчин гораздо более, чем то, что скрывалось под ними. Все эти прелестные дамские штучки можно было снимать, не стесняясь, в полумраке или даже при свете, медленно заводя мужчину, с удовольствием наблюдая, как он превращается в самца.

Далеко не всякая женщина в советской стране могла позволить себе, а тем более найти подобное белье. Грубые атласные лифчики и почти доходящие до колен панталоны, в лучшем случае простые вискозные трусики, зашитые колготки приходилось быстро скидывать, пока любимый отвернулся, укромно прятать, а после надевать украдкой, выбирая удобное время. Тотальный дефицит и низкая зарплата заставляли многих Евиных соотечественниц встречать партнера только обнаженными и только лежа, навсегда исключив из любовного действа возбуждающую увертюру раздевания.

Однако советские мужчины не брезговали и женщинами в рейтузах с начесом, хлопчатобумажных чулках в резинку и мужских майках. Встречались даже женщины, которых неизбежное соитие настигало в мужских кальсонах, причем это обстоятельство мужчин не обескураживало, на качество полового акта не влияло. Подобные прецеденты наводили на мысль о преувеличении роли красивого белья в контакте полов.

Но мужчины все же обладали определенными вкусами в отношении женской внешности и имели четко проявленные пристрастия. Им нравились самые разные женщины. Иногда можно было только диву даваться, глядя на пару из красивого сильного мужика и дурнушки. Но черт их разберет! Предпочитали иметь дело с веселыми, но в меру; компанейскими, но чтоб не сильно выпендривались; симпатичными, но не слишком; чтоб хвалила, но не надоедала, все умела, но не попрекала. Рядом с такой женщиной можно было расслабиться. Красавицы же оказывались слишком обременительными для ленивых душой и телом и, в большинстве своем, неимущих советских мужчин.

Взрослые мужчины предпочитали веселых полнотелых бабенок, румяных, попастых, сисястых, не дур выпить и закусить. У этих все горело в руках, в доме - чистота и порядок, на зиму всего накручено-наверчено, в холодильнике – бутылочка, на сковороде – шкворчащие котлеты. Работали они преимущественно продавщицами-парикмахершами-кладовшицами, но встречались и представительницы более редких профессий.

Если речь шла о женитьбе, то наибольшей популярностью пользовались самые обыкновенные, некрасивые, но и нестрашные, простые, мало заметные девушки и женщины. Вообще же, встречались и женились на тех, кто оказался рядом, был удобен и не отказывался. И если подобные браки совершались на небесах, то в этих случаях силы небесные были весьма предусмотрительны, максимально упрощая задачу поиска своей половины и помещая будущих супругов в один класс или в соседние подъезды.

- Зачем тебе Танька, она ж из Ленинского района, - учил в трамвае один парень другого. - Охота тебе через весь город к ней таскаться! Что, поближе не нашел? Вон хоть у меня во дворе полно девок.

Но спасибо советским мужчинам - они хотели жениться! Качество социалистической сферы обслуживания не позволяло оставаться неженатыми всем, кто хоть сколько-нибудь волновался о еде и чистых рубашках. Помимо приобретения дармовой и старательной прислуги за все привлекала также перспектива обрести верного друга, которому можно без опаски жаловаться на сволочь-начальника, с которым можно было лениво коротать вечера перед телевизором вместо того, чтобы гробить здоровье в беготне по бабам. А при случае и распить бутылочку, причем не в кустах, не в дорогущем ресторане, а на чистенькой, вымытой этим же другом кухне под приготовленные им же соленья.

Особенно были охвачены лихорадкой жениться выпускники военных училищ. Беспечные, вовремя не позаботившиеся о приобретении приличной невесты, вообще женились на ком попало, лишь бы потом, в далеком гарнизоне, рядом была дефицитная в тех местах женщина. Но и другие, даже те, чьим лозунгом было: "Сначала надо нагуляться", - по мере того, как уходили в женатую жизнь друзья, начинали ощущать смутное беспокойство, одиночество и страх попасть к шапочному разбору. Женились опрометчиво, не имея квартир и приличных доходов, приводя молодую жену на каторгу домашнего труда под недреманное око свекрови, или сами шли в примаки к теще, которой были нужны как собаке пятая нога. Понятно, что при таких мужских матримониальных традициях красота оказывалась в длинном реестре женских достоинств на одном из последних мест.

Еве пришлось констатировать почти очевидный факт: в конце двадцатого века на одной шестой части земной суши женская красота была недостаточно востребованной. Да, многие мужчины, следуя еще теплившемуся в них природному инстинкту, делали стойку на красивых женщин, желали ими обладать. Красота во все времена считалась показателем духовного и физического здоровья и привлекала самцов, стремящихся к продолжению рода. Но духовная или эстетическая тяга к красоте у мужчин встречалась крайне редко. Красота манила преимущественно очень молодых мужчин, совсем мальчиков которые иногда вытворяли из-за нее что-нибудь этакое. После школы же красота оказывалась залежалым товаром.

Невозможно было поверить, что когда-то и где-то из-за женской красоты мужчины теряли рассудок, проматывали фантастические состояния, заканчивали жизнь самоубийством, убивали друг друга, развязывали войны. Толи анналы классической литературы, заполненные воспеванием женской красоты и описанием творимых из-за нее мужских безумств, содержали преувеличенную информацию, толи время было такое, толи место, но не почиталась более в России женская красота так, как она того заслуживала.

Итак, на поверку мужчины оказывались практически всеядными, готовыми употребить любое достаточно молодое и здоровое женское тело, даже сомнительной красоты. Никто ни от чего не отказывался. Достаточно было иметь в наличии все необходимые женские органы и умело их демонстрировать. Эти выводы расстраивали и обескураживали своей физиологической простотой, успокаивало лишь то, что пока речь шла не о любви, а о сексе.





Красоте Елены, прекрасной дочери Леды, завидовали не только все смертные женщины, но даже олимпийские богини. Злые языки поговаривали, что перед рождением дочери легкомысленная Леда, жена спартанского царя Тиндарея не устояла перед влюбившимся в нее Зевсом, потому-то Елена так и хороша.

Знатоки, доплывавшие до Геракловых столпов, утверждали, что ни в Атлантиде, ни в Италии, ни в Ливии, ни в Египте, ни во всей Азии нет такой красавицы, а прекраснее Елены изо всех смертных женщин была только Пандора. Но та была глупа и жестока и выпустила из Прометеева ящика на горе людям старость, родовые муки, болезни, безумие, порок и страсть, а Елена умна, любит охоту и борьбу, весела и покладиста. Слухи о красоте девушки прокатились по всей Греции, собирая в Спарту жаждущих увидеть ее мужчин.

Красота Елены не поддавалась никакому описанию. Если кто-то и брался описывать ее, то скоро понимал, что не уложить эту красоту в прокрустово ложе слов, не нарисовать контрастными греческими красками. Не было в Елене ничего такого, чем так славились гречанки: ни прямого носа, ни выпуклых темных глаз, ни развернутых плеч, ни высокой груди, ни сильных ног. Не было в ней ничего яркого, резкого, четко прорисованного. Вся она была как дуновение Зефира, как развертывающийся лепесток розы, как теплые брызги Эгейского моря, как капля утренней росы, как прозрачное облачко, как воздух весны, как кудри Эос.

Легкая фигура, слишком хрупкая, чтобы быть идеальной, не терпящие тяжелых уборов летящие волосы цвета утреннего тумана, дымчатые, меняющие цвет, глаза, смеющиеся неуловимые губы. Может быть, поэтому и были так противоречивы разносимые по всей Греции рассказы о ней, может, потому и пленялись ее красотой мужчины, пытаясь дорисовывать этот непостоянный образ до собственного идеала.

Говорили, что еще при рождения Елены Афродита подарила ей волшебное кольцо с необыкновенным по красоте, прозрачным, как слеза, алмазом и предсказала, что девочка станет самой прекрасной женщиной всех времен и народов, но принесет она слезы множеству мужчин. Правда это или нет, но сверкал на пальце Елены чудесный перстень, красота которого затмевалась лишь прелестью девушки.

Когда Елена достигла брачного возраста, все цари Греции пришли свататься к ней с богатыми дарами или отправили сватами своих родственников. Никого не остановили ни пророчество Афродиты, ни собственный здравый смысл. Только что одержавший победу под Фивами Диомед был здесь вместе с Аяксом и Патроклом. Приехал афинский царь Менесфей. Пришел туда и хитроумнейший Одиссей, но не принес ничего, потому что знал, что у него нет шанса на победу, и лишь со свойственным ему любопытством хотел взглянуть на редкую красавицу. Толпа ослепленных красотой Елены и подстегиваемых мужским самолюбием женихов враждебно гудела. Казалось, жестокий Арес или воительница Афина стоят неподалеку и только ждут случая, чтобы бросить в разгоряченных мужчин камень войны.

Тиндарей никого из женихов не отсылал, но и даров не брал, ибо любой выбор сулил кровопролитие. Тогда хитроумный Одиссей в обмен на обещание помочь ему жениться на Пенелопе надоумил Тиндарея взять с женихов клятву, что будут защищать избранника Елены, кем бы он ни был. На все согласные женихи дали обещание.

Елена выбрала Менелая. Ей было все равно, а Менелай был молод, красив, силен, покладист, принес богатые дары и нравился ее отцу. И потекла семейная жизнь Елены по раз и навсегда проложенному для всех женщин руслу. Мойры медлили, плетя нить ее судьбы. Менелай вскоре стал царем, а Елена проводила время со служанками на женской половине, занимаясь хозяйством и рукоделием, воспитывая дочь Гермиону и сыновей Этиола, Марафия и Плисфена.

Елена со страхом смотрелась в зеркало. Красота ее, не питаемая более мужским поклонением, не то чтобы поблекла, а притаилась, замерла в ожидании. Похоже было, что она никогда более не пригодится владелице, медленно завянет как цветок без живительной влаги Елена мало выходила из покоев, и только изредка Менелай приглашал ее на пиры, чтобы похвастать перед приезжими гостями овеянной легендами красотой жены. Мужчины смотрели, хвалили красавицу, но чудо исчезло, никто не загорался больше от любви к ней. Так и не завоевав сердца холодной Елены, Менелай взял себе в наложницы Пиреиду, открывшую ему всю женскую страсть.

Через десять лет Елена чувствовала себя безмерно несчастной, плакала ночами и мечтала о смерти. Боги наградили ее красотой, а о счастье забыли. Ничего в ее жизни не предвещало ни великой любви, ни роковой судьбы. А Афродита, наверное, пошутила.

Гекаба, молодая жена троянского царя Приама, видела страшный сон: она родила пылающий факел, угрожающий родной Трое. Прорицатель, к которому обратился ее муж, заклинал убить ожидающую ребенка царицу, иначе погибнет вся страна. Еще до наступления ночи Гекаба родила сына, но Приам, безмерно любящий жену, пощадил ее, а ребенка поручил убить пастуху Агелаю. У сильного мужчины не хватило духа погубить младенца, и он оставил ребенка на горе Ида в надежде, что дикие звери разорвут его.

Мальчик оказался счастливцем: его вскормила медведица. Вернувшийся Агелай был поражен, увидев мальчонку живым и невредимым, принес его домой и назвал Парисом. Красота, сила и ум Париса выделяли его из всех юношей, нимфы и богини любили наблюдать за его играми, радовались его шалостям.

Он пас коров у скалы Гаргар, венчавшей Иду, когда Гермес в сопровождении Геры, Афины и Афродиты принес ему золотое яблоко и слова Зевса:

- Парис, великие богини поспорили, кто из них красивее. Поскольку ты так же красив, как и умен, стань судьей в споре богинь, отдай яблоко самой красивой.

Парис нерешительно взял яблоко:

- Как может простой пастух судить о божественной красоте? Вот возьму и разделю яблоко на три части!

- Ты не можешь ослушаться Зевса, а я не могу давать тебе совета, - настаивал Гермес.

- Но пусть проигравшие не таят на меня обиды.

Богини согласились.

- Должен ли я судить богинь по их одеяниям, или они должны предстать передо мною обнаженными?

- Правила устанавливаешь ты.

Ну должен же был парень получить удовольствие! Покраснев, он решился:

- Пусть разденутся.

Гермес, посмеиваясь, отвернулся, а богини начали снимать одежды. На Афродите был пояс, и Гера, неоднократно проверявшая его силу на Зевсе, настояла, чтобы та сняла его. Богиня красоты не могла себе позволить проиграть этот поединок, и сделала пояс невидимым, притворившись, что скидывает его.

- Я бы хотел, чтобы вы представали передо мной по одной, во избежание споров. Подойди сюда, божественная Гера!

- Смотри на меня внимательно, - Гера с бесстыдством опытной женщины поворачивалась перед ним, демонстрируя все великолепные уголки своего божественного тела. – Я не могу проиграть, ведь я жена царя. Если так случится, то он будет мстить тебе, не простит моего унижения. Если же ты признаешь меня лучшей, я сделаю тебя повелителем всей Азии и самым могущественным из живущих людей.

- Меня нельзя подкупать, о госпожа. Подойди, Афина.

Девственница Афина немного смущалась, но надеялась не только на свою красоту, но и на свой ум.

- Послушай, Парис, если у тебя хватит здравого смысла, и ты присудишь мне награду, то я сделаю тебя победителем всех битв, а также самым мудрым и красивым мужчиной в мире. Ну подумай, разве отяжелевшее тело женщины может сравниться с нетронутым деторождением и мужской похотью телом девственницы? Смотри, никто, кроме тебя, не видел моей девственной наготы.

-Ты прекрасна, и я честно буду решать, кому отдать яблоко.

Афродита подошла к Парису неожиданно робко, юноша залился краской.

- Как только я увидела тебя, сразу поняла, что ты самый красивый юноша во Фригии. Почему бы тебе ни жениться, например, на Елене Спартанской? Она такая же красивая, как я, и такая же страстная. Ты хоть что-нибудь слышал о Елене?

- Никогда, моя госпожа. Я буду премного благодарен, если ты опишешь ее.

- Елена красива и хрупка и может считать Зевса своим отцом. Все царевичи Греции добивались ее руки, а получил Менелай.

- Как же она станет моей, если она замужем?

- Дурачок, я уверена, что как только она увидит тебя, то бросит все – и семью, и дом, чтобы стать твоей любовницей.

- Но она уже не первой молодости.

- Какая разница, если вот здесь, и здесь, и вот тут у нее, как у меня!

И Афродита бесстыдными, возбуждающими движениями провела рукой по умопомрачительным бедрам, коснулась пальчиками лона, слегка оттянула соски. И тут увидел Парис на ее талии слегка приспущенный пояс потрясающей красоты. На подвесках с пояса свешивалось пять благородных камней, ослепляющие взгляд сиянием. Женской грудью показались ему золотые виноградные гроздья, лоном – розы, глазами – фиалки на поясе. Тут Афродита заслонила его от взглядов спутниц и сделала еще одно неуловимое движение, дотронувшись до его тела. Желание охватило Париса с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он не знал, кого больше хочет, Афродиту или Елену.

- Поклянись, что не обманешь!

Богиня поклялась, и Парис протянул ей яблоко. Гера и Афина были разгневаны со всей силой отвергнутых женщин, тем более что Парис был так хорош собой. Вероломная Гера тихонько подошла к обнаженной, упивающейся победой, Афродите и незаметно коснулась ее бедер. Пояс был на месте, но невидим. Хитрая Гера скандала делать не стала, задумав ужасную месть. Золотое яблоко Гесперид стало яблоком раздора.

Приам ввел обычай: устраивать погребальные игры в честь своего умершего в младенчестве сына. Парис отправился в Трою попытать счастья в соревновании. Рассердив сыновей Приама, он выиграл кулачный бой, а затем и бег. Гектор и Деифоб, не смирясь с поражением, бросились с мечами на обнаженного Париса, решив убить его. Агелай отчаянно закричал царю:

- Этот юноша твой давно пропавший сын!

- Увидев красавца, постаревший Приам расплакался и сказал:

- Пусть лучше падет Троя, чем мой прекрасный мальчик.

И Парис с почестями был препровожден во дворец.

Вот уже девять дней шел в Спарте пир, посвященный приезду царевича из могущественной и грозной Трои. И только на девятый день вышла к гостям заскучавшая Елена. Она сразу заметила прекрасного юношу. Давно не видела она такой любви и обожания, которые прочитала в глазах Париса. Захмелевший Менелай не замечал ничего. Ни того, как взял Парис из рук Елены кубок и поцеловал то место, которого касались ее губы. Ни того, как незаметно жал под стол ее руку, заставляя вскрикивать от боли и внезапно проснувшейся страсти. Ни того, как написал юноша вином на столешнице: "Я люблю тебя, Елена!" Ни смятения Елены, ни трепетания ее груди, ни раскрасневшихся щек, ни заблестевших прежней красотой глаз. Первый раз в жизни Елена страстно возжелала мужского тела, забыв обо всем. А Парису в каждом движении царицы виделись откровенные жесты богини, обещающие неземное наслаждение.

Той же ночью бежала Елена с Парисом на его корабле, взяв с собой только кольцо, подаренное Афродитой и девятилетнюю дочь. Она стала возлюбленной царевича, едва только они первый раз сошли на берег, на острове Краная. Эту совсем не нужную остановку сделали по приказанию Париса, который не мог дождаться, чтобы остаться с Еленой наедине. Еще на корабле он замучил ее сладостью поцелуев и прикосновений, заставил гореть ее тело огнем неуемной страсти, но Елена стеснялась присутствия дочери. Они останавливались на Кипре, и на Сидоне, и в египетских городах Канопе и Мемфисе. И всюду предавались бесстыдной неистовой любви

В Трою Елена приехала божественной красавицей, поразив троянцев. Страсть Париса не утихала, все мужчины были влюблены в нее, готовы были отдать за нее жизни. Даже старый Приам, поклявшийся никогда не отпускать Елену из города.

Греция бурлила. Все греческие цари согласились воевать за Елену. Они уже забыли о данной отцу Елены клятве, но помнили свою юношескую страсть к ней и были оскорблены, что самая прекрасная женщина предпочла им мальчишку, бывшего пастуха. Они и не вспоминали о Елене, пока она была верной женой, рачительной домохозяйкой и заботливой матерью. Но стоило ей сбежать, как они возжелали ее с новой силой, не могли обходиться без нее, хотели немедленно вернуть ее пред свои очи. И Менелай, забывший Елену в браке, но сейчас вдруг воспылавший безумной ревностью. И его брат Агамемнон, микенский царь, женатый на Клитемнестре, сестре Елены, но всегда желавший своячницу. И Одиссей, не рискнувший участвовать в споре за Елену, предпочтя ей менее красивую, но надежную Пенелопу. И кипрский царь Кинир, бывший ее отвергнутым женихом. И критянин Идоменей, чья красота не снискала Елениного расположения. И аргосский Диамед, очень любивший Елену и воспринявший ее похищение как личное оскорбление. И два Аякса, Большой и Малый. И Тлеполем с Родоса, сын Геракла. Спровоцированная женской красотой и вероломством, начиналась самая великая война между Европой и Азией.

Десять лет с переменным успехом шла война греков и троянцев. Уже были убиты старший брат Париса герой и красавец Гектор, великий герой греков Ахилл и Большой Аякс. Умер смертельно раненый в глаз Парис, так и не утоливший свою страсть к Елене. Елена не испытывала ни горя, ни мук совести. Париса она давно не любила, этот мальчик быстро наскучил ей, несмотря на свою страсть. Он уже сослужил свою службу. Жизнь больше не казалась скучной, Елена купалась в потоке мужской любви, знала, что является земным воплощением женской красоты, из-за которой и впредь будут совершаться безумства и войны. Елена выполнила свое предназначение, не подвела богиню – ведь самой Афродите было угодно, чтобы мужчины умирали за женщину. Раз троянцы и греки предпочитают десять лет непрерывно страдать, но не отказываются от намерения владеть ей, Еленой, значит она того стоит. Да и что она могла сделать? Приам поклялся не отпускать ее и не охладел к ней даже после смерти любимых сыновей. А мужчины сражаются не за нее, Елену, а за придуманный ими призрак, за символ, за право обладать красотой. Так и будет отныне!

Когда Троя пала, Менелай, поклявшийся убить Елену, не смог этого сделать. Она была покорна и приветлива с ним, и он решил простить жену. На корабле, плывущем в родную Спарту, стареющая Елена сняла с руки кольцо и бросила его в Эгейское море. Подарок богини был ей больше не нужен. Помедлив, она встала на нос корабля и прыгнула вниз.

А мир навсегда запомнил, что нет ничего страшнее женской красоты.







Бирюза



Секс, в ожидании большой, может быть, великой любви, продолжал волновать, притягивать, постоянно занимать мысли. Ева боялась секса, воспринимаемого большинством как нечто запретное. Как всякая тайна, секс очень интересовал детей и подростков, некоторые узнавали о нем еще в детском саду. Недостоверность информации приводила к распространению множества небылиц. Секс казался очень постыдным, но приятным занятием, при этом все дети в своих разговорах сходились на том, что их собственные родители сексом не занимались, а их самих взяли из детдома, провоцируя радостные крики слушателей: "Детдомовские!". После чего категоричность заявления несколько смягчалась: занимались, но только один раз, по необходимости, чтобы родить любимого ребенка, причем занимались каким-то особым, более целомудренным способом.

Секс, как и все мироздание, начинался со слов. Чувствуя себя приобщающимися к запретному, дети с удовольствием ругались матом, исписывали непристойностями подъезды и школьные туалеты, сопровождая надписи соответствующими рисунками, на всякий случай с поясняющими стрелками. В пристойных словах выискивались тайные смыслы, связывающие их с запредельными глаголами и существительными. Головы некоторых школьников были настолько забиты сексуальными терминами, что когда учительница русского языка Ирина Ермиловна предложила в шестом классе дать примеры слов с суфиксом "ище", то услышала от крохотного Глеба Светлова невольно вырвавшийся писклявый ответ: "Влагалище". И дружный восторженный гогот класса, который нельзя было остановить минут десять.

Любая мелочь, хоть отдаленно связанная с запретными влекущими действами взрослых, воспринималась как подарок из неведомой страны, как особый знак. Если в чьей-нибудь авторучке заканчивались чернила, то операцию по их перекачиванию, сопровождающуюся соединением перьев и мерным нажатием резиновых насосиков, обязательно сопровождал радостный крик: "Ага, сношаетесь на уроке!". Огромный восторг вызывало в пятом классе у Евиных одноклассников и удаление кем-то особенно озабоченным первой буквы из названия соседнего со школой мебельного магазина. Из-за вечной русской халатности укороченная неоновая надпись хамила всю зиму, фривольно подмигивая прохожим.

Школьники в поисках информации о сексе за неимением подходящей литературы читали все, что ни попадется под руку. Находились даже любители читать толстенную "Гинекологию и акушерство", чуть не падавшие в обморок на отдельных страницах. Интеллектуалы штудировали классику, выискивая хоть что-нибудь, отдаленно напоминающее эротику. Кто-то, особо предприимчивый, ухитрился раздобыть истертую и замусоленную перепечатку толстовской "Бани". Невзрачная отличница, профессорская дочка Наташа принесла в школу академическое издание Святония, повергающее в смятение своей откровенностью. По школе ходили матерные стихи, приписываемые советскому поэту Евтушенко. Кто-то, поднимая руку на святое, утверждал даже, что об этом писал сам Пушкин.

Везло тем, у кого были старшие братья и сестры, от них можно было многое узнать. Спрашивать о сексе у родителей было так же не принято, как у инспектора районо.

Находились, однако, некоторые взрослые, которые могли и даже очень хотели поделиться с подростками или малышами тайными знаниями, но взрослые эти были опасны или отвратительны. Часто, особенно весной, в безлюдных, но любимых детьми, местах появлялись глупо улыбающиеся мужчины, вываливающие при приближении девочек из ширинок нечто тошнотворное и отвратительное, странных противоестественных цветов. Девочки пугались, старались не смотреть, убегали, но все-таки краем глаза успевали увидеть это, поклявшись себе, что никогда не выйдут замуж. Встречались и любители предаваться греху Онана под школьными окнами, в транспорте, магазинах, аптеках, собственных подъездах. При виде подобных мужских особей люди, даже взрослые, теряли дар речи, старались уйти, оставляя несчастных извращенцев безнаказанными. Содрогаясь от отвращения, Ева думала о том, что наверняка у большинства этих мужчин были жены.

Евина школьная подруга Сонечка с таким вниманием рассматривала витрину в магазине канцтоваров, что не сразу заметила, как в ее в руке сначала оказалось что-то мягкое, а затем, очень быстро, теплое и липкое. Оглянувшись, она увидела дяденьку в очках, шляпе и с портфелем. Пока девочка пыталась понять, что с ней происходит, очнувшиеся наконец от послеобеденной дремы продавщицы подняли крик и прогнали мужика.

Сама Ева, проезжая ранним майским утром по еще не проснувшемуся городу, увидела из окна почти пустого троллейбуса картину, заставившую ее не поверить собственным глазам. У центрального кинотеатра, около автомата с газированной водой стоял молодой мужчина и с видимым удовольствием мыл свое причинное место в стакане. Отличить реальность от фантома Еве помогла поднявшаяся ругань бабок, спозаранку едущих на базар.

Сосед Евы, неприятный мужик за сорок, начал приставать к ней с разговорами о сексе лет с двенадцати.

- Ты знаешь, откуда берутся дети? – настойчиво, с блуждающей улыбкой, спрашивал он ее при встречах. – Хочешь, расскажу?

- Мне мама расскажет, - норовила улизнуть девочка.

- Мама не расскажет, об этом нельзя, - сосед норовил прикоснуться к Еве.

Ева ломала дурочку:

- Раз нельзя, раз мама запрещает, то я не буду слушать, а то она рассердится.

На просторах огромной советской страны плотская любовь до брака или вне брака официально сурово осуждалась. На деле все обстояло иначе. Весенними и летними ночами садики и скверы, мимо которых приходилось ходить Еве, были наполнены сладкими стонами, горячим и частым дыханием, недвусмысленными вскриками и двусмысленными словами. Воздух сгущался от изливаемой сексуальной энергии, ночи казались темнее. В подъездах и лифтах круглый год можно было встретить слитые воедино, жарко дышащие парочки. Удивление вызывало занятие сексом в пальто, колготках, рейтузах, которые любителям, казалось, не сильно мешали. Возникали сомнения, что все эти люди были связаны узами брака.

Заборы и подъезды были испещрены впечатлениями приобщенных к радостям секса или мечтающих о нем. Некоторые надписи, явно принадлежавшие женщинам, были увековечены масляной краской, годами щекотали чувства обывателей, поражали афористичной точностью и надолго запоминались. Удовлетворенное "Люблю спать с черными, у них хрены большие!", страждущее "Хочу твоего большого и жесткого!", упреждающее "Девки, не давайте до свадьбы, пожалеете" и гордое "Я вчера давала стоя" украшали ближайшие заборы. Фразы завораживали и заставляли задумываться. Была непостижима та буря эмоций, которая заставляла девушек брать ночью ведро с краской и публиковать свои наблюдения столь непростым, но эффектным способом

Само собой разумелось, что мужчины позволено было заниматься любовью, как в браке, так и вне его, во всех возрастах, если только их физические возможности не были исчерпаны. Время от времени в советских газетах мелькали сообщения о столетних кавказских патриархах, только что ставших отцами. На их фоне семидесятилетние выглядели юными мальчиками, только начавшими вкушать прелести любви.

Интерес вызывал возраст женщин, предававшихся плотских утехам. Теоретически, спектр вкушающих любовь женщин был чрезвычайно широк. В Индии во времена королевы Виктории чопорным английским военным предлагались восьми- и даже шестилетние наложницы. Двенадцатилетние девочки были жрицами при храмах Кибеллы, за сутки пропуская через себя во славу богини десятки странников. Джульетте было тринадцать. Тридцатипятилетняя Клеопатра оставалась самой желанной женщиной мира, сводя с ума пресыщенного Антония. Сорокалетняя Эстер до безумия влюбила в себя угрожавшего евреям Ахашвероша и спасла свой народ. Шестидесятилетняя Шанель имела любовников вдвое моложе себя. Девяностолетняя Сара родила сына от любящего мужа.

Практика несколько сужала этот диапазон. Многие одноклассницы Ева познали радости секса еще в седьмом-восьмом классах, на зависть мальчикам, которые еще только удивляли друг друга эротическими фантазиями, выдаваемыми за реальность. Некоторые девочки, не таясь, со смехом, рассказывали о своих приключениях, в отличие от мужчин нимало их не приукрашивая. Кое-кто потом покидал стены школы с огромными, гордо выпяченными животами, не стыдясь пятен на лице, набухших грудей и пополневших губ. Нимфетки тяжелели, наливались бабьими соками, на глазах становились женщинами, казалось, не сожалея о столь быстрой метаморфозе. Никто из вкусивших греха не казнился, не переживал, не испытывал чувства вина. Девушки не боялись секса, познавшие телесную любовь, казалось, расцветали, сознавая, что их новая доступность делала их желаннее для мужчин.

На другом полюсе современных блудниц находились взрослые женщины, иногда даже и в годах. К немолодой соседке-продавщице ходили школьники, нескончаемые солдаты, студенты. Своей видавшей виды любовницы юноши не только не стеснялись, за нее устраивались настоящие побоища. Соседки с завистью судачили о ней.

- Розка-то опрокинула на себя кастрюлю с борщом. Теперь в больнице лежит, сорок процентов кожи сожгла.

- Допилась, шалава.

- Так к ней туда ходит Димка Морозов, а ему ж только двадцать стукнуло. Он ухаживает за ней, ничем не брезгует, представляешь, даже подмывает ее, не стесняется.

- Вот дурень, девок что ли нет, на старуху кинулся.

Другая соседка, сорокалетняя яркая женщина, постоянно изменяла мужу, развлекая сонный двор классическими ситуациями из анекдотов: мужчины прятались в шкафах и на балконе, находились многоопытным мужем, были биты или били сами, прыгали с третьего этажа, но продолжали приходить снова. Все это веселило и удивляло. Оказывалось, что любовь получали не только молодые и красивые, но и дерзающие.

Сильнейшим стимулятором внебрачного секса было пьянство. По количеству партнеров не очень молодые и не очень красивые, но пьющие женщины оставляли далеко позади юных красоток, не приобщившихся к спиртному. Заходили в дни получки с бутылочкой на огонек, скрываясь от непогоды и сварливых жен – и, не обращая внимания на ко всему привычных детей, неизбежно оказывались в сомнительной, но теплой, постели. Чемпионками мужской востребованности были работницы ликеро-водочного завода, медсестры, повара и воспитательницы детских садов. У первых двух категорий всегда было что выпить, а у вторых – закусить. При уличном распитии возникали немыслимые, невообразимые пары: молоденькие красавчики-студенты и пятидесятилетние алкоголички босховского вида, бухгалтеры и укладчицы шпал, тенора и служительницы морга, только что освободившиеся зэки и библиотекарши. Иногда они даже начинали любить друг друга.

Мужчины великой державы по-разному относились к добрачной дефлорации. В то время как весь мир, включая две родные столицы, прекратил принимать ее в расчет при оценке женских достоинств, многие советские провинциалы со средневековой последовательностью хотели жениться только на девственницах. В многонациональной стране находились люди, расценивавшие добрачный разрыв непрочного заслона женского внутреннего естества от внешнего мира как чудовищный грех, как смертельную обиду, нанесенную поруганному мужу. Мужчины некоторых дружественных народов после первой брачной ночи с торжествующим криком выносили на обозрение толпы предвкушающих победу родственников простыни с каплями девственной крови.

Встречаться, гулять, заниматься любовью, прелюбодействовать мужчины всех национальностей хотели с девушками, потерявшими невинность, брать в жены стремились лишь тех, кто цветок девственности сохранил. Бросали недевственных красавиц, становились мужьям скучным, неинтересным, некрасивым, даже уродливым "честным" девушкам, не зная сентенцию Сенеки: "Целомудренна лишь та, которую никто не пожелал". Обрекали себя на многолетнюю тоску по тем, брошенным, и постоянные, как круговорот воды в природе, возвраты к ним. Умирали от любви к доступным, распутным, легким на передок, позволявшим, но табуировали для себя женитьбу на них.

Стать мужем согрешившей девушки большинство позволяло себе лишь в тех редких случаях, когда уверено было, что невинность потеряна с ними, а девушка была уж очень хороша и желанна. Женившиеся на недевственницах всю жизнь попрекали их, кляли, вспоминали, били, ревновали, сомневались в отцовстве, мучили себя. Считалось, что в подобных случаях мужчина делает женщине огромное одолжение. На просторах Советского Союза девственность была знаком качества, единственным достоинством многих никому не интересных женщин, вымпелом, который женщина должна была вручить мужу и только мужу.

Преувеличение значения девственности покоилось на трех твердокаменных столпах. На мужской убежденности: узнала дорогу – будет по ней гулять и впредь. На комплексе коротышки: а вдруг будет сравнивать, и я покажусь меньше (хуже). На чувстве собственности: мое должно принадлежать только мне.

Мужики поумнее скрывали добрачное прошлое любимых жен и сами старались забыть его в случаях, если было что забывать. Дураки кичились девственностью своих половин. Находились и такие, кто берег невинность своих избранниц до брака, даже если девушка была согласна на постель без штампа в паспорте.

Иначе относились к тем, на ком жениться не собирались. В этих случаях обожали своих веселых гулящих подруг, с удовольствием заставляли их рассказывать о прошлых развлечениях, наполнялись превосходством оттого, что смогли заполучить такую опытную. Иногда, увлекаясь и влюбляясь, не могли совладать с собственными убеждениями и все-таки женились, но тогда опять мучились, страдали, ревновали, били.

Были в Союзе районы, где девственность встречалась так же редко, как розы и лилии: комсомольские стройки Сибири и Дальнего востока, районы Крайнего Севера, куда попадали самые отчаянные или видавшие виды девицы. Там мужчины, с основополагающим для выживания свойством человеческой природы довольствоваться тем, что есть, и привыкать ко всему, о важности девственности легко и благополучно позабыли, женились на тех, кто нравится или тех, кто оказался поблизости. Туда ездили выходить замуж женщины, которым сделать это в родном городе мешали определенная слава и длинный шлейф любовных приключений.

Удивительно, что при таком мужском отношении к девственности недевственниц было на удивление много. Толи девушки не стремились замуж, толи сильно влюблялись в мерзавцев, не щадивших их невинности, толи были глупы, толи им было по русскому обычаю плевать на все – но не больно-то они боялись укоризны будущих мужей или сулимого им советской моралью одиночества. Недевушек вокруг было так много, что та же самая премудрая Евина подруга Ирина ввела новую классификацию:

- Если у женщины один ребенок, то она еще девушка. Недевушка – это когда два ребенка.

Потеря девственности редко подстерегала девушек в домах или квартирах. Советская бытовая скукоженность практически не оставляла шансов молодым влюбленным парам остаться дома наедине. Если родители были на работе, то дома околачивались младшие братья и сестры, толклись бабушки и дедушки. Было вообще непонятно, как ухитрялась не вымирать эта страна, в которой люди не могли уединиться для секса ни днем, ни ночью. Во многих семьях супружеские пары спали в одной комнате с детьми, а, случалось, и с родителями. Сексуальные изыски при этом сводились к минимуму, необходимому для простейшего успокоения плоти и деторождения. Стандартными местами дефлорации были подвалы, подъезды, сараи, гордо именуемые гаражами, домишки, называемые дачами, школы, улицы, скверы и реже – машины. Ищущие места для занятий любовью с горечью думали о том времени, когда и в России на каждом углу располагались номера, в которые могли придти все желающие, или о тех возможностях, которые предоставлялись любовникам в западных фильмах, но были вынуждены довольствоваться тем, что было. Голь на выдумки хитра – и ухитрялись. Встречались, однако, молодые счастливчики обоих полов, которые постоянно или временно, на время отъезда родителей в отпуск или командировку, владели вожделенной квартирой. Они обычно не скупились и щедро уступали свое сокровище друзьям, знакомым и знакомым знакомых, повышая КПД своих диванов почти до ста процентов. Но такое везение случалось редко, и немногие девушки могли похвастаться тем, что стали женщинами в разобранной чистой постели.

Ева понимала, что ее цель предполагает обязательное познание плотской любви, но решиться на столь необратимый шаг побаивалась. Ей по-детски представлялось, что самое первое занятие любовью должно быть непременно очень красивым и запоминающимся, проходить в обществе любимого и любящего мужчины и принести ни с чем не сравнимую радость. Она поступила в университет. Многие студентки потеряли невинность еще в школе и с всегдашней женской завистью к девственницам уговаривали и ее найти себе кого-нибудь.

Одна из них, Лена, в отличие от Евы, посвятила себя любви стихийно, бессознательно и совершенно бескорыстно. Следуя влечению рано созревшей плоти и вечному женскому любопытству, она взяла за обыкновение кататься вечерами на машинах взрослых мужчин, выезжавших на поиски приключений. Она быстро вычислила самые вероятные места возможных встреч, вставала у дороги и садилась в первую остановившуюся машину. Бог почему-то хранил ее, грешную: маньяков и откровенных злодеев ей не встретилось. Некоторые мужчины, узнав, сколько ей лет, пугались, но большинство, распаленные свалившейся на них бесплатной юностью, старались ни в чем себе не отказывать, катая ее уже вовсе не на машине. Наутро она с пылом неофита рассказывала подругам о свалившихся на нее новых впечатлениях, встречая подходящих к ней радостным криком:

- Вчера опять трахалась! Представляете, девки, мужик давал член мне в лапы. Сначала было противно, а потом я вспомнила, что мне Надька говорила: если сложить пальчики колечком и быстро-быстро водить по нему, то мужики балдеют. Я так и сделала, он кончил очень быстро, прямо мне на платье, долго извинялся, вытер пятно платком, обещал подарить фирменный джинсовый сарафан. Потом он имел меня изо всех сил, а мои ноги упирались в лобовое стекло. Хотела бы я это видеть!

Более здравомыслящие подруги возбужденно, даже с некоторой завистью, слушали. Платьев, конечно, никто не покупал. Любители любовных приключений Лене попадались разные. Один, категорически потребовавший феллацио и получивший столь же категорический отказ, выкинул бедную девушку в нескольких километрах за городом, и той пришлось идти до дома пешком. Большинство мужчин, однако, было непривередливо, довольствовалось элементарным актом, а затем навсегда исчезало из жизни опрометчивой и веселой искательницы приключений.

Большинство девушек подвигов Лены повторять не стремилось, но почти у каждой был свой собственный мальчик. О своих возлюбленных девушки щекотливых подробностей, как правило, не рассказывали, многие даже пытались представить свои любовные отношения как целомудренные. Но провести никого было нельзя, потому что у каждой ежемесячно наступали дни традиционной женской тревоги. Извечно омрачающий женское существование вопрос: "Придут или не придут?" – заставлял по-настоящему раскаиваться в собственном безрассудстве, а задержка воспринималась как вселенское возмездие.

Другие, напротив, относились к сексу легко и весело и, смеясь, рассказывали близким подругам анекдоты из их собственного постельного опыта. Иной раз Ева диву давалась, слыша, что вытворяла какая-нибудь скромненькая серая мышка.

Секс мог быть забавным. Один раз город облетела веселая история о том, как две молоденькие девушки согласились пойти в гостиницу к армянам, торговавшим на рынке гвоздиками. Девушки раскрутили поклонников на дорогой ужин в номере и подсыпали в шампанское клофелин. Когда горячие армянские парни заснули, озорницы раздели их, положили на животы, а в попы воткнули по гвоздике и скрылись, почему-то не взяв денег. Вошедшая утром в номер горничная, хохоча, созвала посмотреть на невиданное зрелище весь персонал. Очнувшиеся парни в милицию заявлять не стали, пообещали убить вероломных телок, но так и не убили, зато стали городской достопримечательностью.

Другая, связанная с гостиничным сексом история рассказывалась в более узких кругах, неудачливой героиней на этот раз была женщина. В городе было множество секретных электронных институтов, их сотрудники давали подписку о неразглашении государственной тайны. В этом документе содержалось положение о недопустимости любых контактов с иностранцами. В городе иностранцев не было, но одна из сотрудниц закрытого заведения поехала по делам в Москву. В Москве дама с трансцендентным именем Муза поселилась в гостинице, в коридоре познакомилась с невиданным ею ранее красавцем-негром и не устояла. Они как-то уж очень быстро договорились и пошли к Музе в номер. Но КГБ не дремало. Гостиничный ли филер сообщил куда следует, или сам негр был под наблюдением, но очень скоро в номер вломилось несколько мужчин в штатском. Излишне говорить, что дама и африканец находились в постели. Муза была вынуждена написать объяснительную записку, копия которой была отправлена руководству ее института. Объяснительная была следующего содержания. Она, Муза, шла по коридору гостиницы и столкнулась с молодым человеком, несшим стакан воды. Парень случайно облил ее и, как воспитанный человек, решил исправить положение. Он пригласил Музу в номер, предложил снять платье и высушить его утюгом. Муза так и поступила, но в это время в номер стали ломиться. Напуганная женщина бросилась в кровать под одеяло, а парень кинулся открывать дверь, но, споткнувшись о провод утюга, упал и угодил в Музину постель. Абзац.

Директор института, человек серьезный и ответственный, прочитав Музино объяснение, вволю насмеялся сам и рассказал своему заместителю, взяв с него слово молчать. Тот не имел секретов от жены, и история покатилась по городу. Заметная ранее лишь своей откровенной некрасивостью Муза стала знаменитостью и даже на пике свалившейся на нее славы вышла замуж за молодого, но известного художника-маргинала, привлеченного пикантностью ситуации.

В этом озабоченном сексом мире изучать любовь, оставаясь девственницей, было так же непрофессионально как быть акушером и ни разу не принять роды. С девственностью рано или поздно нужно было расставаться, ибо так уж повелось - расплачиваться собственным телом за любовную науку. Пора было, подобно Пастеру, ставить опыты на собственной персоне.

Как это часто случалось в ее отечестве, девственность Ева потеряла на редкость бездарно. Они с подругами, купив выпивки и закуски, поехали на дачу к одной из них отмечать окончание первого университетского года. Захмелев, отправились купаться в Волге. Там, на пляже, познакомились с компанией курсантов, тоже что-то отмечавших, объединились с ними и вернулись на дачу. Парни принесли еще вина, водки, гитару.

Неопытная Ева мгновенно захмелела и даже не заметила, как оказалась вместе с самым бойким парней Валерой в одной из комнат дачного домика. Девушке было плохо, и парень мгновенно раздел ее, стал целовать, жалко шепча:

- Я чуть-чуть, я тебя не трону, я только на полсантиметрика, раздвинь ножки.

Пьяная и беспомощная Ева просто не могла сопротивляться, не могла даже сказать слова. Парня трясло от желания, он как-то странно извивался, больно елозил по девушке своим жестким разгоряченным телом. Из подсознания всплыло, что он все равно изнасилует ее, да и вид парня был настолько жалок, что Ева смирилась. Ей было больно, ой мамочка, как ей было больно. Мука длилась минут пятнадцать, после чего парень по-детски залепетал:

- Ой, какая прелесть, какая прелесть, - и откинулся на подушку.

В закрытую комнату кто-то постоянно рвался, слышались веселые пьяные голоса.

- Пойдем на дачу к моему деду, там нам никто не помешает, - предложил Валера.

И Ева, словно кролик, загипнотизированный удавом, почему-то пошла. Идти оказалось далеко и, едва добравшись до постели, девушка и юноша заснули. На рассвете Еву разбудил новый натиск мужского желания. Ей было уже все равно, и она снова не сопротивлялась. Если бы она только знала! Почти сразу она почувствовала, что все еще остается девственницей в самом простом, но таком важном физиологическом смысле. Но парень уже завелся и методично, по-военному ловко, отжимался над ней, работая, как поршень. Ева невольно разглядывала парня: закрытые глаза, искаженное лицо, сильное мускулистое, разом вспотевшее тело, похоже, он и впрямь получал наслаждение. Становилось все больнее и больнее. Ева застонала, и тут же, словно вторя ей, застонал Валера, дошедший до конца по дороге любви. В этот момент она четко ощутила, как внутри нее что взорвалось, лопнуло, разрушилось, и зачем-то сказала:

- Все!

И тут же, на кратчайший миг почувствовала не известное ей прежде ощущение, секундное наслаждение, скорее отблеск наслаждения, намек на него, когда парень коснулся какой-то ее сокровенной внутренней точкой. Но он уже был вне ее, и она практически ничего не разобрала. Воспоминание об этом миге осталось с ней на всю жизнь.

В комнату вошел старый кряжистый мужик.

- Тьфу, опять б… привел! - выругался он незлобно.

Совсем уж униженная Ева мгновенно оделась и выбежала из дома. Валера бежал за ней и заискивающе уговаривал:

- Ну куда ты, ты что, обиделась, что ли?

Потом они лежали на горячем пляже, у Евы болело все тело, а парень внимательно разглядывал ее.

- Какая же ты черная, - с сожалением выговорил он, прищурясь.

Тут Ева поняла, что ее стыдятся, что могут и должны стыдиться, потому что использовали ее как подстилку, и все: и дед, и подруги, и товарищи парня – знают это. Но винила во всем лишь себя. Правильно говорила ее бабушка, что пьяная девка своей штучке не хозяйка. Надо же быть такой дурой!

Встретиться договорились на следующий день в центре города, у ворот маленького красивого парка. Ева пришла с противоположной стороны, из самого сквера, и, спрятавшись за киоском с мороженным стала наблюдать. Парень был в штатской одежде, в нелепых, подметавших асфальт брюках, в пестрой рубашке. Он не мог спокойно стоять, метался перед оградой парка, как лев в клетке, по-видимому, очень волнуясь. Ева понаблюдала за ним несколько минут, а потом быстрым шагом, не оглядываясь и не сожалея, ушла по темным аллеям парка в свою собственную, отдельную от парня, жизнь. Адреса своего она не оставила.

Позднее она никогда не задумывалась, что было бы с ней, если бы она подошла тогда к Валере. Но, как и многие другие женщины, была благодарна своему первому мужчине за то, что не осталась с ним.

Никогда еще Ева так горько не сожалела о случившемся. Господи, ей не повезло даже с именем, имя Валера она всегда ненавидела! И курсанты ей всегда не нравились, казались тупыми, стадными. Ева чувствовала себя совсем другой, чужой самой себе Она стала, как яблоко с червоточиной, как надкусанная и брошенная конфета, как отбитая чашка, как поцарапанная мебель, как дом с трещиной, остро ощущая свой изъян.

И мир стал другим, менее радостным, тесным, не таким беззаботным. Наверное, подобное же чувство владело ее библейской тезкой после грехопадения. Почему судьба так обманула ее, лишив самого дорого, что есть у девушки, так по-глупому, так безрадостно, практически без ее воли? За что ей такой горький урок? Она искушала судьбу, гневила бога, думала, что может разобраться в тонкостях любви, мнила себя умнее всех, а первый же попавшийся мужлан обвел ее вокруг пальца. Ах, если бы пальца! В эти минуты она прекрасно понимала девушек, которые, потеряв невинность, решаются на самоубийство.

Через пару дней горечь притупилась, и Ева стала убеждать себя, что все, что ни делается, делается к лучшему. И не одна она такая дурочка, бывают ситуации и похуже. И парень хотя бы не унизил ее, хотел продолжать знакомство. Зато теперь нет никаких препятствий на пути познания любви. Но она начала серьезно сомневаться в том, что секс так уж тесно связан с любовью. И ощущение необратимости потери тоже осталось.



Шулламит была девушкой из виноградника. Темно-синий, белый, розовый и красный благоуханный виноград, продолговатый и круглый, пряный и сладкий, был единственным источником существования жителей ее селения Эйн – Гэди. Кисти винограда походили на женские груди, маленькие и большие, темные и светлые, мягкие и упругие, но все такие вкусные, такие безмерно сладкие, что оторваться от них было нельзя. Она никогда не ела ничего, кроме винограда и пресных лепешек. Она была сиротой и вместе со своими братьями работала на виноградниках, утоляя жажду водой, а голод – кистью сочных ягод.

Прекраснейшей из женщин была Шулламит, хотя и не знала этого. Солнце Иудеи опалило, даже обуглило ее, сделав кожу очень темной. На почти черном лице звездами сияли голубиные глаза, алые губы потрескались. Яркие вьющиеся волосы, отсвечивающие гранатом и пурпуром, свободно струились по гордой спине до тонкой талии. Ее тело, несмотря на тяжелую работу, было очень красиво, слишком красиво для простолюдинки. Даже маленькие мальчики не могли оторвать от него взгляд, когда девушка в легких сандалиях шла по склонам холма. Мужчины, проходя мимо, страстно шептали ей вольности. Но Шулламит помнила данное матери обещание: беречь свой сад для возлюбленного мужа своего.

У девушки не было украшений, не было нарядов, даже венка нельзя было сплести ей, ибо не было цветов на выжженной белесой земле. Шулламит никогда не видела своего отражения, читая свою внешность только в завистливых взглядах встречных женщин. Но она видела свои ноги: изящны и стройны были ступни, безукоризненны голени, стройностью не уступавшие леванонским кедрам. Тонки были пальцы рук, узки ладони, нежны запястья, тонки предплечья. Моясь, она видела нежный живот, подобный виноградному листу и полупрозрачную, как виноградная кожица, кожу на ребрах. Нет, не зря ее имя означало "совершенная, не имеющая изъяна". Но ей некогда было разглядывать себя, жизнь была лишь работой, прерываемой сном и молитвой.

В жаркий полдень месяца тишрей, когда лето встречалось с осенью, а сбор винограда был в самом разгаре, Шулламит присела в тени виноградного куста подкрепиться водой и лепешкой. Она перевела взгляд: с опаленного холма, пробираясь мимо поникших виноградных лоз, спускалась женщина в белом хитоне, с убранными по-гречески волосами. Женщина была богата, ее ноги украшали золоченые сандалии, она одуряюще пахла розовыми благовониями.

- Не дашь ли мне кисточку, дитя? – спросила она Шулламит протяжно и сонно.

Девочка вскочила, сорвала самую сочную и яркую кисть розового терпкого винограда и протянула женщине. Женщина опустилась на выжженную траву и начала лениво есть, из-под полуопущенных век оценивающим мужским взглядом рассматривая селянку.

Женщина была очень красива, гораздо красивее, чем Шулламит. Больше всего девочку поразили ее светлые тяжелые волосы. Холеными пальцами она ощипывала кисть, красиво складывая розовые губы посасывала виноградины.

- Откуда здесь эта богатая женщина? – встревожилась Шулламит. – Как бы с ней не случилось беды.

- Спасибо, детка, - женщина доела и встала. – Вот, возьми, это тебе за виноград.

Она протянула Шулламит маленький серебряный браслет с очень большим небесно-голубым камнем. Браслет был так хорош, что девушка зажмурилась

- Спрячь, а то тебя убьют за него. Одевай только тогда, когда не сможешь не одеть, ты умница, поймешь когда.

Шулламит не успела ни отказаться от драгоценного подарка, ни поблагодарить красивую женщину, как та поднялась и легкой походкой скрылась за гребнем холма. Девочка, не задумываясь, не веря своему счастью, зарыла браслет между виноградными лозами, не успев даже толком рассмотреть его, а сверху прикрыла заметным валуном. Сердце ее билось, она знала, для чего ей браслет. Господь наградил ее, обездоленную, приданным, когда-нибудь она продаст его и купит дом себе и своему возлюбленному мужу.

У мудрейшего и величайшего из всех царей Шломо было шестьдесят жен, восемьдесят любимых наложниц и прочих девиц без числа. Всех их он любил спокойно и ровно, отдавая всю силу страсти только своему суровому Богу и самому себе. Многие женщины пытались завоевать его сердце, привязать его к себе. Самые красивые и достойные отдавали душу Сатану, занимались ассирийской магией, постигали негласные тайны Учения, стремясь приворожить его, опутать его сетями лести или порока. Сама великая царица Савская, прельщенная слухами, приезжала к нему в гости, надеясь на его взаимность. Под драгоценным, затканным жемчугом балдахином из баснословно дорогой пурпурной вавилонской парчи на золотых носилках, установленных на невиданном белом чудовище элефанте прибыла она. Сотни черных сильных невольников сопровождали кортеж царицы. Убранство ее было невиданным по роскоши и красоте. Из-под драгоценного зеленого зонтика из неведомой страны Сина остро и лукаво глянули на Шломо огромные, подведенные по египетской моде, вызывающие глаза. Мочки ушей беспощадно оттягивали тяжелейшие серьги с огромными изумрудами. Разрез затканного золотом платья обнажал прелестные маленькие ножки в драгоценных сандалиях. Грудь, приподнятая и выставленная на показ, приковывала взгляд, в соски были вдеты золотые колечки. Как полагается хорошо воспитанному мужчине и хозяину, Шломо достойно, со всеми почестями, принял гостью и, прельстившись великолепием женщины, ублажил ее на ложе. Но на откровенный призыв царицы соединить судьбы и власть уклончиво ответил, что столь важное дело требует длительного раздумья, и быстро спровадил ее восвояси.

Что уж говорить о других женщинах! Нет, не дано было мудрому Шломо познать любовь. Его сердце не могло принадлежать женщине.

Его сердце было занято другим, его радостью, его возлюбленным детищем, делом всей его жизни, песней его сердца. Шломо строил Храм. Храм был домом Бога. Он был уже почти построен, единственный Храм единого Господа, возлюбившего народ Израиля. Внутри ограды длинной в пятьсот локтей с воротами на все стороны света, стоял он, сложенный из крупных неотесанных камней, светлый, как Божественное сияние. Его двери могли открыть только двадцать самых сильных мужчин, алтарь поражал размерами. Внутри Храм был отделан драгоценным леванонским кедром, наполняющим его особым ароматом. Бог был везде, но в Святая Святых Храма, куда можно было заходить только коэну и только в Йом Кипур, Его было больше. Он возвышался над обетованной землей и всеми другими землями, погрязшими в идолопоклонстве, распутстве и глупости. Шломо знал, что не мудрость, не слава, не богатство, не мужская сила и не талант поэта оставят его имя в веках, а именно этот Храм, соединяющий своей статью небо и землю.

Занятый небесными делами мудрейший царь не забывал и о делах земных, о своем терпеливом народе. Налоги, взимаемые на строительство Храма, были жестокими. Часто Шломо ездил по земле Цийона, сопровождаемый воинством, дабы своим появлением и мудрыми речами пресекать назревающее недовольство. Вот и сегодня он решил объехать окрестные селения.

Его носилки остановились у подножия холма, засаженного виноградником. Шломо спешился. Народ, издалека увидев своего владыку и желая разглядеть его поближе, прекратил работать, спустился вниз и толпился маленькими кучками. Шулламит последней прекратила работу. Она близко подошла к носилкам и по-детски откровенно стала разглядывать великого царя. То, что она увидела, потрясло ее. Вся красота и мудрость мира, казалось, изливалась из этих веселых и одновременно грустных глаз, полуприкрытых крылатыми веками. Яркость гордого рта подчеркивали черные усы и шелковые кольца густой бороды. Небольшой нос с горбинкой завершали трепетные ноздри. Морщины, пересекшие высокий смуглый лоб, свидетельствовали о глубоких и частых раздумьях. Черный парчовый китл приоткрывал загорелую мускулистую грудь, такую мужскую, такую сильную, надушенную заморскими маслами. Шулламит захотелось обнять гордую благоухающую шею этого мужчины, а ладони красивых сильных рук – прижать к своему разгоряченному лицу. Он был лучше всех на свете.

Она, не раздумывая ни мгновения, стремглав помчалась наверх, туда, где было схоронено ее сокровище. Раздирая в кровь пальцы, она быстро откопала браслет, протерла подолом короткого платья, одела на руку и кинулась назад.

Вот стоит он перед ним, его народ. Угрюмы и усталы лица, сутулы спины, тяжело висят грубые руки. Без восторга смотрят люди на своего царя, они замучены тяжелой работой и уже ничего не ждут впереди. Вдруг высокая смуглая девочка, стоявшая отдельно от других, быстрой козочкой кинулась бежать вверх по тропинке. Царь невольно следил за ней взглядом. Ах, как грациозны были ее движения, как изящно тело! Заинтересованный, Шломо чуть задержался, прошел между крестьянами, задавая дежурные вопросы картавым, бархатным говором. Сколько часов подряд они работают? Каковы виды на урожай? Как часто приезжают скупщики винограда? Девочка быстро вернулась. Медленно прошел мимо нее Шломо, окинул потаенным взглядом. Она давно выросла из платья, и оно не прикрывало смуглых колен. Сильные ноги были поцарапаны, ступни изранены в кровь. Длинные волнистые волосы спутаны. Сквозь прорехи изношенной одежды сладкими яблочками просвечивала полудетская грудь. Синие глаза горели странной дерзкой уверенностью, улыбка выгибала розы губ. На руке блестело дешевенькое запястье. Она была как цветок среди камней, как жемчуг среди песка, как одинокая звезда на вечернем небосклоне. Ничего не сказал царь и отправился к своим носилкам.

Когда он скрылся в горячей полуденной дали, темно стало в глазах Шулламит, боль сжала сердце, стало нечем дышать. Мир померк, время остановилось. Почему она не заговорила с ним? Почему не привлекла к себе внимание? Но было поздно, абсолютно поздно, больше она никогда не увидит его.

Это было какое-то наваждение. Девочка стояла перед глазами царя денно и нощно. Он никогда прежде не видел такого чуда, такой красавицы. Ему не пристало мучиться. Завтра же он велит найти ее, отмыть, одеть, умастить благовониями, привести к нему. Но сон не шел. Он сходил с ума, задыхался от желания видеть девушку тотчас же, трогать, ее, ласкать ее тело. Шломо встал с измятой бдением постели, крикнул верного эведа, велел проводить себя в селение. Целых два ночных часа шел он в сопровождении раба до деревни, нашел дом старосты, приказал отвести в дом девушки. Поняв, кто перед ними, хмуро расступились ее разбуженные братья. Пригнувшись, царь вошел в низкую комнату, увидел в углу на полу бедную постель, встал на колени. Девушка свернулась котенком, всхлипывала во сне.

Что это щекочет ей щеку? Чьи ласковые, но твердые пальцы касаются груди? Кто напевно, словно молитву, произносит сладкие картавые слова? Кто же, кроме него, возлюбленного моего? Левая рука его у меня под головой, а правая – обнимает меня!

- Как прекрасна ты, подруга моя, как ты прекрасна! Глаза твои – голуби! Голуби очи твои из-под фаты твоей! Волосы твои как стадо коз, что сбегает с гор Гилъада, зубы твои, как стадо стриженных овец, что вышли из купальни. Как алая нить губы твои, и уста твои милы, как дольки гранатов виски твои. Шея твоя подобна башне Давидовой, которой все любуются. Две груди твои как два олененка, как двойня газели, что пасутся среди лилий. Вся ты прекрасна, подруга моя, и нет в тебе изъяну, - в любовной истоме напевал царь, исступленно лаская девушку.

Братья велели ей стеречь виноградник, а своего виноградника не устерегла она!

-Подобен возлюбленный мой газели или оленю молодому! Скачет он по горам, прыгает по холмам. Друг мой для меня как пучок мирры, что ночует между грудями моими. Вот ты прекрасен, возлюбленный мой и мил, - стонала Шулламит.

Проснувшись утром, Шулламит увидела, что царь ушел с ложа ее. Она кинулась в Йерушалаим, и бродила по улицам, и рыдала, и пугала людей странными вопросами, пока стража не побила и не прогнала ее.

Господь наказал лучшего раба своего, лишив его разума. Дни и ночи проводил Шломо в горах Гилъада с девчонкой. И ложем им была свежая зелень, кровлей домов – кедры, балками кипарисы.

- Как яблоня меж лесных деревьев, так любимый мой меж юношей! В тени его я сидела и наслаждалась, и плод его был сладок небу моему. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви!

- Как прекрасны в сандалиях ноги твои! Округления бедр твоих как украшение, изделия рук искусника. Пупок твой – круглая чаша, в которой не иссякает ароматное вино; живот твой – ворох пшеницы, окаймленный лилиями. Две груди твои, - как два олененка, как двойня газели. Шея твоя – башня слоновой кости; очи твои – как пруды в Хэшбоне у ворот Бат-Раббима; нос твой – как башня Леванона, обращенная к Даммэсэку. Как прекрасна ты, и как ты приятна средь наслаждений, любовь!

И зима прошла, дождь миновал, удалился, голос горлицы стал слышен в тишине ночной. На смоковнице началось созревание плодов, и виноградные лозы в цвету начали издавать благоухание. Тогда взял царь Шулламит во дворец свой, в свои покои, на ложе свое. Шестьдесят храбрецов в ночи охраняли ложе его, у каждого на бедре меч. Паланкин был сделан из деревьев Леванона, столбы – из серебра, обивка – из золота, постель – из пурпура. Богатое убранство подарил царь Шулламит, любовью же своей дарил ее сверх меры. Шестьдесят цариц и воемьдесят наложниц смирились с Суламифью, признали ее прекраснейшей из женщин, решили переждать царский каприз.

- Как прекрасны ласки твои, сестра моя, невеста! Насколько лучше вина ласки твои и запах масл твоих лучше всех ароматов! Сотовый мед источают уста твои… мед и молоко под языком твоим. Этот стан твой пальме финиковой подобен, и груди твои – гроздьям. Подумал я: взберусь я на пальму, за ее ветви схвачусь, и да будут груди твои, как гроздья винограда. А небо твое – как доброе вино, оно течет к другу моему.

- Друг мой светел и румян, отличен от десяти тысяч. Голова его – чистое золото; кудри его вьются, черны, как ворон. Очи его, словно голуби у водных потоков, что купаются в молоке, как камни драгоценные, вставленные в оправу. Губы его словно лилии, руки его – округлости золотые, испещренные хризолитами; живот его – полированная слоновая кость, покрытая сапфирами. Уста его – сладость, и весь он – желанный!

Год вкушал царь финики и смоквы подруги своей, а затем охладел к ним. Все чаще Шулламит не могла дождаться возлюбленного на ложе и плакала:

- На ложе моем, по ночам, искала я того, кого любит душа моя, искала его и не нашла. Отворила я другу моему, а друг мой ускользнул, скрылся. И нутро мое взолновалось о нем… Души во мне не стало, когда он говорил! Искала я его, но не находила, звала я его, но он мне не ответил.

Шломо же спустился в свой сад, к грядкам ароматов пасти среди садов и собирать лилии. Он вернулся к государственным делам и вспомнил о прежних возлюбленных.

Поняла Шулламит: время ее прошло, царь разлюбил ее. Иначе и быть не могло: она нарушила заповедь Бога своего и слово, данное матери своей, опьяненная любовью, не уберегла своего виноградника. Девочка взяла маленький серебряный браслет, разыскала на Йерушалаимском рынке ассирийца, торгующего тайными снадобьями, и отдала браслет за сонный порошок, убивающий безболезненно и быстро. В своей старой хижине приняла яд и заснула, шепча напоследок своему возлюбленному недосказанные слова:

- Положи меня печатью на сердце твое, печатью на руку твою, ибо сильна, как смерть, любовь, как преисподняя – люта ревность! Стрелы ее – стрелы огненные – пламень Господень! Многие воды не смогут погасить любовь и реки не зальют ее. Беги, друг мой, и будь подобен газели или молодому оленю на горах ароматных!

Когда Шломо рассказали о смерти Шулламит, он много дней не ел, и не спал, и молчал. Поседели черные шелковые кудри его, и посерело румяное прежде лицо. Умерев, Шулламит сковала вечными оковами сердце царя, осталась с ним в веках, разделила его славу. Очнувшись, он велел отлить скромный серебряный перстень, а внутри выбить надпись: "И это пройдет".

Так мудрейший и самый гордый из мужчин познал, как он слаб перед женщиной.



Яхонт



С новыми любовными экспериментами Ева решила не торопиться. В ожидании будущих событий она с интересом собирала информацию, внимательно слушала женские рассказы. На откровенность взрослых женщин Ева пока рассчитывать не могла, и основным источником мудрости стала курилка в женском туалете мехмата.

Здесь собирались удивительные и даже уникальные женские экземпляры. Завсегдатаем и бесспорным лидером была пятикурсница со знаковой фамилией Малофеева. Представляясь и видя веселье в глазах своего визави, она с вызовом акцентировала:

- Ну да, Малофеева, от словосочетания "маленькая фея".

Маленькая Фея не просто бывала в курилке, она там жила. Довольно часто можно было стать свидетелем интересного зрелища. Опаздывая на очередное свидание и не успевая заехать домой, Малофеева, удобно расположившись на широком подоконнике туалета, брила великолепные ноги. Скромные неказистые преподавательницы, которым именно в этот момент приспичило зайти в туалет, старались незаметно юркнуть мимо нее, и лишь выйдя в коридор, корчили брезгливые гримасы. Была она беспредельно похабна, но при этом весела, умна и даже талантлива. От нее часто можно было услышать что-то очень оригинальное. Если речь, например, заходила о времени, которое безвозвратно уносит женскую молодость и красоту, она хмыкала:

-Что время! Времени к вашему сведению, вообще не существует в реальности. Ну почему, например, день или год? Только потому, что Земля крутится вокруг себя и вращается относительно Солнца? А во Вселенной, которой до нас и дела нет, время другое? Нет никакого времени, это человеческие выдумки, просто упрощение реальности. Есть только Природа. Убери силу тяжести, и исчезнут морщины, мешки под глазами и отвисшие животы. Замедли биохимические реакции - и не старей в свое удовольствие. И время тут ни при чем.

А иногда с удовольствием начинала вгонять первокурсниц в краску:

- Вот вы боитесь минетов, а того и не знаете, что они лишь отражение исконной тяги к материнской груди. Но жизнь заставляет искать заменители. Тянет к маминой сисе, а приходится довольствоваться дядиной писей.

Проституцией она занималась профессионально, раскручивая мужчин не на духи-рестораны, а на хорошие деньги. И серьезно пила. На свои способности и таланты плевала. Что поделаешь, если друзья пьющие попались? Была некрасивой, но мужчинам очень нравилась. Еву сильно не любила, но почему-то о многом ей рассказывала.

Другим бесценным источником информации была Наталья, полноватая, стриженная почти наголо блондинка, только что окончившая институт культуры и работавшая с Евиной матерью. Она ежедневно вступала с мужчинами в интимные отношения не за интерес, а за удовольствие, довольствуясь нехитрым угощением вечером и, если повезет, утренним завтраком.

-Он меня таким сыром угощал, и кофе! – в восторге закатывала она глаза.

И тут же выяснялось, что за это ей пришлось отработать на мужика всю ночь по полной программе, имея сношения даже чуть ли не с мостика. Но девка была отличная и тоже могла многое что порассказать.

А Ева слушала и наблюдала, пыталась понять, какие мужчины ей нравятся. Таких было немного.

Мужчины казались ей неумными, напыщенными и высокомерными. По-настоящему интересными она считала только нескольких своих однокурсников да некоторых университетских профессоров, но с первыми она была связана отношениями дружбы, а со вторыми – взаимного уважения. Чтобы не испортить самого драгоценного для себя общения, девушка раз и навсегда исключила этот, наиболее интересный для нее круг мужчин, из сферы своего любовного опыта.

Прочие сильно разочаровывали. Почти все были жадными. Принеся букет или пригласив в немудреный ресторан, считали это вложением денег, приносящим солидный процент в виде непременного и очень скорого обладания привлекательным женским телом. По-видимому, мужчинами был введен своеобразный кодекс женской чести: пошла в ресторан – расплачивайся, не хочешь – не ходи. Некоторые мужчины даже считали, что поездка на сомнительном автомобиле тоже является основанием для того, чтобы рассчитывать на сексуальную благодарность.

Встречались, правда, ловкие, веселые девицы, которые научились водить мужчин за нос, и, откушав дорогих ресторанных блюд, исчезать. Но опытные мужики были настороже, провожали до туалета, держали сумочку.

Находились наивные девочки, не предполагавшие, чем должно закончиться невинное, как им казалось, приглашение в ресторан от интеллигентного с виду мужчины. Когда доходило до расплаты, начинали рыдать, размазывая по лицу косметику и горькие детские слезы. Не знали дурочки, что в советской провинции ходила по ресторанам не интеллигенция, а торгаши, фарцовщики, валютчики, не привыкшие включать в свои расчеты так мало значащие женские слезы.

В собственных семьях мужчины тоже жадничали, могли часами пилить жен за копеечную помаду, поедом жрать за грошовую вазочку. Ева часто видела, как в магазине женщина вертела в руках какую-нибудь милую ее сердцу вещичку, а ее благоверный стоял рядом и брюзжал:

- На фиг она тебе нужна, у тебя уже есть.

Большинство мужчин нуждалось только в том, что можно было съесть и выпить, но уж если находился хозяин, любящий совершать покупки в дом, то бедным женам тоже приходилось несладко. Такие покупали все, вплоть до женских трусов, по собственному усмотрению, спорить с ними женам было нельзя, получить хоть копейку в собственные руки – тем более.

Подарков женщинам советские мужчины дарить не умели и не любили. Чахлый рублевый прутик мимозы на Восьмое марта, бутылка шипучки или кубинского рома на Новый год, колготки в день рождения – вот чем, в лучшем случае, приходилось довольствоваться большинству верных жен и терпеливых любовниц. Какие там квартиры, какие меха-бриллианты, да, слышали, что так бывает, да читали, но не с нами, ни с нашими подругами и знакомыми подобного не случалось. Один поклонник Евиной матери вообще повадился приходить на следующий день после праздника: дармовая выпивка-закуска еще не кончилась, а необходимость в подарке уже отпала. Вот и приходил он девятого марта, второго января, двадцать четвертого июля после матушкиного дня рождения.

Мужчины были влюблены в себя и искренне полагали, что все, связанное с ними интересно и приятно для женщин. Считали само собой разумеющимся, что женщинам доставляет удовольствие стирать их грязные носки, не допускали мысли, что хоть что-то в них может быть неприятным и отталкивающим. Евин сокурсник Семен, например, любил рассказывать девушкам, за которыми он пытался ухаживать, где, когда, при каких обстоятельствах и с кем он блевал, причем делал это с непоколебимой убежденностью, что это очень мило и интересно для его собеседниц. Терпеливые и ко всему привычные советские жены подносили пьяным мужьям тазики для извержения съеденного и выпитого, а заболевшим - утки, ставили клизмы, домашними средствами лечили геморрой, делали компрессы на скрюченные поясницы и подагрические шишки. Ответной заботы могла дождаться лишь очень редкая, больная женщина была никому не нужна и вынуждена была крутиться по дому и продолжать заботиться о мужчине.

Мужчины были примитивны. Нетривиально мыслящие женщины встречались Еве гораздо чаще. Некоторые из мужчин что-то знали, были кое-чему обучены, кое-кто имел некоторый опыт. Но взгляды большинства из них были словно выпилены по единому простейшему шаблону, суждения предсказывались с исключающей ошибки точностью.

Мужчины были спесивы, явно и неявно подчеркивая мнимое ими превосходство. Ева часто наблюдала, как какой-нибудь неотесанный пролетарий запанибрата, а то и по-хамски, разговаривает с милой и умной женщиной, явно отшлифованной университетским образованием. С женами же вообще не церемонились.

-Ух, коза безмозглая, - орал кривоногий маленький, похожий на ведьмака, Евин сосед на свою высокую, красивую, спокойную жену. – Нормально сготовить не умеешь, овца.

Но сжирал все подчистую.

Как-то, когда Ева уже училась в университете, к ней вечером в троллейбусе пристал довольно привлекательный, хорошо одетый, но простоватый парень. Он напросился проводить ее домой, пытался назначить свидание, а когда узнал, кто она, сказал:

- Нет, ты мне не подходишь. Я думал, ты рабочая, - чем сильно разозлил и обидел Еву, полагавшую, что выглядит рафинированно и очень умно.

Ева рассказала об этом своим университетским подругам, инициировав любимое всеми обсуждение мужиков.

-Тебе мать, повезло, - прикуривая, утешала ее очкастая, невзрачная, но очень умная Светлана. - Этот хотя бы отдавал себе отчет в том, что не всякая женщина ему по плечу. Некоторые же считают себя настолько умными, что, имея за плечами пять классов и коридор, берутся не только вести светские беседы с очень образованными тетками, но и начинают поучать их в тех областях, где те являются специалистами. И плевать им, доктора наук это или академики.

- Ага, они без комплексов. Считают себя философами, потому что базарят за пивом о всякой ерунде, математиками – если удается решить сыну задачу за третий класс, физиками - если могут починить розетку! – вторила ей не менее умная и ехидная Люси

- И любят анекдоты про неумных красивых блондинок, сами будучи лысыми глупыми уродами! – включилась ослепительная золотоволосая Марина.

А Светлана продолжала:

- Вообще, основой исконного мужского ощущения превосходства над женщиной является чисто физиологический факт. Там, где в женской телесности было отнято природой, у мужчин было добавлено. И этот самый главный для мужчин выступающий впереди их естества орган, а по-русски говоря, хрен и есть причина их огромного самомнения.

- Да, бабоньки, очень несправедливо, - вздохнула Люси, рассматривая себя в зеркало. - Женщины красивее и благороднее мужчин, могут рожать детей, умеют абсолютно все. Но у любого самого неприспособленного, никчемушного и физически убогого мужичонки имеется, позволю себе это слово, фаллос, расцениваемый как знак человеческого качества.

И все согласились, что живя в полу-европейской стране, советские мужчины с мусульманской последовательностью считали себя лучше женщин на основании именно этого факта.

Ева записала в дневник, что мнимое интеллектуальное превосходство мужчин зиждилось на простом, но очень прочном фундаменте. Так уж сложилось в этой стране, что бывшие школьные и вузовские отличницы, натренировавшие свои мозги запойным чтением и решением математических задач, после замужества сгибались под непосильной ношей советского быта и воспитания детей и просто физически были вынуждены уступить мужчинам интеллектуальную дорогу. Беременные аспирантки должны были, бросив науку, уходить в декретный отпуск и впоследствии защищать не диссертации, а появившегося ребенка от жизненных невзгод. Женщины-доценты наравне со всеми своими менее учеными сестрами думали, прежде всего, об ожидающих их дома холодильниках, кастрюлях, корытах и половых тряпках, и лишь потом, в свободное от домашнего труда время, о контурных интегралах, синекдохах и фермионах.

Для замужних и обремененных детьми женщин совершенно исключались занятия, требующие погруженности в себя, интеллектуальных усилий. Писать диссертации, статьи, научные и художественные книги было чрезвычайно сложно в условиях, порождающих каждую минуту незначительные, но съедающие время и силы жизненные коллизии. Все эти: "Где взять чистую рубашку?", "Мама, я хочу есть!", "У меня не получается задача", "Когда ты, наконец, станешь нормальной женой моему сыну!" – проинтегрированные по всем ситуациям и лицам, как раз и давали время, равное времени между приходом со службы и сном.

И даже тот факт, что в большинстве советских семей решение всех возникающих многосложных задач интеллектуальные мужчины перекладывали на недалеких женщин, не нарушал доминирующую в обществе полярную схему "умный мужчина – глупая женщина". Это девушки тоже обсудили.

- Слушайте, вы видели когда-нибудь русскую семью, в которой командовал бы мужчина? –говорила Светка. – Во всех семьях бабы главные. Но раз мужики такие умные, зачем они подчиняются дурочкам?

-А как вам нравятся шуточки о женской логике и непредсказуемости? – подначивала Ева. – Они считают нас простыми как коровье мычание.

- Эти придурки просто не могут понять своей единственной извилиной, что если они что-то не могут предсказывать, значит это является не простым, а сложным, - отвечала аспирантка Инночка.

- Не судите их строго девочки, - вмешивалась другая Светка, только недавно родившая. – Так уж они примитивно устроены, природа их обделила. Вот родили бы, сразу бы мозги просветлели.

- Какие там роды, достаточно месячных, при виде крови большинство мужиков готово в обморок упасть, - презрительно констатировала Марина.

Все эти наблюдения и разговоры могли привести Еву к феминизму, но прямолинейность феминизма исключала гармонию полов в той же степени, что и дискриминация женщин и, как всякая прямая линия, вела человечество к упадку. Феминистки были слишком серьезными, а Ева была лукава. Советские же женщины, феминистками в большинстве своем не являясь, но и без того смотрели на мужчин весьма скептически, нимало на их счет не обольщаясь. И при этом смеялись.

Каждая могла рассказать историю о своем собственном подлеце-мерзавце, или даже о нескольких. Один, разводясь и уходя из квартиры жены, увез не только всю мебель, носильные вещи жены, детские игрушки и кроватку, но не побрезговал и начатым куском мыла. Другой, раздосадованный тем, что смертельно усталая жена поручила ему качать коляску с двойней, и давая выход своей пьяненькой ярости, пел на мотив колыбельной все известные ему матерные слова.

- Е… твою мать! –голосил он на мотив "Хазбулат удалой", пока вернувшаяся с ночной смены теща не отняла у него малюток.

Кто-то бросал жен с двумя, тремя, четырьмя, пятью и даже шестью детьми и потом всю жизнь не давал ни копейки. Каждая брошенная жена мечтала только об одном: плюнуть на крышку гроба бывшего суженого. А уж о том, какие мужчины половые гиганты, женщины рассказывали взахлеб!

Вообще, все мужчины полярно делились на кобелей и импотентов, норма практически отсутствовала. Сильно пьющих, а таких было очень много, половое бессилие настигало через несколько лет употребления, еще молодыми. Все прочие, кого женщины еще интересовали и чьи силы не были подорваны традиционным российским занятием, привольно паслись на любовных лугах, буквально усеянных цветущими женщинами. Поводок у многих жеребцов был очень длинный, они успевали за свою жизнь сменить множество жен и любовниц, завести кучу признанных и непризнанных детей.

Но как женщины мужчин ни ругали, как на словах ни презирали, без них обходиться почти никто не собирался. Как-то с ними было надежнее, комфортнее, престижнее, наконец. Да и было все не так уж плохо. Встречались среди мужчин великолепные экземпляры: умные, сильные, бесстрашные и широкие. Реже даже добрые. Еще реже – умеющие любить. Они заставляли женщин забыть обо всех прошлых неудачах, были долгожданной наградой встретившим их счастливицам, сказочным десятитысячным выигрышем в лотерею ДОСААФ.

Первым встреченным Евой подобным мужчиной был Игорь, муж одной ее университетской подруги. Девушка была обыкновенная: серенькая, чистенькая домашняя, очень неглупая. Игорь был кинематографически хорош собой, высок, силен, молод, весел, очень остроумен. Он любил без памяти свою простенькую жену, норовя чуть не каждый день устроить ей праздник, порадовать, чем мог: дарил цветы, внезапно возил в Ленинград смотреть белые ночи, за одну ночь переклеивал обои, если жена ночевала у мамы. Игорь не замечал ни красивую Еву, ни других эффектных девушек, для него существовала только жена.

Именно после знакомства с ним Ева записала в дневник, что качество любви определяется не достоинствами женщины, а умением встреченного ею мужчины любить. Многие превосходные женщины за всю жизнь так и не изведали счастья быть любимыми не потому, что были недостойны, а потому что не случилось вблизи них умеющего любить мужчины.

А были еще и просто классные мужики, пленительные котяры: холеные, со смеющимися глазами, чисто выбритыми гладкими лицами, пахнущие хорошим парфюмом. Они умели взять девушку за локоток так, что по телу разливалась истома, так пожать ручку, что кружилась голова, ласково мурлыкать на ушко всякие глупости. Их внешность просто гарантировала хороший секс. Они знали о производимом впечатлении и вовсю этим пользовались.

Однако, научившись немного разбираться в сексуальных играх, Ева поняла, что никакая внешняя гарантия не может однозначно означать половую состоятельность мужчины. Случались серенькие, невзрачные, на вид некрепкие, которые поражали затем партнерш огромной половой мощью. И наоборот, атлеты, красавцы, молодцы, спортсмены в постели оставляли желать лучшего или окончательно разочаровывали. Итог этим размышлениям подвела Малофеева:

- Худые мужики выше прыгают. Попробуй-ка жирный, посношайся, сразу все пузо себе отобьет. Такие ленятся, заставляют бабу на себе скакать.

Но даже если мужчины удовлетворяли всем количественным и качественным постельным параметрам, с ними, как правило, было скучно. Сказывалось пионерско-комсомольское воспитание, выхолащивающее все фантазии, кроме социальных утопий. Мало кого интересовали эротические игры, почти все выполняли свои мужские обязанности по какому-то армейскому стандарту: на спине, перевернуть на четвереньки, опять на спине. Об изысках секса, связанных с использованием каких-либо еще органов, помимо гениталий, в целомудренно-ханжеском Советском Союзе не все мужчины даже заикались, сами расценивая их как извращения. Для большинства предложить подобное женщине значило оскорбить ее. Проще других были выходцы с Кавказа, для которых все русские женщины были по определению чужими, случайными. Они-то преимущественно и служили девушкам источником нетривиального сексуального опыта. Но и эти были чрезвычайно однообразны. Евина сокурсница, вышедшая замуж за грузина, рассказывала в курилке:

- Каждый день приходит с работы, и даже не ест. Ставит меня к столу в позе прачки и давай.

Девушки недоверчиво завидовали:

- Каждый день?

- Ага, прям с порога. Поест, и опять. Иногда раз по шесть за вечер. Надоело, ужас!

Другая девушка, филологиня, очень похожая на троекратно увеличенную Мерилин Монро была редчайшей обладательницей собственной квартиры, неограниченно расширявшей ее сексуальную свободу. Она по капле выдавливала из себя обременительную интеллигентность, культивируемую в ее семье в течение нескольких поколений, с целью чего безобразно красилась и эпатировала мужчин застольным произнесением афоризмов вроде:

- Плавленый сырок пахнет х…, а бычки в томате – п….

Филологиня уверяла, что десятки, а то и сотни кавалеров всех мастей, возрастов и профессий, побывавших на ее тахте, отличаются друг от друга не более, чем оловянные солдатики:

- Не различимые до жути. Если ими не начать командовать, то делают все одинаково, только одни начинают с колен, другие с сисек. И знают только две позы, остальным надо учить.

Ничего похожего на любовную страсть, описанную в романах, на те невероятные услады, о которых грезят юные, никто из мужчин предложить не мог. Сексуальные занятия в лучшем случае были не более, чем приятные, в худшем – отвратительными, иногда смешными.

Смех губил практически любую постель. Стоило безобидно посмеяться, чуть-чуть пошутить, даже улыбнуться - и чреватое своими последствиями уменьшение эрекции было гарантировано.

Мужчины вообще оказались существами весьма нежными, ранимыми. Они обижались по таким мелочам, на которые ни одна женщина не обратила бы внимания. Совершенно невозможно было представить себе женщину, которая переживала бы по поводу размеров своей вагины, недостаточные же размеры собственного мужского достоинства могла превратить в ад жизнь любого мужчины. Обладатели некрупных достоинств пытались успокоить сами себя и хотели утешения от женщин. Один такой владелец почти микроскопического пениса назидательно уговаривал Еву и самого себя:

- Слишком большой член никому не нужен, он приносит женщине ненужную боль, лучше всего средний, как мой.

Еву подмывало ответить, что еще ни разу в жизни не видела слишком большого, а его детородный орган в лучшем случае можно назвать лишь писюлькой, но не была приучена хамить людям всуе.

Качество полового акта также чрезвычайно волновало мужчин. Они, с последовательностью носителей комплексов, маниакально требовали прямого, видимого подтверждения приносимого женщине удовольствия, и если не получали его, то могли даже бросить. Поэтому девушки и дамы часто имитировали оргазм, иногда так и не приобретя представления о нем.

Важное обстоятельство отделяло мужчин от женщин, делая последних гораздо более полноценными в собственной сексуальной оценке: женщина всегда могла. Причем могла столько раз, сколько хотела, чего нельзя было сказать о мужчинах.

Секс чаще разъединял мужчин и женщин, демонстрируя их физиологические различия, чем объединял их в общем наслаждении. На поверку он оказался гораздо менее захватывающим и приятным, чем это казалось в детстве. Соседка Евы, сапожница Зинаида, так сказала об этом:

- Сначала все пробуют по дурочке, а потом привыкают, а так – ничего особенного!

Позже Ева прочитала, что еще более категорично о плотской любви выразился Иммануил Кант. От секса до весьма зрелых лет его отвлекали вопросы мироустройства, и когда он, по настоянию своих учеников приобщился к этому занятию, то оценил его так:

- Много суетных мелких движений, недостойных немецкого философа.

С этим Ева была практически согласна. Около секса слишком суетились. Главным человеческим удовольствием была и оставалась еда, но никому в голову не приходило страдать по поводу отсутствия конкретного блюда или писать романы, посвященные ощущениям человека, вкушающего или переваривающего любимую пищу. Она считала культовое отношение к сексу результатом самой удачной пиар-кампании в истории человечества, рекламной акции, которая длилась более трех тысячелетий, и рекламировала, в общем-то, не слишком высокосортный товар.





Клеопатра родилась под эгидой плотской страсти. В доме египетских царей Птолемеев поклонялись экстатическому богу Дионису. Это позже распространился в Европе простенький взгляд, что Дионис – бог вина и веселья, помогающий скрасить существование обывателей. Нет, мощный экстаз, исходивший от него, приближал любого человека к божественному, позволяя на какое-то время каждому стать богом. Именно Дионис давал людям понять, как глубоки их страсти, раскрываемые вином и похотью.

Его, бедного рогатого ребенка, увенчанного змеями, начали мучить еще до рождения. Сластолюбивый Зевс влюбился в Семелу, богиню-луну. Ревнивая Гера поссорила Семелу и Зевса, и тот, разгневавшись, предстал перед ней в своем истинном огненном обличье, испепелив ее. Гермесу, однако, удалось спасти шестимесячного недоношенного сына Луны, зашив его в бедро Зевса, откуда тот по истечении трех месяцев и появился на свет. По приказу мстительной Геры титаны утащили новорожденного Диониса, разорвали его на куски и сварили их в огне. Однако бабка Рея разыскала части тела внука, составила их и вернула малыша к жизни. Дважды рожден был Дионис, и умирал дважды. Но во всех своих жизнях сохранял сулящую безумие очарованность луной.

Не закончились и на этом испытания маленького Диониса. Персефона, которой Зевс поручил присматривать за ребенком, передала его жене царя Афаманта, внушив ей, что ребенка следует растить на женской половине, переодетым в девочку. Затем его превратили в козленка и снова передали на женское воспитание - нимфам Макриде, Нисе, Эрато, Бромии и Вакхе.

Когда Дионис стал взрослым, Гера, несмотря на приобретенный им, позорящий мужчину отпечаток женственности, вроде бы признала в нем сына Зевса. Но позже, не умея совладать с собственной злопамятностью, поразила юного бога безумием, во время которого он совершил серию ужасных и ничем не оправданных убийств и насилий, например, содрал кожу с живого царя Дамаска.

Всю жизнь стремящийся к погибшей матери, идеализирующий все женское, еще в детстве лишившийся своего фаллоса и мечтающий о том, чтобы лишить его всех мужчин, Дионис основал в Фивах мистерии, делая участницами этих мистерий только женщин, менад, или вакханок. В пирах на горе Киферон, бродя по горам, они, показывая свою силу и власть над мужчинами, разрывали на части встреченных ими пастухов и животных мужского пола.

Дионис любил переодеваться в женское платье и даже принимал женский образ. С отступницами, не желающими принять участия в оргиях, он страшно расправлялся, неся повсюду чудовищное веселье и разрушение.

Он же был до крайности зачарован своей покойной матерью и, уже став олимпийским богом, не побоялся спуститься в Аид, чтобы вернуть ее на небо. Отныне его оргии проходили под светом той, которую любил он больше жизни.

Но и других женщин до безумия любил Дионис, хотя и не так, как все мужчины. На время лишившись пениса и побывав в женском состоянии, он, единственный из всех, относился к женщинам, как женщина, и отождествляя себя с ними, изобретал невиданные до него формы разврата. Без памяти влюбился Дионис в Афродиту, олицетворявшую женское начало и так же, как и он, ненавидевшую мужчин. Та не смогла устоять перед напором его страсти и подарила его своей благосклонностью. Их уродливый сын Приап, бог-садовник, в самом фантасмагорическом виде воплотил мечты своих родителей: обладал чудовищно большим фаллосом и грозил оскоплением всем мужчинам своими садовыми ножницами.

Вот каким был настоящий Дионис. Отец же Клеопатры Птолемей носил титул Нового Диониса. С детства девочка участвовала в тайных дионисийских мистериях, освобождавших человека от обычных человеческих возможностей. Она рано поняла, что такое плотская страсть, высвобождаемая вином и тайными травами, знала все тайные механизмы мужского тела.

Не обладала Клеопатра той особой красотой, которая сразу покоряет людей, но очарованию ее трудно было противостоять. Ничего в ее внешности не было особенного: длинный нос, большой рот, негустые волосы. Но знала она, что порабощает мужчин не красота лица, а льстивые речи и умение ублажать на ложе, и преуспела и в том, и в другом. Когда она говорила, звук ее голоса завораживал, а в речах проявлялась сила, разящая мужчин наповал. На ложе же ей не было равных.

Знала Клеопатра и секреты женской красоты. Сурьмой красила брови и ресницы, охрой – губы, ногти, подошвы ног и ладони – хной, искусно завивала волосы, сделав себя если не красивой, то чрезвычайно эффектной. Доводя до совершенства искусство украшать себя, написала трактат о женской косметике. Ежедневно принимала ванну из молока ослиц. Не появлялась на людях без чудесных одежд, без множества драгоценностей.

Достойна стала Клеопатра внимания Афродиты. И на одном из грандиозных празднеств богиня подарила ей золотую диадему, сделанную в виде кобры, приподнятую голову которой венчал огромный кровавый рубин, подаренный Афродите Аресом. Божественной от рождения была Клеопатра, а теперь и подавно решила сохранить себя для великой судьбы.

С пятнадцати лет начала Клеопатра задумываться о своем избраннике. В роду Птолемеев бьли приняты браки между братьями и сестрами. Но хилы телом и неумны были ее братья, и она не хотела соединять свою судьбу с ними. Ей, праправнучке Александра Великого, нужен был мужчина, чья сила превосходила бы ее собственную, и она осмотрелась. Величайшим из мужчин, живших одновременно с Клеопатрой, был Цезарь.

Не сразу бросилась она покорять божественного Цезаря, а с ним и весь мир. Ждала целых шесть лет, пока ее тело не нальется женской привлекательностью, а ум не станет разящим. Но вот время пришло, и Клеопатра отправилась в Рим.

С легкостью завладела она вниманием великого мужчины. Цезаря покорили и ум ее, и необыкновенное любовное умение, и ореол, овевающий ее как родственницу великого государя. Но слишком был занят он государственными делами, да и старел. Не чувствовала Клеопатра, что Цезарь целиком принадлежит ей, хотя и помог он ей утвердить свою власть. В благодарность за то, что Цезарь сделал Клеопатру единственной правительницей Египта, она родила ему сына. Он же отправился с ней в длительное путешествие по Нилу на плавучем дворце Птолемеев, но тяготился этой поездкой и вскоре вернулся к государственным делам. Поняла царица, что не этот мужчина уготован ей судьбой. Ей, олицетворяющей себя с Афродитой, нужен был Дионис, который мог бы отдаться ей всем телом, всей душой, всей жизнью

Смерть Цезаря развеяла ее сомнения. Он погиб, получив двадцать три раны, в том числе и от своих друзей. Ровно на столько же частей разорвали титаны Диониса, и ей, как Рее, предстояло возродить к жизни нового бога, чтобы владеть им полностью.

Когда Антоний и Октавиан поделили между собой Римский мир, оставшийся от Цезаря, Клеопатра задумалась. Кто из них ее Дионис? Кого она, Клеопатра, сделает своим богом? Октавиан считался законным наследником Цезаря, но был всего лишь мальчиком, всему обязанным своему имени. Слишком молод он был для Клеопатры, да к тому же не отличался ни мужской силой, ни склонностью к безумствам. Антоний же, которому при разделе империи достались восточные провинции: прародина Клеопатры Македония, Малая Азия, Вифиния-Понт, Киликия и Сирия, был зрелым сорокалетним мужчиной. Он жил в Греции, получая от этого все удовольствия: посещал собрания поэтов и философов, мистерии и праздники, народные гуляния. Его тяготение к греческому было столь очевидным и искренним, что благодарные греки провозгласили Антония богом Дионисом. Рассказывали, что когда он въезжал в Эфес, ему предшествовала процессия из женщин, одетых вакханками и мужчин, одетых сатирами, а горожане славили его как Диониса Благодетеля. Сам же он мечтал походить на бога-героя Геракла, победителя мира. Был он безмерно женолюбив, очень склонен к пьянству. Все услышанное определило выбор Клеопатры.

Она отправилась на завоевание Антония из Александрии в Киликию, а затем по реке Кидну в древний город Тарс, где была резиденция правителя. Клеопатра знала, что ее встреча с Антонием останется в веках, и не пожалела ни сокровищ, ни собственной фантазии, чтобы она была поистине великолепной и незабываемой. Более всего она полагалась на свои женские чары. Она плыла по Кидну на корабле с золоченой кормой, с раздуваемыми ветром пурпурными парусами, а гребцы мерно опускали и поднимали серебряные весла под музыку флейт, свирелей и лютней. Сама она возлежала под балдахином из золоченой ткани в одеянии Афродиты, а по обе стороны от нее стояли мальчики с опахалами, одетые, как Амуры. Вдоль бортов корабля стояли служанки в костюмах нереид и граций. От многочисленных курильниц на палубе исходил удивительный аромат благовоний, достигающий берегов. Огромные толпы людей шли по обоим берегам, одни сопровождали корабль от самого устья, другие спешили навстречу из Тарса. Пронесся слух, что сама Афродита явилась на встречу с Дионисом на счастье Азии.

Антоний долго ждал царицу на рыночной площади и, когда она приехала, пригласил ее поужинать с ним. Но Клеопатра сочла, что лучше будет, если она предстанет перед восточным правителем во всем великолепии на борту своего корабля, и Антоний принял приглашение. Прием, который был оказан ему, ошеломил его, изведавшего поклонение богатых греческих городов.

Огромное число светильников по всему кораблю образовывали различные фигуры и представляли собой самое удивительное зрелище, виденное Антонием. Драгоценные напитки и кушанья подавались в золотых чашах и сосудах. Стены были украшены коврами, сплетенными из золотых и серебряных нитей. Целый талант серебра был выделен на покупку роз, так что полы обеденных залов были выстланы слоем из этих цветов толщиной в локоть. Клеопатра, видя изумление гостя, подарила ему все, что он видит. Все присутствующие на пиру друзья Антония получили в подарок драгоценные ложа, на которых они возлежали. Когда гости расходились после пира, их разносили в золоченых паланкинах и развозили на лошадях в серебряных сбруях. Перед гостями рабыни-эфиопки несли серебряные факелы.

Да, воистину, сама Афродита, окруженная свитой, богиня любви, мать Вселенной явилась в Тарс. Встреча Клеопатры и Антония стала земным отражением священного брака двух божеств. Любовь слилась с экстазом, удивительным образом сочетая чувственность и разум.

Антоний понял: нет на свете, и никогда не будет такой женщины. Она, и только она, может дать ему то, к чему он стремился, выполнить все его фантазии, все тайные желания, кроющиеся в самых темных уголках души. Он оставил Грецию и отправился за Клеопатрой туда, где она была царицей, да нет, богиней - в Александрию. И если для римлян Антоний надевал маску трагика, для греков – жреца, то для александрийцев надел костюм героя-любовника.

Александрия славилась роскошью. Царский дворец был украшен драгоценными египетскими мозаиками, экзотической мебелью, вавилонским драгоценным столовым гарнитуром, индийскими и персидскими коврами, по преданию доставшимися императрице от ее великого предка. Злые языки утверждали, что царица даже подарила Антонию золотой ночной горшок.

Но не роскошью и богатством удерживала Клеопатра Антония. Ходили слухи о невиданных оргиях во дворцах для развлечений в окрестности Александрии, в которых участвовали и царица с любовником, взявшие себе прозвища "неподражаемые". Сотни красивых юношей и девушек из восточных провинций были выписаны для участия в порочных действах. Всякие небылицы доносились в раздосадованный Рим из Александрии. Говорили, что во время одного из балов даже разумный Планк, друг Антония, развлекал гостей, выплясывая в обнаженном виде, воткнув себе в анус рыбий хвост и выкрасив тело в синий цвет. Рассказывали, что Антоний и Клеопатра предавались непрерывным блуду и пьянству, а свой перстень с надписью "Опьянение" царица подарила любовнику.

Антоний же подарил умнейшей и образованнейшей Клеопатре все книги знаменитой Пергамской библиотеки – двести тысяч свитков.

Враги Клеопатры утверждали, что она распутница, что одурманила Антония восточными приманными средствами, заставляющими его терять свое самое драгоценное время, предаваясь разврату и праздной сладкой лени.

Рим неистовствовал. Цицерон обвинил Антония в пренебрежении всеми моральными нормами. Антоний наконец-то удостоился сравнения с Гераклом, но не как с героем, а как с рабом развратной царицы Омфалы. Говорили, что Антоний, как Геракл на службе у Омфалы, переодевается в женское платье, жаждет побоев и других невиданных способов удовлетворения похоти. Одни говорили, что Антоний стал жертвой оккультных египетских знаний. Другие, что из-за своей пагубной страсти он правит Востоком, подчиняясь не Риму, а Клеопатре. Ходили слухи, будто Антоний поклялся обрушить возмездие на Капитолий, а от Клеопатры исходит тяжелейшая угроза. Гражданская война назревала

Ультиматум, который предъявил сенат Антонию, был однозначен: оставить любовницу-иностранку. Война была торжественно объявлена, но только не мужчине, а женщине. Возглавил войска Октавиан, не забывший Клеопатре, что она в свое время выбрала не его. Решающая битва состоялась в сентябре, при мысе Акция. Объединив свои корабли, Антоний и Клеопатра обладали мощнейшим со времен Александра Македонского флотом. Но, видно Арес, раздосадованный тем, что Афродита передарила его камень Клеопатре, выступил против нее. Египетский флот был разбит, Клеопатра вернулась в Александрию.

Антоний, потерявший разум от страсти, бежал следом за Клеопатрой, оставив войско и флот, подтверждая египетское поверье, что душа любовника поселяется в теле подруги, и поэтому он всегда вынужден следовать за ней.

Войска Октавиана вошли в Египет. В ночь перед последней битвой защитник Птолемеев Дионис покинул Александрию. Может быть, сама Афродита попросила его сделать это, решив, что в этой истории пора поставить трагическую точку. Или Дионис последовал извечной мужской привычке оставлять женщин в самую тяжелую минуту и бросил ту, которая была земным олицетворением его возлюбленной. Только около полуночи, когда все затихло, и город замер в мрачном ожидании своей судьбы, вдруг раздались чудесные звуки музыки и гармоничное пение. В то же время поднялся шум, который бывает во время вакханалий, когда сатиры скачут в экстазе и огромная толпа бражников уходит из города с песнями и криками. Невидимая процессия направлялась от центра города к внешним воротам в сторону неприятельского лагеря. Шум достиг высшей точки, а затем смолк.

Ничего не помешало армии Октавиана войти в египетскую столицу. Клеопатра спряталась в своем мавзолее с верными служанками Ирадой и Хармионой. Она не сомневалась, что пришло время ее смерти, но раздумывала, как ей пристало умереть. Великий змей Офион увидел неистовую пляску Эвриномы, богини всего сущего, обвил ее божественные чресла и обладал ей, породив мир. Змеями была увенчана голова любимого Клеопатрой Диониса. Египетская Исида считала змей своими священными животными. Да, именно укус змеи должен поставить точку в жизни божественной императрицы.

Когда Антонию сообщили, что Клеопатра покончила с собой, он, не раздумывая, нанес себе мечом смертельную рану. Перед смертью он ни о чем не жалел. Он отдал Клеопатре все, что может отдать мужчина женщине: полмира, власть, славу, любовь, а теперь вот, слава богам, и жизнь - но получил в сто крат больше. Девять лет с Клеопатрой стоили тысячелетий с любой другой женщиной мира. Как ему повезло!

Октавиан увидел Клеопатру уже мертвой. У ее ног умирала верная Ирада, а Хармиона пыталась поправить на голове змеящуюся диадему с огромным кровавым рубином. На руке у Клеопатры было две маленьких змеиных укуса. Перед смертью Хармиона успела рассказать, что одну змею принес по просьбе любимой царицы египетский крестьянин в корзине с фигами, спрятав под листьями. Вторая была любимицей Клеопатры и жила здесь, в мавзолее, в золотом сосуде. Царица освободила змей и воскликнув "Будь что будет!", раздразнила их и обнажила руку.

Клеопатру похоронили с царскими почестями вместе с верными Ирадой и Хармионой рядом с могилой Антония.

И мир содрогнулся при мысли о том, как много может отнять у мужчины та темная, грозная и непреодолимая страсть, которую люди, спустя тысячелетия, назвали коротеньким словом секс.





Смарагд



Эксперименты с самой Евой кто-то неведомый начал производить несколько позже. После окончания университета она поступила в столичную аспирантуру, и наслаждалась последними летними месяцами дома. Она давно полюбила гулять по блошиному рынку в центре города, разыскивая на его раскладках прелестные дешевые пустячки: шкатулки, простенькие кузнецовские чашки, каслинские литые безделушки.

В один из ярких воскресных июньских дней она долго ходила по рядам базара, останавливаясь около некоторых вещей, прицениваясь. Наконец, так ничего и не купив, собралась домой.

Тут-то она и увидела этот странный предмет. Это был небольшой, похожий на старинный, блестящий серебристый флакон для духов, сделанный в виде обезьянки, держащей в лапах большой стеклянный орех. Изумрудно-зеленый орех по форме напоминал греческий, но был слишком велик для фигурки, создавая впечатление ананаса. Продавала флакон слегка расплывшаяся женщина средних лет, еще не старая, интересная, с густыми светлыми волосами и правильными чертами лица, сидевшая на маленькой, принесенной из дома скамеечке. Перед женщиной лежало множество разной ерунды, но лишь флакон притягивал внимание. Заметив интерес Евы, женщина начала уговаривать ее:

- Берите, красивая вещь.

- Из чего она?

- Не знаю, может быть, серебро, но пробы нет, вещь очень старинная, сегодня один мужчина принес на продажу. А может быть, сплав какой-нибудь, вроде мельхиора. Я бы взяла себе, но у меня столько всего, не хочу больше деньги переводить.

- А что вставлено?

- Не могу сказать, на простое стекло непохоже, давно бы разбилось, может быть, хрусталь?

Ева взяла вещь в руки, она поразила ее своей чугунной тяжестью, вынула лупу, попыталась найти пробу. Пробы не было. Орех в лапах обезьяны не был поцарапан, похоже, закален. Обезьяна была как живая, выполнена с величайшей тщательностью. Ева открыла флакон, на нее повеяло густым сладким восточным запахом, от которого чуть закружилась голова.

- Сколько? – Ева боялась, что цена окажется непомерно высокой.

- Пятерка, она, знаете, сколько в комиссионке будет стоить!

Не испытывая судьбу торговлей, Ева бросила обезьянку в сумку и достала деньги. Тут же она купила небольшой букет из нескольких коротких кудрявых чайных роз, садовых васильков, розового дельфиниума и перетрума и очень довольная отправилась домой.

Войдя в троллейбус, Ева услышала:

- Ничего, только ноги не фонтан… Ишь, еще с цветами!

Ева резко обернулась: на одинарном сиденье в центре салона сидел парень лет тридцати и смотрел на нее сквозь стекла темных очков. Ева уже несколько лет как отказалась от академического тона беседы с хамами, тем более в случае публичного оскорбления, и по чеховскому рецепту выдавливала из себя раба, пресекая всякие попытки унизить ее. Она язвительно процедила:

- На твои бы ноги посмотреть, сто процентов, что кривые и волосатые!

Парень почему-то очень испугался, а весь троллейбус уставился на Еву.

-Совсем девки охренели, пристают к мужикам, ноги им показывай! – засипел какой-то дед.

- Девушка, вы что себе позволяете, почему оскорбляете человека? – возмутилась псевдоинтеллигентная дама.

Ева решила, что они не услышали реплики парня, пробила талон и скрылась в конце троллейбуса. Внезапно ее захлестнула такая сильная душевная боль, такое отчаяние, что она чуть не закричала. Рядом с ней стоял совсем молодой бледный парень и, глядя в заднее стекло невидящими, безумными от горя глазами, беззвучно шептал что-то. Сквозь пелену боли Еве послышалось:

- Я больше никогда не буду с ней, не буду… - дальше пошли такие натуралистичные подробности, что Еву бросило в жар.

- Он будет ее…, а она…- продолжалось еще более натуралистично. – Я хочу умереть, я покончу с собой сегодня же, еще одну ночь я не переживу.

И Еву охватила жажда смерти, чудовищная, непреодолимая, никогда прежде не испытываемая ею с такой силой. Собрав всю свою волю, Ева вывалилась в открывающиеся двери троллейбуса и поняла, что смертельная любовная тоска отпустила ее. Ева была умна, готова ко всему и почти сразу же поняла, что с ней произошло. Она стала читать мысли других людей, по-видимому, именно мужчин, поскольку женские голоса ей не слышались. Но это предстояло проверить.

Девушка внимательно прислушалась - ничего! Мимо спешили люди, женщины, мужчины, не могли же все они ни о чем не думать! Может быть, показалось, или Ева перегрелась на жарком июньском солнце? Она опустила лицо к букету, опрокинулась в сладкий аромат.

- Сегодня я должен сказать ей все, но не сейчас, вечером, когда мы будем гулять по Набережной.

Мимо, молча держась за руки, шли юноша и девушка.

- Надо самому забежать вечерком, проверить, может она и мне даст, - прошел мимо простецкий мужичонка с маслеными глазками.

И снова молчаливый поток, а затем:

- Я безумно хочу Светку, так что все болит! – наверное, интересный загорелый парень.

Ева задумалась, похоже, она слышала только мужские мысли и только о сексе или любви. Это было невероятно, но мысль о своем сумасшествии она откинула сразу, потому что всегда, сколько себя помнила, твердо верила, что ничего плохого не может произойти ни с ней, ни с ее близкими. А чего уж хуже, чем сойти с ума, только поступив в аспирантуру, когда жизнь открывает перед ней столько возможностей. Да и свято верила в свою особенность, исключительность, знала, что не такая, как все, что ее ожидает особая, необыкновенная судьба.

Только не нервничать, не торопиться, спокойно разобраться во всем. Она дошла до дому, невольно схватывая обрывки любовных мыслей проходящих мимо нее мужчин, к счастью, в этот жаркий субботний полдень, немногочисленных.

Так ни в чем и не разобравшись, Ева вечером пошла с подругой в кино. Молчал набитый мужчинами троллейбус, молчало фойе, молчал зрительный зал, ее дар исчез. Она не знала, расстраиваться или радоваться, слишком все было непонятно. Зазвонил телефон, это был ее бывший одноклассник:

- Привет, тридцатого у нас встреча, пять лет прошло. Придешь? Мне нравилась эта черненькая, интересно, какая она стала?

- Какая черненькая?

- Ты что, мать, оглохла? Собираем по четвертаку, заказали бар "Восточный". У нее была такая красивая талия, мне всегда хотелось обнять ее.

Ева поняла, что опять слышит мужские мысли, на сей раз посвященные ей самой.

- Приду обязательно. Во сколько?

- В семь.

- Деньги сразу или можно принести с собой?

- С собой, Леха Ермолаев уже внес задаток.

Попрощавшись с парнем, Ева стала перебирать события странного дня. Сон не шел, сердце билось, застучало в висках. Что произошло, может, она приобрела экстрасенсорные способности? Ева не сомневалось, что что-то такое существует, несмотря на то, что в СССР об этом говорить, а тем более писать было не принято.

Поколения, выращенные в атмосфере воинствующего атеизма, последовательно держались минималистких взглядов на природу мира и человека. Исключали из жизни случайное, ухарски отрицали судьбу, презирали чертовщину, небывальшину, называли мракобесием непонятное. Правда, что-то сдвинулось в последнее время. С проклятого Запада поползли различные мистические веяния, затуманивавшие чистое сознание советских людей. Зашевелились, полезли из глубин мироздания разные странности и тайны.

Несколько лет назад, например, вся страна просто обалдела от фильма "Воспоминания о будущем", доказывающего, что многие достижения земных цивилизаций были бы невозможны без инопланетного вмешательства. Кое-кто после этого фильма слегка сдвинулся, увлекся летающими тарелками и марсианами, дальше этого советская малообразованная фантазия не работала. Один поклонник Евиной матери увлекся этим настолько, что все деньги, вырученные от ночной подпольной продажи спиртного, которым промышлял в свободное от инженерского безделья время, тратил теперь на сделанные на заказ уродливые чеканки с неопознанными летающими объектами и людьми явно неземного вида. Да и раньше в стране процветала научная и ненаучная фантастика, являющаяся единственным легальным способом писать социальные пасквили, гротески и некоммунистические утопии и служащая для многих советских людей суррогатом запрещенной религии.

Но и без фантастики образованная Ева знала, что не все так просто под Луною. Когда она проходила дипломную практику, то видела в одном из закрытых НИИ женщину, которая ломала любые электронные приборы одним своим присутствием в лаборатории. По отношению к ней звучало недавно начавшее хождение словечко "биополе", женщину пытались исследовать доморощенными, но остроумными способами.

По роду своей профессиональной деятельности, Ева также знала, что в Москве, в известном академическом радиотехническом институте под руководством не менее известного академика создана специальная лаборатория, изучающая аномальные человеческие возможности, в частности телепатию. Давно, почти в детстве она разыскала у матери дореволюционную книгу Камилла Фламариона "Неведомое", описывающую тысячу случаев передачи мыслей на расстоянии. Почитывала и Елену Блаватскую, за которой несколько лет спустя ее одногруппники выстроились в благодарную и на все готовую очередь.

А кроме того, просто верила в Бога, была как впоследствии сама выяснила, холистом, человеком, воспринимающим мир в такой целостности и такой гармонии, которые однозначно подразумевают существование единого разумного и вечного начала. И поэтому не сомневалась, что в жизни могут происходить необъясняемые учебниками вещи. И как герой любимой детской книги Носова Пачкуля Пестренький, ничему не удивлялась. Но, не исключая первопричину всего, как человек рациональный, стремилась найти конкретную причину, переведшую ее в новое качество. Простого объяснения все же хотелось.

Ева поминутно перебирала вчерашний день. Может быть, магнитная буря, солнечная радиации инициировали ее мозг? Может быть, она на секунду потеряла сознание и не заметила этого? И вдруг ее осенила совершенно неправдоподобная мысль: она купила флакон! Именно эта штука послужила причиной всему. Когда она возвращалась домой с базара, флакон был с ней, а вечером перед походом в кино, она вынула обезьяну из сумки, поэтому ничего и не слышала. Это было настолько невероятно, что, скорее всего, было правдой. Но нуждалось в проверке.

Ева с трудом дожила до утра, ворочаясь в горячей бессонной постели. Она одела узкую и короткую, оставшуюся со школы юбку, взяла в руки флакон, вышла во двор и села на лавочку у подъезда. Было раннее воскресное утро, и из подъезда выходили одни женщины. Но вот появился пожилой, но еще крепкий сосед Петр Иванович с молочным бидоном.

- Здравствуй, Евочка! Ишь, как захотела, чтобы кто-нибудь ей вставил, с утра размалевалась и ляжки выставила, не терпится. Я бы мог, но не согласится, да и жена может узнать.

Все было почти ясно, но для чистоты эксперимента Ева сбегала домой и отнесла пузыречек. Минут через десять Петр Иванович возвратился с молоком. Ева поднялась со скамейки и, почти касаясь соседа глубоко оголенной грудью, простонала со всей доступной ей сексуальностью:

- Свежее молоко, Петр Иванович? Я о-о-очень люблю молоко-о-о!

Сосед разом вспотел, глаза его заблестели, начали щупать Евину грудь.

- Свежайшее, я совхозное из бочки покупаю, сразу расхватывают, очередь в шесть часов занимают.

Ева практически прижалась к соседу:

- А Светлана Евгеньевна, наверное, на даче?

- На даче, - истекал сосед.

Гипотеза подтвердилась, дело было во флаконе. Все воскресенье, Ева, боясь окунуться в оглушающий водопад мужских сексуальных мыслей, просидела дома. А в понедельник пошла к ювелиру и попросила:

- Проверьте пожалуйста, это серебро? А то пробы нет.

Ювелир скептически посмотрел на вещицу в Евиных руках, а когда взял, странно крякнул.

- Это ваш? - спросил он, рассматривая флакон через лупу.

- Бабушкин, фамильный, - зачем-то соврала Ева.

Ювелир долго исследовал вещь, поливал ее жидкостью из маленькой склянки, взвешивал, исследовал орех каким-то странным пищащим прибором. Он как-то сразу побледнел, пальцы его не слушались. Ева насторожилась.

- Сколько вы за него хотите? – спросил сдавленно.

- Нисколько, я не продаю, - у Евы сжалось сердце.

Ювелир долго молчал, что-то обдумывая.

- Ну что?

- Девушка, я мог бы обмануть вас, но у меня есть опыт, и я знаю, что за это могут убить. Здесь двести восемнадцать грамм высокопробной платины и чистейший воды изумруд, правда неограненный, самый огромный, который я видел в жизни. Будьте осторожны.

Обалдевшая Ева едва добралась до дома, практически не замечая несущихся из мужских голов ножек, сисек и попок. День пролетел в раздумьях. Она была убеждена, что люди не дураки, и понимала, что такая вещь не могла оказаться у нее случайно, а, тем более по такой смехотворной цене. Ну пусть, хозяин не знал, что именно он принес скупщице. Пусть был пропившим ум алкоголиком, украл флакон у матери-старушки и спешил быстрее обменять на бутылку. Ну, пусть женщина, которая его продавала, не разобралась в качестве вещи. Хотя это было практически невероятно, видавшие виды базарные торговки зачастую разбирались в антиквариате не хуже профессиональных оценщиков. Но по толкучке в базарные дни всегда шныряли барыги, перекупщики и просто коллекционеры, волчьими взглядами высматривая добычу. Мало-мальски ценная вещь мгновенно перекочевывала с лежащих на земле газеток в кейсы, портфели, дамские сумочки и карманы дорогих пиджаков. Может быть, ошибся ювелир? Она внимательно рассматривала обезьяну, и понимала, что не ошибся. Обезьяна печально улыбалась, казалось, ей были известны неведомые миру тайны. Где-то она уже читала про улыбающуюся обезьяну. Конечно, она платиновая, и конечно это камень, разве может быть у стекла такое завораживающее, такое внутреннее мерцание.

Она решила прочитать про изумруд и взяла книгу "Драгоценные камни". "Изумруд. От арабского слова "цамарут". Древнее "смарагд", от греческого Smaragdos. Один из драгоценных камней густо-зеленого цвета и совершенной прозрачности. Плиний, говоря о драгоценных камнях, отдает ему третье место по ценности. С зеленью изумруда не может сравниться ни один предмет. В древности изумрудам приписывали целительную силу от всех отравлений и от падучей болезни. Существует поверье, что пристальный взгляд на изумруд открывает внутреннее зрение, возбуждает силу и лечит душу.

Самые большие известные изумруды принадлежали Нерону, папе ЮлиюII, персидскому шаху Надиру, австрийской императрице Елизавете. У императрицы Екатерины Великой имелся изумруд величиной с куриное яйцо, подаренный Потемкиным, стоивший около миллиона гульденов (700 000 рублей) ".

Ева посмотрела на форцаз книги. Издание А.С. Суворина. Дозволено цензурой 2 марта 1896 года. Семьсот тысяч царских рублей! Это сколько же он стоил бы сейчас? Камень в лапах обезьяны был чуть больше греческого ореха, имел форму почти идеального эллипсоида и был очень прозрачным. Он мог стоить миллионы. Да еще платина!

Но как это могло случиться с ней, Евой?! Было похоже на то, что она, любившая экспериментировать, сама стала объектом чьего-то хитроумного исследования

Богатый поклонник, передавший ей подарок таким экстравагантным способом, исключался. Не верила она, что реальный, а не живущий в мифическом литературном времени мужчина может совершить такое.

Вербовка ЦРУ была абсолютна невероятна. Нужна она ЦРУ! Все что она знает – это то, как делать одну-единственную секретную штучку, которая неизвестно где и помещается в одном-единственном секретном же приборе. Но все эти военные тайны и без оплаты платиной и изумрудами давно стали секретами Полишинеля.

Тайная секта, масоны? Откуда они у нас в стране, а особенно в нашем городе, хотя кто их знает? А может быть все-таки мужик - из царского рода, тетка ошиблась, барыги проглядели?

Следовало немедленно найти женщину с базара, может быть все объясняется просто. Но базарные дни – четверг, суббота, воскресенье, ждать целых три дня.

Посоветоваться не с кем, мама испугается, подругам лучше говорить как можно меньше. Ева легла, и ожидая еще одной бессонной ночи, погрузилась в чудесный волшебный сон.





Океан заполнял половину Мировой Сферы, деля ее линией горизонта на два хрустальных полушария. С верхнего лился нескончаемый ослепительный свет, нижнее темнело глубиной океанского Чрева. Бесконечный, Океан влажно дышал, перекатываясь мышцами волн, пульсируя нитями течений, обнажая свои внутренности

Он существовал уже много Вечностей, вмещая в себя Природу, время от времени исторгая из себя куски тверди, а затем снова поглощая их. Земля, формируемая в материки его морями, зависела от прихотей Океана. Ее живительная сила была производной от его влажного начала и порождала цивилизации, время от времени слизываемые с Земли языками потопов.

В нем не было ни Начала, ни Конца, ни Близкого, ни Далекого, ни Узкого, ни Широкого, ни Левого, ни Правого.

Когда-то, на заре мироздания, вращение Мировой Сферы взбило океанское молоко, и тогда, как вкуснейшие розовые сливки, как свежайшее мировое масло, как вселенский сладчайший крем, появился Эрот. Он, неоднозначный, двуполый, опасный, дал начало первым полярностям: Женскому и Мужскому, Живому и Мертвому, Прекрасному и Безобразному. Причудливо перемешиваясь, эти противоположные сущности породили все, чему есть название, и чему названия нет.

Прекраснейшей из рожденных была Афродита, возникшая при смешении сладкой океанской свежести и последнего семени Урана. От беззаботного совершенства Афродиту отделяла лишь память о поверженном Уране, оскопленного нетерпеливым Кроносом. Эту смесь любви и ненависти передала Афродита всем женщинам, навязав им вечное противостояние мужчинам.

Любовь поднялась на поверхность притихшего, очарованного ее красотой Океана. Стоя в огромной розовой раковине, сияя золотыми волосами, она явила миру великолепие женского тела, предъявила всем свою божественную наготу.

Афродита награждала женщин, ослепляя и ослабляя мужчин. В память о несчастном отце, она навязала мужчинам вечный страх оскопления, потери мужественности, изъятия мужского начала, выравнивания мужского и женского, ведущих к потери власти.

Она выстроила всех мужчин, связав их длинной фаллической нитью, один конец которой отдала своему оскопленному отцу, а другой – своему сыну Приапу, обладателю чрезмерно больших отвратительных гениталий. С тех пор вся длинная череда мужских типов сосредоточилась между прекрасным мужчиной, у которого есть все, кроме фаллоса и уродцем, у которого ничего, кроме фаллоса, нет.

Она сделала всех мужчин зависящими от женщины, ибо все они выходили из материнского чрева. Она подарила всем женщинам материнскую власть над мужчинами, заставив мужчин всю жизнь стремиться в женское лоно.

Иногда она усиливала эту исконную зависимость, навсегда оставляя некоторых, очень талантливых мужчин зачарованными своей матерью мальчиками, вызывая в них сомнения относительно своего пола, превращая их в женщин, забирая в свой лагерь.

Но ей мало было такой огромной власти. Она хотела сводить с ума любовью самых лучших, сильнейших, умнейших и благороднейших мужчин. И дарила свои подарки женщинам, которые могли ей в этом помочь.





Свой сон Ева помнила до мельчайших деталей. Синее предгрозовое небо над голубовато-зеленой гладью океана, ослепительный свет, льющийся из прорези облаков и падающий на открытую розовую раковину с золотоволосой женщиной. Ощущение опасности, угрозы и одновременно счастья и благодати исходило от женщины, заставляло сердце биться тревожно и сладко.

Как и многие советские люди, получившие качественные университетские знания, Ева была образована достаточно широко, но однобоко. Например, в СССР, не нуждающемся во внешнем мире, не принято было серьезно изучать языки. Знание языков могло пригодиться только дипломатам и, чур меня, разведчикам. Прочие же люди с капиталистическим миром общаться были не уполномочены, а значит, в капязыках и не нуждались. А учить языки дружественных Монголии, Вьетнама и Конго вообще было глупо. Мало того, что живут за наш счет, еще и языки их учи. Если хотят у нас все время что-то просить, пусть наш язык учат, хлеб за брюхом не ходит.

И прекрасно учившаяся Ева после школы знала по-английски только несколько фраз о пионерии, комсомоле и Шекспире. Другие не знали и этого, называя в ответ на вопрос "Хау ду ю ду" свою фамилию.

Равным образом, не знали советские интеллигенты не только всемирной, но и отечественной истории, изучая вместо нее историю партии, которая отличалась от первых двух как учение о волках от общей биологии. Изучение философии сводилось к штудированию работ Маркса, Энгельса, Ленина и материалов партийных съездов, а Кант и Энгельс в изложении советских философов представали совершеннейшими идиотами.

Зато знала Ева математический анализ, векторную алгебру, аналитическую геометрию, квантовую механику, атомную физику, оптику, термодинамику, радиофизику, электронику и прочие, столь же нужные женщине науки.

Выстраивающаяся в результате такого образования картина мира была не просто ультра-рациональной, а эмпирико-прагматической, весьма утилитарной и невообразимо скучной. В эту материалистически плоскую картину не укладывалось ничего, что не описывалось математической теорией и не проверялось физическим экспериментом.

Сны в этом представлении были отражением уже прожитых событий, основывались на опыте, однозначно связывались с физиологией (пожар снится людям с температурой, а арбуз - беременным!) и в принципе не могли нести мистического, сакрального знания. То есть знания о том, что с тобой лично не случалось. Мифы же расценивались как наивные попытки ничего не знающего, трусливого молодого человечества объяснить устрашающие природные явления, впоследствии хорошо изученные наукой.

В отличие от многих своих соотечественников Ева с мифологией была неплохо знакома, но по целомудренным советским изданиям, в которых мифы выглядели, как невинные детские сказки. Она ничего не читала, да и не могла прочитать, ни про оскопление Урана, ни про фаллосоподобного Приапа, ни про несчастного Гермафродита, ни про Ганнимеда, в которого влюбился Зевс, ни про крайние сексуальные пристрастия Ахилла, не брезговавшего телом мертвой Пентесилии, ни про любовь Геракла к переодеванию в женские платья. Она не знала и классического мифа творения, полагая, что Эрот – всего лишь красивый кудрявый мальчик с луком и стрелами, сын Афродиты, всегда сопровождающий мать, а не творящее первоначало. Но сон она поняла.

А вот над реальностью стоило призадуматься. Получалось, что каким-то непостижимым образом к ней попал вполне реальный подарок той, которую она полагала прекрасной мифологемой, поэтической метафорой, образом, ассоциированным в огромное число литературных произведений. Подарок героини мифов и стихов, который позволяет ей, Еве, читать мужские мысли о любви. Было от чего сойти с ума, но не было возможности рассказать обо всем этом хоть кому-нибудь.

А совет здравомыслящего человека был крайне необходим, потому что Ева первый раз в жизни почувствовала, что вполне может оказаться сумасшедшей. Заставив себя думать со спокойствием естествоиспытателя, столкнувшегося с неизвестным явлением, Ева наметила план действий.

Во-первых, следовало узнать, правда ли, что она на самом деле слышит чужие мысли, а не является жертвой собственного психоза. Случай с Петром Ивановичем ничего не доказывает, потому что его мысли в той ситуации проверить было нельзя. Для чистоты эксперимента нужно выбрать неизвестного мужчину, а затем каким-то образом выяснить, соответствуют ли его мысли действительности. Известный не подойдет, поскольку о его жизни Ева знала и могла приписать ему мысли, удобные для ее собственной больной (упаси Боже!) фантазии.

Если первая проверка окажется благоприятной, то далее необходимо понять, сможет ли кто-то другой слышать чужие мысли с помощью обезьяны. Проверять нужно и мужчин, и женщин, сделать это следует ловко, никого не посвящая в тайну. Здесь придется как-то схитрить.

Острый ум Евы быстро подсказал ей решение первой задачи. Она тотчас же, не откладывая, пойдет в центр города, к фонтану, где всегда встречаются влюбленные, и попробует проверить, соответствует ли действительности то, что у творится у нее в голове.

Ева положила флакон в сумку и пошла пешком, уже привычно стараясь не замечать обрывков мыслей проходящих мимо нее мужчин. У фонтана, как всегда, толпился народ. Она выбрала молодого паренька с цветами и встала неподалеку.

- Танюшенька, моя любимая, опаздывает, наверное, крутится перед зеркалом, моя беленькая кисонька, красит глазки, – изливался паренек приятным теплым потоком.

К нему подошла маленькая хорошенькая румяная блондинка.

-Здравствуй, Танечка, куда пойдем? – парень поцеловал девочку. – Какая она хорошенькая, какая прелесть, какие красивые щечки, какой румянец!

Эксперимент был проведен, но в университете Еву научили, что одного опыта недостаточно, для подтверждения гипотезы всегда производится серия опытов. Она продолжала ходить между мужчинами, мысли большинства были неконкретны и не проверяемы. Женских мыслей она не слышала. Наконец, один немолодой взволнованный толстяк в дорогом костюме привлек ее внимание.

- Ольга меня ни в грош не ставит, пользуется моей слабостью. Наверняка специально опаздывает, чтобы помучить меня. Или зашла к Ксении Александровне. Конечно, я старше, вот она и мудрует. А может, все-таки у нее есть любовник? Мы опоздаем в театр, а я с таким трудом достал билеты,– неслось с его стороны

Нарядная молодая шатенка уже подбегала к нему, окутанная облаком дорогих духов.

- Извини дорогой, я на минутку зашла к маме, но ничего, до спектакля еще есть время.

- Как здоровье Ксении Александровны? – мужчина поцеловал ее руку, взял под локоть. – Пойдем скорее, Оля, начало через десять минут.

И пара пошла в направлении к расположенному неподалеку театру. Если все эти люди не мерещились Еве, то ей и вправду удавалось подслушивать мужские любовные мысли.

Теперь предстояло проверить, будет ли флакон служить другим людям. Решив не откладывать, Ева из автомата позвонила подруге, пригласила в кино.

В переполненном фойе кинотеатра на нее обрушилась лавина мужских мыслей о своих спутницах и незнакомых женщинах. Ева протянула подруге сумочку с обезьяной:

- Подержи, пожалуйста, - и стала очень медленно поправлять волосы перед зеркальной колонной.

Подруга спокойно держала сумочку и явно ничего не слышала. Ева еле высидела до конца сеанса, почти ничего не поняв из-за любовного информационного шума, почти заглушающего слова фильма.

Назавтра она гуляла по городу со своим университетским другом, всучив ему свою сумочку с лежащим в ней флаконам. Невольно она смоделировала с детства ненавистную ей ситуацию: мужик, поддерживая тетку под локоток, несет ее ридикюль. Оба излучают довольство друг с другом, хотя мужика, наверняка, не допросишься носить хозяйственные сумки, десятикилограммовые кошелки женщина, конечно, носит сама

Сумка, покачиваясь, висела на локте у парня. Ева совершенно не слышала мужских мыслей, друг, по-видимому, тоже. Вырисовывалась довольно четкая картина: обезьяна служит только ей и только тогда, когда оказывается в ее собственных руках.

Ева впервые в жизни столкнулась с Неведомым. По воспитанной университетом привычке пытаться объяснять любые явления с позиций научного знания или, хотя бы, здравого смысла, она продолжала пытаться найти происходящему разумное объяснение.

Но в голову продолжала лезть всякая ерунда: производимые КГБ или ЦРУ опыты с людьми, масонские штучки, даже инопланетяне. Ни одна из версий не показалась ни здравой, ни осмысленной.

В четверг она поехала на базар, исходила его вдоль и поперек несколько раз. Женщины, продавшей ей обезьяну, не было. В субботу и воскресенье – тоже. Навязав Еве флакон, женщина явно больше не собиралась с ней встречаться.

От растерянности рождались только третьесортные мысли. Что делать? Отнести флакон в милицию? Ничего не рассказывать о свойствах обезьяны, сказать, что нашла на улице. Господи, надо быть окончательной идиоткой, чтобы сдать такую вещь в милицию! Выбросить? Жалко. Продать? Вещь наверняка стоит больших денег. Ева купила ее, имеет право делать с ней все, что хочет. Но тогда она никогда не узнает тайну, приоткрывающую перед ней завесу обыденности.

Было и еще кое-что. В глубине души Ева точно знала, чей это подарок. Ее настоящий, верхний ум прекрасно понимал, что ни органы, ни инопланетяне к подарку никакого отношения не имеют. И, не смея себе признаться в этом, боялась разгневать ту, которая ей его подарила, страшилась наказания и необратимых для себя последствий. Да и возможности эта вещь сулила невиданные. И она наконец-то выудила из кипящей в голове каши простое и мудрое решение: ждать. А обезьяну спрятать дома, используя лишь в самых крайних случаях.

Но даже это решение не избавило от тревоги. Ева не понимала самого главного. Если предположить, что вещь обладает мистической тайной силой, то почему ее дали именно ей, Еве? Ну да, она достаточно красива и умна, но, наверняка, есть и получше ее. И зачем этот подарок, какую цель преследует даритель? Может быть, богиня выбрала Еву именно потому, что та еще в юности задумала изучать любовь во всех ее проявлениях, и этот дар должен помочь ей в этом? Но ведь этого не может быть!

Кроме того, очень странно выбрано место и время, совершенно неподходящие с точки зрения самой Евы. Советский Союз, где женщины, несмотря на все декларации, совершенно не ценятся и не уважаются, где не происходит ничего экстраординарного с точки зрения отношений полов, откуда вот уже семьдесят лет ревностно изгоняется все тайное, мистическое, неведомое. Ладно бы, Франция, Испания, где женщины в цене. И конец двадцатого века. Понятнее были бы эпоха Просвещения, или хотя бы серебряный век, Либерти. Но сегодня? Нет, совершенно не объяснимо.

Через несколько дней, когда Ева понемногу стала успокаиваться, она заметила за собой слежку. Ева от природы была внимательна, навсегда запоминала интересные события и лица, даже незнакомые. Как-то днем она сонно шла по городу, лениво заходила в магазины, ела мороженое. Выходя из одного магазина, она обратила внимание на неприметного с виду мужчину лет тридцати пяти в майке и джинсах. Лицо мужчины показалось ей нарочито-невнимательным. Он стоял у тумбы с афишами и даже не взглянул на нее. Чуть позже, садясь в троллейбус, она снова увидела мужчину, который тоже собирался в него войти. Повинуясь внезапному чувству, она осталась на остановке. Мужчина пропустил троллейбус. В следующем они ехали вместе, Ева вышла на своей остановке, мужчина поехал дальше. Еще через день ей показалось, что она видела этого мужчину неподалеку от своего дома.

В жизни Евы случались ситуации, когда юноши или мужчины выходили за ней из транспорта, провожали до дома, стесняясь познакомиться. Некоторые даже ждали ее потом, стояли у подъезда. Но этот был какой-то другой. Ева попыталась обмануть себя, мысленно заменив реальную опасность мнимой:

- Ну вот, у меня началась мания преследования, - сказала она вслух, чтобы поверить самой себе.

Но не успокоилась. У Евы вообще была чудовищная интуиция, она часто знала, что будет в будущем с ней или ее близкими. Но не хотела верить, по-комсомольски отмахивалась от предчувствий. А затем каждый раз жалела, что не прислушалась к себе. Теперь и прислушиваться было не надо: интуиция просто визжала, как сигнал пожарной тревоги. Еве угрожала опасность.

В пятницу вечером Ева поздно возвращалась домой от подруги. Мама уехала к бабушке, Ева должна была ночевать одна. Войдя в подъезд, она ощутила чье-то враждебное присутствие. Не успев ничего понять, оказалась в тисках сильных рук. В слабом освещении она узнала давешнего мужчину. Рядом с ним стоял здоровый мордатый парень, поигрывая ножом, явно для устрашения. Ева не столько испугалась, сколько удивилась.

- Ну, тебя ждать замучишься, горазда шататься. Слушай сюда. Сейчас ты откроешь своим ключом дверь, пустишь нас в квартиру и отдашь статуэтку с изумрудом. Если будешь умницей, то отпустим, закричишь – изуродуем лицо.

Подтверждая серьезность намерений, парень приставил нож к Евиной щеке. Ева и не подумала сопротивляться. Пусть будет, что будет. Они втроем поднялись по лестнице, зашли в квартиру. Ева зажгла свет, прошла в комнату, достала из письменного стола обезьяну, протянула мужчине.

Мужчина внимательно рассмотрел фигурку:

- Где же ты ее взяла?

Ева молчала, парень похотливо рассматривал ее.

-Ты язык проглотила? Откуда у тебя эта вещь?

- Любовник подарил.

Ева тут же поняла, что провоцирует своим ответом парня. Мужчина усмехнулся:

- Что же у тебя там за сладость такая, что так одаривают? Ну ладно, о нас молчи. Иначе убьем и тебя, и мать.

Они ушли спокойно и неторопливо, как добрые гости. Обезьяну было так жалко, что Ева горько заплакала. Ее осенило: грабителей навел ювелир, больше было некому. И не побоялся, он ведь легко вычисляется, однозначно подставляет себя. Значит, куш очень солидный. За неимением другого объекта, она обрушила весь свой гнев на ювелира:

- Вот сволочь, тварь, гадина, - бессильно рыдала она. – Завтра же пойду в милицию и все расскажу, возьмут тебя, старая мразь за яйца, еще пожалеешь. А не помогут, сама расправлюсь, придумаю как.

Но, успокоившись, Ева решила, что никому ничего не расскажет, в милицию не пойдет, ювелиру мстить не будет. Подарок ушел так же легко, как и пришел. Она ничего не потеряла. Нечего Бога гневить, она осталась живой и здоровой, а ведь страшно подумать, что с ней могло бы произойти. Главное, чтобы эти оставили в покое. А то вообразят, что у нее сокровища неземные, начнут еще чего-нибудь требовать. Но было очень обидно и не оставляло ощущение, что история еще не закончилась. Она заперла дверь, приняла душ, попила чаю и легла спать.

Когда она проснулась, на столе, сияя в лучах утреннего солнца, стояла обезьяна и словно протягивала Еве изумруд.









Гиацинт





Самое проворное в истории России десятилетие неузнаваемо изменило и страну, и Еву. Страна, как малыш без присмотра, падала, пугалась, ревела. Баловалась, делала то, что нельзя, трогала всякую гадость. То радовалась отсутствию няньки, то мечтала, чтобы та вернулась. Но нянчить было некому, и приходилось осваивать свободу.

Постперестроечная лихорадка охватила бывших советских граждан, заставляя их крутиться, как белка в колесе, как уж на сковородке, как сорванная кровля в тайфуне, как пропеллер в аэродинамической трубе, в поисках успеха и денег. Наступила Эпоха Великого Дележа. Кто-то просыпался владельцем металлургических гигантов, золотых рудников, целых отраслей промышленности, кто-то в одночасье терял работу, дом, семью, жизнь.

Тот, кто еще вчера хлебал щи из алюминиевых мисок, приобретал дворцовые сервизы, и дворцы к ним в комплект. Кто-то собирал копейки на хлеб, кто-то устанавливал в отделанных драгоценным мрамором клозетах золотые унитазы. Одни не могли заплатить за билет в метро, другие покупали "Бэнтли", самолеты и яхты, подумывая о личных космических кораблях.

Люди, как перепуганные дети, взлетали и опускались на качелях Фортуны. Инженеры становились олигархами, заштатные научные сотрудники – премьер-министрами, партсекретари и сотрудники спецслужб - президентами. Правительства играли в чехарду, пугая народ невиданной прежде скоростью кадровых перестановок. Мафия, надев малиновую униформу, поступила на государственную службу.

Россия с глупостью булгаковского Бунши разбазаривала собираемые веками, земли, почему-то вцепившись зубами в крохотную Чечню. Бросила на произвол судьбы бедных, никому ненужных первобытнообщинных и феодальных друзей в Африке, Азии, и Латинской Америке. Сама оказалась в неподдающейся определениям формации. Втридорога платила за пользование собственными космодромами и крымскими курортами. Кланялась бывшим колониям, сделала безродными космополитами миллионы своих соотечественников.

Через порванный железный занавес в страну повалили иностранцы, с привычной расчетливостью определив, что главным и до сих пор неосознанным богатством этой непродуманно экспериментирующей страны являются русские женщины. Женская красота наконец-то стала желанной, превращаясь в величайшее достояние своих владелиц. Сотни рекламных и модных агентств экспортировали русских красавиц за рубеж, приобретали для внутреннего пользования. И если советские мужчины были уверены, что любая женщина должна доставаться им задаром, российские не сомневались, что всякую можно купить.

А женщины вдруг поняли, что смогут максимально увеличить свой КПД, обратив внимание на собственные персоны. Не желая зависеть от мужских прихотей и милостей, научились делать карьеры, зарабатывать деньги, обеспечивать самих себя, своих детей и внуков, а если хотелось, то мужей и любовников.

Шлифуя себя с усердием хорошего ювелира, Ева засверкала, как умело ограненный бриллиант. Она стала очень красивой, а в ее нынешнем кругу, слава Богу, можно было не скрывать свой ум, получая от него пользу и удовольствие. От ее прежнего девичьего презрения к мужчинам почти ничего не осталось, она наконец-то научилась общаться с ними спокойно и ровно, без высокомерия или заискивания. Теперь Ева разговаривала с ними, как прежде с женщинами: обо всем, с легкостью и не умничая. И всем: сантехникам, приходившим что-то чинить в ее квартире, полупьяным грузчикам; браткам, с которыми иногда сталкивала московская теснота, журналистам, профессорам, менеджерам, банкирам, просто встречным - было с ней легко и интересно.

Бывшая советская профессия Евы, произраставшая прежде на питательном бульоне гонки вооружений, приказала долго жить вместе с последней. Да и наскучили Еве точные науки, бессильные дать ответы на самые важные в жизни вопросы. Свое умение наблюдать, анализировать и излагать увиденное она теперь с удовольствием реализовывала в журналистике, занимаясь проблемами пола. Прошлое полудетское желание посвятить себя изучению любви вспоминалось с улыбкой, но не забылось окончательно, как не забывается университетским профессором юношеская мечта стать великим ученым. За годы, проведенные в столице, Ева узнала о любви довольно много и хотела бы знать еще больше, но не полагала теперь это целью своей жизни. Жизнь нужна была ей, чтобы жить, а не искать в ней метафизические смыслы.

Но любовь во всех своих ипостасях продолжала занимать ее, привлекая недоступным прежде разнообразием информации, и книги о любви она писать собиралась. А для этого стремилась знать как можно больше. Еве давно уже надоело чувствовать себя глухонемой в общении с иностранцами, и она быстро выучила отрицаемый прежде английский, а затем и немецкий. Еще в школе она по сборнику латинских афоризмов начала учить латынь, отчасти потому что ей было интересно, отчасти, чтобы выпендриваться перед знакомыми, теперь прибавила и знала язык недурно. Из прихоти начала изучать иврит и уже могла читать. Перед ней открылись недоступные прежде этажи, чердаки и подвалы мировой литературы, наполненные книгами о любви и сексе, и она, как в юности, читала, читала, читала.

Конечно, не только теория любви занимала Еву. Жизнь ежедневно профессионально сталкивала ее с отношениями полов, страстью, страданием, ревностью. Перед ней проходили сотни лиц, человеческих судеб и ситуаций, Ева думала и писала о них. Встречала малолетних проституток, у которых секс вызывал только отвращение. Нимфоманок, готовых отдать за него все. Разумных женщин, желающих упорядочить секс, сделать его чем-то вроде аэробики. Маньяков, вызывающих ненависть и жалость. Гомосексуалистов, трансвеститов, лесбиянок, садистов, мазохистов – господи, кого только она не повидала! Поколение приспущенных джинсов и полуголых лобков ничего не боялось, ничему не удивлялось и все норовило попробовать. Прорезавшееся, как запоздавший зуб, разнообразие сексуальных пристрастий и ориентаций в России уже никого не удивляло, даже приелось. И многим снова хотелось простых, трогательных и наивных отношений между женщиной и мужчиной, как хочется наутро после изобилующего деликатесами банкета манной каши или куриного бульона.

Но все еще существовали табу, явные и неявные. Даже достаточно широкие взгляды Евы были ограничены ее собственными предубеждениями. Так, она весьма терпимо относилась к лесбиянкам, не находя ничего ужасного в их занятиях, считала, что на этот путь женщин толкает прежде всего отсутствие настоящих мужчин и духовное одиночество. Однако до сих пор с усилием сдерживала гримасу отвращения в присутствии гомосексуалистов. Ей все еще казалось, что на лицах большинства из них лежит печать вселенского порока и собственной ущербности. Прочитав книги Захер-Мазоха и де Сада, мазохистов жалела, садистов считала животными и сволочами. Но свои взгляды тщательно скрывала, создавая себе модный имидж западной сексуальной всетерпимости. Норму от патологии отличать становилось все труднее, да и была ли она, эта норма?

Как человека, стремящегося утвердить достоинство женщин, Еву давно интересовала нимфомания, представляющая, по ее мнению, еще более крайнюю форму женского унижения, чем проституция. С нимфоманками ей приходилось сталкиваться еще в университетские годы. Одна ее сокурсница, маленькая, с длинными светлыми волосами, похожая на немецкую куклу, прославилась на весь город тем, что каждый день она находила нового мужчину. К университету часто подъезжали машины, из окон которых взрослые мужики спокойно спрашивали курящих во дворе парней:

- А как нам найти девочку, беленькую такую, на куклу похожа, которая всем дает?

И получали точные указания, где ее разыскать.

Как-то близко знавшая ее Ева задала ей вопрос:

- Ирочка, как же ты не боишься подцепить какую-нибудь заразу?

- А я у всех спрашиваю паспорт и записываю все данные, - тоненько пропищала та.

Те, кто относились к девушке с жалостью, дали ей прозвище "Ирочка-дырочка", ненавистники придумали жуткое "Бешеная матка". Но Ирочка, казалось, не замечала всеобщего жалостного презрения, продолжая жить своей собственной жизнью, всецело посвященной поиску недостижимого удовлетворения. Получаемое же удовольствие, по-видимому, было достаточным, чтобы поддерживать оппозицию этого полуребенка всем окружающим, компенсировало всеобщий негатив. И если были у Ирочки переживания, раскаяние и душевные муки, то оставались они никому неизвестными. Самое интересное, что у нее был жених, искренне считавший свою невесту девицей. И когда друзья пытались открыть ему глаза на поведение Ирочки, ничего не хотел слушать, уверенный, что на его девочку нарочно наговаривают. Он таки женился на ней, а через пару лет она бросила его и уехала в Швейцарию, преподавать аэробику, как объяснял покинутый муж. Ей даже как-то завидовали: будет теперь заниматься делом всей своей жизни, да еще и деньги за это получать.

Другая девушка, объявленная нимфоманкой, на самом деле была просто алкоголичкой, к которой мог придти любой со стаканом водки и получить все, что пожелает. Порядочных девушек, сплетничавших о ней, больше всего поражала ее необыкновенная красота, производящая впечатление непорочности. Было просто чудовищно глупо с такой внешностью так низко упасть. Но так было.

Третья, дочь секретаря обкома, тоже молодая и симпатичная, разъезжала по городу в шикарной по тем временам черной "Волге", предлагая буквально всем встречным мужчинам прокатиться.

Обсуждая все эти случаи, Евины подруги единодушно утверждали, что редкий мужчина позарится на нимфоманку, мотивируя это очень просто:

- Свой хрен мужик не на помойке нашел!

- Но находятся же желающие, - возражала Ева.

- Только придурки и п…страдальцы, - следовал единодушный ответ.

Нимфоманок и в столице встречалось немало, некоторые, стареющие, были явно ненормальными, худыми, чудовищно раскрашенными, напоминающими персонажей фильмов Феллини. Ева, теперь уже знавшая, что в большинстве случаев в основе их половой необузданности лежит просто физическое заболевание, пугалась, задумываясь о них. Эта крайняя степень женского унижения полом казалась Еве наказанием всем женщинам за их высокомерие и жестокость по отношению к мужчинам, находящимися в большей, чем они сами, зависимости от секса. Жестоким ответом природы на всеобщую женскую сентенцию "Мужчины думают членом". Напоминанием, что жажда наслаждений может овладеть и женским телом, причем ни одна женщина, даже самая разумная, от этого не застрахована. Мужчины-сатиры производили совершено другое впечатление. Они не казались жалкими, не вызывали презрения, напротив, демонстрировали мужские возможности и мужскую удаль, воспринимались как сексуальные рекордсмены, вызывая скорее одобрение.

Гораздо больше было женщин, для характеристики которых не существовало никакого медицинского или психоаналитического термина и которые полностью определялись коротким, как удар хлыста, русским словом. Эти отличались от нимфоманок только степенью своей заинтересованности в физическом соитии с мужчиной. По сравнению с радикальной нимфоманией блядство было умеренным. Бляди контролировали свою похоть, поэтому никого не пугали, были более востребованными и более счастливыми. И если нимфоманок многие так называемые порядочные женщины и девушки презирали, то в тайне завидовали смелости и раскрепощенности умеренного крыла женской гиперсексуальности.

Анализируя прочие сексуальные пристрастия, воспринимаемые большинством как порок и извращение, Ева решила, что разобраться в них можно только, избавившись от призраков и предубеждений среднего человеческого восприятия. А для этого необходимо было выработать систему основных аксиом. Никого нельзя осуждать априори, на основании только того, что это не предписано моралью или противно лично тебе. Всегда следует разобраться в конкретных обстоятельствах, исключения из правил не только допускаются, но и могут быть многочисленнее стандартных случаев. Никто ни от чего не застрахован, жизнь каждого человека может повернуться совершенно неожиданной гранью, а любовь принять неожиданное обличье. Понять что-то можно лишь не отрицая это, а пытаясь прикинуть на себя. Декларируемая свобода человеческого выбора между добром и злом разбивается о превратности жизни, стирающей общеизвестные грани между ними. А раз четкие грани отсутствуют, то все определяется степенью, мерой, качеством.

Следовало научиться видеть людей, и возможно несчастных и страдающих, там, где большинству мерещились чудовища или животные. Никто не заставлял любить этих людей, но и огульно ненавидеть их было нельзя. И там, где хотелось плюнуть или даже ударить, необходимо было внимательно, а может быть, и сочувственно всмотреться.

Работая над статьей о садизме, первоначально вызывающем только отвращение, Ева попыталась отталкиваться от выработанных принципов. Примеряя на себя эту роль, она вдруг подумала, что смогла бы, наверное, сама вступить в подобные отношения; поняла, что вполне могла бы отстегать плеткой мужчину, и даже с удовольствием, что ей нравится черный кожаный наряд, служащий униформой садистам. И вспомнила мужчин, которые бы не отказались, чтобы она их отстегала. И не стала с ужасом гнать подобные мысли. Быть госпожой для мужчины так хочется любой женщине, и явная демонстрация этого весьма заманчива. В легком игровом варианте садизма не было ничего особо страшного. Мазохизм был Еве непонятнее, но все же она смогла представить, что удар любимого мужчины может быть приятен и сладок. По сути, ссоры, скандалы, оскорбления и драки, заканчивающиеся примирением в постели, которые практиковали многие пары, даже и супружеские, и были формами скрытого садомазохизма. Люди в этом себе не признавались, а может быть, и трудились об этом задумываться.

Но жизнь не хотела быть умеренной, преподнося своим исследователям страшненькие факты. Кто-то в пылу страсти забивал любовницу до смерти; кто-то становился садистом-маньяком, серийным убийцей; кто-то в любовном мазохистском угаре съедал вместе с возлюбленным свой собственный член, а затем позволял изрезать себя на кусочки. Радикальные формы ломали всякие попытки осмысления, не укладывались в человеческое сознание, но, к счастью, встречались нечасто.

Иначе обстояли дела с гомосексуализмом. Гомосексуалистов и лесбиянок становилось так много, что приходилось верить заверениям психологов и сексологов, что большинство людей бисексуальны в принципе. Ева думала даже, что, идя по пути анализа половых пристрастий до конца, следует говорить не о бисексуализме, о полисексуализме. Но психоанализ Ева не любила, не доверяла ему, считала надуманным и схематичным, прокрустовым ложем, на которое, за неимением нормальной собственной постели, пытаются уложить секс.

Как женщине, Еве легче всего было разобраться с отношениями лесбиянок. Опять же примеряя на себя, Ева вспомнила тех прекрасных женщин, которых она по-человечески уважала, чьей красотой и умом восхищалась больше, чем мужскими, и решила, что, полюбить их ей помешало только строжайшее табу, существующее в ней самой. И даже теперь, когда общество начало снимать запреты, ее внутренне табу не исчезало. Знакомые лесбиянки у Евы были. Были и такие, которые благоволили к самой Еве, но она старалась сделать общение с ними максимально нейтральным. Одна, напиваясь, кричала Еве в телефонную трубку:

- Сука холодная, я ж тебя хочу!

Ева немедленно прерывала разговор, а та на следующий день звонила, извинялась.

Но с запретом Ева экспериментировать не решалась и ограничилась теорией. Попытка разобраться в пороке теоретически и перебороть собственное предубеждение, собственную типичность заставила Еву написать книгу об истоках гомосексуализма. Изучая античный миф, Ева с удивлением поняла, что гомосексуалисты разные, непохожие друг на друга.

Дорог, ведущих мужчин и женщин, на этот путь, воспринимаемый большинством как путь порока или даже преступления, было не меньше, чем дорог ведущих в Рим. И нельзя было валить всех этих непохожих друг на друга людей в одну кучу. Порой они больше отличались друг от друга, чем от так называемых натуралов. Ева выделила двенадцать типов мужского гомосексуализма и почему-то одинадцать женского, но это был лишь упрощенный анализ. Несомненно, гомосексуализм, представленный таким множеством вариаций не мог однозначно расцениваться как разврат. Часто его появлению способствовали причины, затрагивающие глубины человеческой психики. По-видимому, перевоспитать типичного гомосексуалиста, как предлагали несведущие доброжелатели, в большинстве случаев было невозможно, а наказывать, как мечтали воинствующие ханжи и фарисеи, было не за что.

А уж складывать в одну корзину все типы гомосексуальности, объявляя их грехом или болезнью, было абсолютно неверно. Типов гомосексуализма было так много, что "настоящие мужчины" и "настоящие женщины" могли расцениваться лишь как одна из многочисленных возможностей широкого спектра сексуального поведения человека. И многие люди, позиционирующие себя в качестве нормы, могли бы отыскать в себе скрытые признаки хотя бы одного из типов гомосексуальности. Книга стала известной.

Но многие вещи были так же непонятны Еве, как и десять лет назад. Как связаны любовь и секс? Весь Евин опыт свидетельствовал, что секс без любви, безусловно, существует. Хотя часто именно секс инициировал любовь. Было что-то такое в некоторых женщинах, что, побывав в их постелях, мужчины стремились вернуться в них, скучали, начинали страдать и даже влюблялись. Было ли это связано с физиологией или с чем-то еще? Может быть, любовь возникает именно в тех случаях, когда соответствующие женские и мужские органы идеально подходят друг другу? Неужели любовь – это всего лишь возвеличенный контакт кожных покровов?

С другой стороны, первую, самую сильную, чистую и памятную любовь большинство людей испытывает в ранней юности, иногда в детстве, когда о сексе еще нет и речи. Или уже есть? Несколько раз в жизни Ева сама испытывала очень сильные чувства к мужчинам, чувства, совершенно не имеющие сексуальной окраски. В тех случаях ей и не нужны были сексуальные отношения, она любила этих мужчин вне секса и над сексом. Или не любила?

А секс, чтобы окончательно все запутать, мимикрировал, маскировался, камуфлировался, принимал изощренные платонические формы, сублимируясь в письма Цветаевой или сонеты Петрарки. Может быть и ее, Евины, размышления и изыскания и являются такой же сублимацией?

Ева знала, что не все задачи имеют решение, и останавливалась на том, что, по-видимому, между любовью и сексом существуют очень сложные нелинейные обратные связи. А нелинейные системы, как известно, не поддаются общему анализу и должны отдельно изучаться в каждом конкретном случае.

Конкретные же случаи поражали. Работа привела Еву в Нидерланды, сексуальная жизнь которых была просто поразительно многогранной. По сравнению с вечеринками в некоторых амстердамских клубах римские оргии казались невинными играми малышей на лужайке.

В Лондоне она посетила сексуальную ассоциацию инвалидов, оценивающих в сексе свою и чужую нетривиальную телесность с непривычным для здоровых людей знаком "плюс". Особенно поразила Еву одна карлица-горбунья. Крохотная, с необычайно умным некрасивым лицом, огромными глазами и губами, она вызывающе рассказывала высокой красивой Еве:

- Мои любовники принимают меня такой, какая я есть: с отвратительным уродством и огромной жаждой физических наслаждений. Но у меня есть одно преимущество: я неповторима!

В Бонне Ева познакомилась с парой садомазохистов: потерявшим человеческий облик от многочисленных шрамов и увечий рабом и чувствующим свое величие господином, напомнившим знакомого задрипанного инженеришку. Закованный раб с обожанием смотрел на своего повелителя:

- За хозяина я отдам жизнь и, не задумываясь, убью любого, - и он даже с некоторой жалостью посмотрел на Еву, справедливо подозревая, что ей подобные глубины чувств неведомы.

Кажется, эти люди любили друг друга, во всяком случае, не могли жить один без другого.

Да что там Амстердам, ее родина тоже не дремала, боясь, как ребенок, пропустить все самое интересное. Все приобщались к тому, что раньше было запрещено, невозможно, и даже уголовно наказуемо. Темное, тайное, запретное постоянно сопровождало секс, а может быть и любовь. Сексуальные фантазии большинства людей, как правило, не воплощались в жизнь, воплощенные фантазии прекращали быть заманчивыми. И если ты не маньяк или насильник, то реально переступить запрет можно было, только найдя себе пару.

Многим людям сложно было по-настоящему разобраться в своих пристрастиях, тяжело было тому, кто вынужден их подавлять, и настоящим счастье было найти себе подобного. Иногда Ева сталкивалась с отталкивающими или нелепыми парами, отторгаемыми обществом, но которым так хорошо было вместе, что они вызывали даже некоторую зависть. Люди нашли друг друга, и весь мир принадлежит теперь им, вот повезло!

У Евы пары не было. Конечно, были у нее многочисленные поклонники, и любовники, и друзья. Несколько раз она даже подумывала о том, чтобы выйти замуж. Но ни разу ее не посетило чувство, что вот оно – то! Такое чувство, которое охватывает женщин в магазине, когда после долгих поисков видишь то самое, нужное именно тебе платье или туфли. И пусть другим оно кажется нелепым, но мне-то нравится, и, наверняка, украсит меня. Тогда с тревогой начинаешь примерять: а вдруг не твой размер? Но и размер тот, и нигде не жмет, все подходит, можно покупать.

Теперь же она столкнулась с тремя проблемами. Во-первых, действовал синдром разборчивой невесты или Буриданова осла. Если бы был один жених, то каким бы плохоньким и завалящимся не был, глядишь - и сошел бы. Даже два претендента способны были повергнуть любую женщину в замешательство, глаза начинали разбегаться. И как тот осел, не можешь решить, какой пучок соломы съесть. А когда их больше трех, то глаз вообще не хватает. Для того, чтобы синдром прекратил действовать, необходимо было, чтобы один вариант значительно превосходил другой. Скажем, ослице с одной стороны предлагают сочнейшую сладкую морковку, а с другой – крохотный пучочек прошлогодней неаппетитной соломы. Но так не случалось.

Во-вторых, полное отсутствие подобия, неконгруэнтность. При наложении не совпадает. Всем, казалось бы, хорош мужчина, но не то. То фасон не подходит, то размер, а чаще – и фасон, и размер. И в магазинах во всех были, и все перемеряли, но шопинг не удался.

И третье, самое главное. Несмотря на свою отрезвляющую профессию, несмотря на всю ту грязную пену и малопривлекательную накипь, которую приходилось снимать ей с любовного напитка, кипящего на огне человеческих страстей, Ева каким-то образом сохранила в почти нетронутом виде свои девичьи представления о любимом. Его не следовало искать и даже ждать, он должен появиться внезапно и сам, так чтобы сразу стало ясно: вот он единственный и неповторимый, предназначенный судьбой ей лично, и только ей. И в этом случае все оценки и примерки становятся бессмысленными, потому что заменяются любовью. Только однажды, в юности, Еве показалось, что встретила именно такого мужчину. Но была тогда слишком молода, полна планами, казалось, столько еще их будет впереди, как бы не прогадать, не перепутать, не продешевить. А больше ничего подобного с ней не случалось.

Имея в руках мощнейшее оружие в виде флакончика с огромным камнем, позволяющим ей слышать тайные мысли мужчин, Ева чувствовала себя совершенно беспомощной. Она уже давно отказалась от мысли понять, как и для чего он к ней попал. Просто принимала его как данность. За свою жизнь она повидала достаточно людей, зациклившихся на одной мысли или даже сошедших с ума. Когда она училась в университете, кафедры буквально оборонялись от изобретателей вечных двигателей, летательных аппаратов, приводимых в действия мускульной силой человека, и хитроумных антенн, позволяющих принимать сигналы иных цивилизаций. Некоторые даже принимали сигналы, причем без антенн, своим собственным мозгом. И позже Еве приходилось видеть вызывающих жалость людей, одержимых некой идеей, с которой они не могли справиться. Поэтому мозг свой задачами, не имеющими решения, старалась не обременять, и для чего дана ей обезьяна, а тем более, как она действует, выяснить не пыталась. Если суждено, то узнает, нет, ну и ладно, жизнь и без того сложна.

Со временем Ева научилась пользоваться своим сокровищем, направлять его действие, отметать весь сор, не замечая того, что ей не было нужно. Но использовала крайне редко, всего трижды. Первый раз, когда хотела помочь подруге. Это было в первый год ее московской жизни. Марина считала Еву очень умной и замучила просьбами дать ей совет, выходить или не выходить замуж за ее любимого Артема. Марина горячо хвалила парня, но чувствовалось, что есть у нее какие-то сомнения, какая-то червоточина, мешающие принять однозначное решение. Марина, как и Ева, была аспиранткой, только родом из большого сибирского города. Парень же казался идеальным вариантом: москвич, уже окончил университет, самостоятельный интересный, спокойный, говорил, что любит Марину. Боясь, чтобы не отбили жадные до москвичей провинциалки, Марина долго скрывала Артема от подруг, но вот пришло время обнародовать. Ева долго не уступала просьбе подруги, знала, что такие советы не дают, что они чреваты последствиями, в том числе, и для советчика, но, наконец, сдалась. Смотрины устроили в общежитии на Шверника, в комнате Евы. Накрыли стол и, попивая вино, беседовали о жизни. Боясь своей ошибкой сломать чью-то судьбу, Ева поставила на стол рядом с собой обезьяну в футляре.

Ситуация складывалась ужасно. Весь вечер парень вежливо поддерживал беседу, отвечал на вопросы, иногда даже шутил. Но мощнейший рефрен его любовного воспоминания мешал Еве слушать и разговаривать, путал ее собственные мысли. Артем вспоминал вчерашнее свидание с какой-то Людой, чьи любовные ласки он ежеминутно смаковал в своем сознании. Судя по количеству порнографических подробностей, свидание это длилось несколько часов и удовлетворяло всем фантазиям Артема. Он вспоминал все позы, бесстыдные слова и жесты, свои собственные ощущения, уголки обожаемого Людиного тела. Не понятно было, как все это помещалось в голове у Артема одновременно со словами обыденной беседы, но Еве пришлось нелегко. На нее просто обрушились Людины грудь, бедра, распахнутая промежность, вперемежку с органами Артема. Постельные сцены были так реальны и рельефны, что, казалось, происходили здесь и сейчас, в Евиной комнате. Она, как пьяная, с трудом подбирала слова, не понимала ответов. Наконец пара ушла. Тем же вечером Марина прибежала к Еве и стала жадно допытывать:

- Ну как он тебе?

- Да ничего, - Ева осторожно подбирала слова. - А ты сама-то уверена, что он тебя любит?

Марина вспыхнула:

- Не просто любит, жить без меня не может. Видела бы ты, как он дыханием греет мне ноги, когда я прихожу с мороза. Других женщин он просто не замечает, на тебя он даже и не посмотрел.

- Я бы на твоем месте все же не торопилась, время терпит, а дело серьезное.

Марина подурнела от досады и злости:

- Да ты просто завидуешь, тебе бы такого мужика! Тебе вот никто замуж и не предложил, да и не предложит, ботанички никому не нужны.

И все попытки успокоить ее остались безуспешными. Именно Евино осторожное сопротивление решило все. Через месяц Марина, счастливая, вышла замуж за Артема. Через три месяца, черная от горя, вернулась в общежитие, с Евой не здоровалась. Знакомые рассказали, что Артем беспардонно изменял молодой жене чуть ли не с первого дня после свадьбы, а затем ушел к другой.

- Ее зовут Люда?

- Почему Люда? Вика, кажется.

Фиаско было полнейшее.

В другой раз Ева решила удовлетворить собственные любопытство и тщеславие. Ей хотелось узнать то, что никогда не было ведомо ни одной женщине на свете: что такое мужское желание и что такое мужской оргазм? Этого не знала даже библейская Евина тезка, вкусившая плод познания. Описания в книгах, по-видимому, так же отличались от действительности, как чертеж от самолета. Самих мужчин подобные вопросы приводили в замешательство и даже эпатировали, да и не умели они объяснить ничего.

Терзаясь муками совести и ощущением, что делает что-то уж совсем недозволенное, Ева позвала к себе студента Диму, который давно и отчетливо хотел ее. Застенчивый Дима не рассказывал Еве о своих желаниях, но этого и не нужно было. Он бледнел, оставаясь с Евой наедине, прикасаясь, начинал дрожать, покрываться потом, словом, мучился со всей очевидностью. И Ева решилась. Они пили чай с вареньем и принесенными недоумевающим Димой конфетами, а обезьяна опять была неподалеку.

Медленно, чувствуя себя палачом, вела Ева с Димой беседу. Не забыла ничего из того, что по ее мнению возбуждает мужчину. Надушилась одуряющими духами, одела откровенный шелковый халатик, наполовину распахнутый на груди. Вызывающе накрасила глаза. Призывно облизывала полуоткрытые губы, испачкала вареньем пальцы, и стала облизывать их ненавистным для себя американским движением. Низко наклонялась, позволяя рассмотреть полуобнаженную смуглую грудь, задумчиво проводила по ней ярко наманикюренным пальчиком. Вольно закидывала ногу на ногу, показывала обтянутые черными чулками бедра. Наклонясь, чтобы включить проигрыватель, встала в откровенно бесстыдную позу. Все было так карикатурно, что на месте Димы Ева давно сбежала бы, заподозрив нимфоманию или розыгрыш.

А Дима не уходил. И наливался желанием. А Ева слушала, слушала, слушала. Мыслей у Димы никаких не было, вернее все слились в одно слово "хочу", а вот желания были. Сначала у Евы появилось незнакомое ощущение внизу живота, которому не было названия, но которое точнее всего можно было определить как легкое покалывание, почесывание или щекотку. Сначала это условное покалывание было скорее приятным, но затем оно усилилось, стало почти болезненным. И одновременно внизу живота, там где у мужчины находится пах, а у женщин лоно, росла тяжесть. Еве показалось, что у нее появился новый орган, который мешал ей и все тяжелел и тяжелел, наливаясь неведомой силой и твердостью, становился все весомее и значительнее. Затем она почувствовала, как этот фантомный орган воспрял, вздыбился как поднявшаяся боевая ракета неизвестной дальности, наполняя Евин живот сладкой и сильной истомой, отдававшейся дрожью в ногах и приятным ощущением в области сердца.

Фантом стремился к Еве, был сосредоточен на ней так, как если бы она была единственным в мире объектом. Когда Ева двигалась, то ощущала себя под прицелом этой угрожающей боеголовки. Затем он начал злиться, что она далека, и ни на что непохоже болеть. Боль усиливалась. Иногда ее ощущения перемежались обрывками Диминых мыслей, что вроде: "Как чертовски красиво!", "Ни у кого не видел таких бедер", "Я хочу стоя". В очередной мимолетной Диминой фантазии Ева стояла на карачках, а он страстно входил в нее, стоя на коленях. У фантома началась зубная боль. Ощущения все нарастали, становились нестерпимыми, и Ева подумала, что сейчас бросится на Диму, лишь бы только это прекратилось. Но прекратил все сам Дима.

- Зачем ты так со мной, - хрипло выдавил он и опрометью бросился из комнаты.

На Еву он сильно обиделся и долго дулся, а некоторое время спустя у него появилась маленькая рыжая девушка, на которую он смотрел с обожанием.

С оргазмом дело обстояло сложнее. До попытки подслушивать оргазмы чужих мужчин Ева не опустилась, хотя случаи представлялись. Она решила, что мужчина должен обязательно получить наслаждение от ее тела, должен быть страстным и очень любить секс. Для чистоты эксперимента желательно было также, чтобы она сама удовлетворения не получила. Ева начала встречаться с Ванечкой. Ванечка был красив, силен и темпераментен. Во время очередного свидания Ева поставила обезьяну на тумбочку около кровати. Первые Ванечкины ощущения ей были уже знакомы, они были как Димины, только чуть слабее и короче. Ванечка трудился в поте лица, и Ева ощущала все возрастающие чужие беспокойство, неудовлетворенность, стремление к наслаждению и приятное трение вновь возникшего фантомного органа. Приятность перерастала в теплое удовольствие, удовольствие усиливалось, усиливалось и усиливалось. Стремилось, стремилось, стремилось стать совершенным, достигало, достигало, достигало максимума. Ева, почти теряя сознание, превратилась в маленькую точку на самом кончике этого удлинившегося до бесконечности органа и по раскручивающейся спирали улетала в глубины сияющей звездами галактики, летела туда, в самый ее центр и все не могла долететь, и боялась промахнуться. Пространство и время свернулись в единый жгучий жгут, длинный-предлинный, как сам фантом и такой же горячий.

Там, куда Ева стремилась, было сосредоточено все счастье, вся радость мироздания. Не достигнув этой точки, этого мирового пупка, этого вселенского манящего магнита, можно было умереть, не стоило жить. Точка все приближалась и приближалась, вот-вот, вот-вот, вот-вот, вот-вот я ее достигну, да, да, да!!! Трах! Ева рухнула вниз, и летела, испытывая сладшайший ужас, как в детстве с горы на санках, с горы высотой в мириады световых лет. Ванечка закричал, Ева очнулась. Невозможно было все это описать, но слово "кончил" относилось к испытанным ею ощущениям с тем же коэффициентом подобия, как ледяная горка ее детства к Джомолунгме. Чуть позже Ева подумала, что природа жестоко обделила женщин. Больше она таких экспериментов не повторяла, хотя соблазн был очень велик. Но она хотела оставаться женщиной и только женщиной, а не превратиться в гермафродита-андрогина, а кроме того, всегда боялась наркотиков.

В своей профессиональной деятельности Ева руководствовалась принципом "не навреди" и поэтому обезьяну никогда не использовала, считая ее чем-то вроде волшебной палочки, от которой, как известно, путаницы и осложнений гораздо больше, чем пользы.

Да и понимала Ева теперь, что не могут мысли однозначно свидетельствовать ни о настроении, ни о внутреннем состоянии человека. Что не всякая мысль характеризует. И что слышит она не тайные мысли, а явные, те что на поверхности человеческого сознания. Сознание же представлялось ей бурлящим океаном, из первозданного хаоса которого, как океанические течения, рождаются подлинные мысли. Большинство же из того, что находится в головах людей – лишь зачатки, обрывки мыслей, мыслишки, океанская пена. И по пене этой нельзя судить о глубине. Наверное, подслушивая мысли Аристотеля или Ницше, вероятнее всего можно было натолкнуться на "Ой, спина чешется!" или "Какое вкусное мясо! ", что вовсе не значит, что они не думали о Вечном, Благом и Прекрасном. Разговаривая, человек фильтрует мысль, просеивает ее через сито языка. Не отфильтрованное мышление замусорено всякой ерундой. И только мозг шизофреников полон одной довлеющей четкой мыслью, но упаси нас, Боже, от такой четкости.

Попасть в сознание человека в момент истины, когда родилась настоящая, драгоценная мысль так же невероятно, как попасть брошенным с космического корабля камнем в крышу конкретного автомобиля. А слушать при помощи своего талисмана всякую чушь Ева вовсе не желала.

Порой Ева ловила себя на мысли, что думает о любви с исключающей совершенство серьезностью. Нельзя так серьезно анализировать зыбкое, струящееся, льющееся, искрящееся, как нельзя живописцу написать движение крыльев стрекозы или едва уловимое дуновение ветра. И не следует, наверное, искать океанские глубины в струях журчащего в лесной тени ручья. Ручей прекрасен и без глубины, так же как и бабочка без живописца.





Оторванную вакханками, но еще поющую голову Орфея морской прибой принес к Лесбосу, похожему на раскрытую перламутровую раковину. Толи душа страдающего певца, толи сам Аполлон, любивший свой храм на этом острове даже более дельфийского, сделали Лесбос средоточием искусств и утонченных занятий, а его женщин – полной противоположностью вакханкам. Тысяча прекрасных жен и дев Лесбоса славились по всей Греции тонким воспитанием, красотой и ученостью. Каждая из них была обучена искусству стихосложения и радующего глаз танца, умела играть на лире и свирели, поддерживать застольные беседы, ударяющие мужчинам в голову более легкого вина, складывать и умножать числа, вычислять площади.

Суровые спартанки, превратившиеся в домашних рабынь афинянки, не интересные мужчинам фивянки с замиранием и завистью внимали рассказам о жительницах Лесбоса. Жители всех греческих государств и близлежащих островов посылали на Лесбос своих прекраснейших дочерей обучаться женским искусствам. Греческим мужам вовсе не было нужно, чтобы все женщины были такими, но одна-две, в качестве дорогой и лакомой экзотики – пожалуй. Три года длилось обучение, после чего девушки со слезами покидали чудесный остров и занимали привычные скучные места у домашних очагов.

Лучшей, умнейшей и красивейшей женщиной Лесбоса была Сафо. Выросшая в богатой и славной семье, она не торопилась замуж, пытаясь познать жизнь во всех ее многочисленных проявлениях. Она рано почувствовала свою власть над мужчинами, поняв, что может получить любого, которого пожелает. Многие заморские гости и местные красавцы, силачи, богачи и умники, наделенные всеми мужскими добродетелями, сватались к ней. Она была равнодушна. Скучая, она наблюдала, как мужчины изнемогают от любви к ней. Не понимала женщин, находящихся в любовном угаре. Сама она не смогла бы полюбить даже богоподобного своей мудростью, телесной статью и фантазией Пифагора.

Несостоявшиеся женихи, уязвленные непривычным женским равнодушием, обиженные презрением Сафо разносили про нее по всей Греции глупые грязные сплетни. Всем была хороша Сафо, но что-то омрачало ей радость существования, не позволяя любить окружающий ее прекрасный мир так, как он был того достоин. Непонятная ей самой тоска заставляла ее скучать, не спать ночами, вопрошая богов о смысле дарованной ей бесценной и неповторимой, но почему-то ненужной жизни.

В чудесный весенний день, тот самый день, когда гармония природы проявлялась в равенстве дневного и ночного, теплого и прохладного, влажного и сухого, Сафо гуляла по берегу моря, пытаясь представить то, что скрывалось за горизонтам и привычного слагая стихи. Все вокруг цвело и благоухал, солнце грело нежно и ласково.

Вдруг сладкая истома охватила ее с такой силой, что девушка присела на отполированный морской волной, может быть, видевший еще Орфея камень. Струящийся Зефиром, влажный и теплый воздух внезапно сгустился, являя ослепительно прекрасную нагую женщину с длинными шелковыми золотыми волосами. Лицо ее нельзя было описать даже лучшими стихами, грудь заставляла зажмуриться. Точеные руки женщины были унизаны бесценными кольцами, на запястьях и щиколотках звенели причудливе золотые браслеты. Маленькая родинка чуть левее пупка притягивала взгляд, нарушая божественную симметрию, делая тело женщины живым и теплым. Бедра обвивал нестерпимо сияющий в солнечных лучах кованый пояс с подвешенными к нему четырьмя огромными разноцветными камнями непередаваемой красоты.

Смелая Сафо ахнула, умница поняла, что перед ней Афродита. Богиня, улыбаясь, отцепила от пояса оранжевый камень и вложила в руку Сафо. Нестерпимый свет камня увлекал в глубины солнца, кружил голову, унося сознание. Лишаясь чувств, Сафо думала лишь о том, как прекрасно женское тело.

Очнувшись и разжав влажную ладонь, она поняла, что солнечный камень не исчез, и взглянула на мир новыми глазами. Мир стал удивительно хорош, хорош не вообще, не для всех, а для нее, Сафо. Непривычная радость пьянила, будоражила, принеся способность различать самые тонкие, едва уловимые весенние запахи и оттенки цвета. Сердце перебивало само себя, сладко обрывалось в предвкушении чего-то необыкновенного. Вернувшись домой, она приказала оправить камень в золото и стала носить его на шее.

Иврисфея приехала из Спарты. Она была хороша и очень умна. Сафо редко встречала женщину, равную ей самой по способности мыслить. Спартанка была высока, худощава, с тонкими прелестными щиколотками и запястьями. Тяжелый узел каштановых волос часто рассыпался в великолепную шелковистую гриву. Лицо привлекало красивой линией большого яркого рта, серыми спокойными глазами, персиковой кожей. Сафо уважала красавицу, выделяла из прочих приезжих девушек, любила вести с ней долгие беседы о богах и людях.

Как-то, когда рыжий камень уже стал медальоном и тяжелил грудь, Сафо своим новым, внимательным к миру взглядом увидела Иврисфею на занятиях гимнастикой. Стройное и сильное тело было обнажено, загорело и влажно, переливалось многочисленными мускулами, радостно напрягалось. Сафо почувствовала непреодолимую, неведомую ей прежде тягу к этому телу, желание сжать его в своих объятиях. Сила этих ощущений заставила Сафо в смятении покинуть урок.

Дома, спасаясь холодным омовением, Сафо обдумала происшедшее. Ей, не привыкшей лгать себе самой, все было ясно: она влюбилась в спартанку. Ученой Сафо попадались старые манускрипты, привезенные из загадочной неведомой Индии и развращенного излишествами Египта. Там, на потемневших страницах, попадались изображения женщин, предававшихся любви друг с другом. Раньше Сафо холодно и брезгливо разглядывала вопиющие, отталкивающие своей откровенностью картинки, удивляясь странностям человеческой природы. Сейчас она бы, не задумываясь, отдалась презираемым ранее занятиям. Но только как? Раньше, заботясь о своей женской состоятельности, понимая, что самая прекрасная женщина не сможет доставить мужчине желаемого наслаждения, если не будет умела, Сафо как обязательный для любой просвещенной женщины, но скучный для нее самой предмет изучала искусство плотской любви, но только любви женщины и мужчины. Как доставить удовольствие женщине, она пока только догадывалась, вслушиваясь в призывы своей алчущей плоти. Сложнее было справиться с тем, что подобные отношения между женщинами в ее стране были постыдны, запретны, недопустимы.

Мужчины, боги и смертные, занимались подобной любовью повсеместно и откровенно, забывая женщин. Зевс, Посейдон, Аполлон, почитаемый на Лесбосе Орфей, Ганнимед, Геракл, Ахилл, Минос любили себе подобных, сгорали от страсти к ним. В Фивах была создана специальная армия гаттамусов, мальчиков, любимых фиванскими мужами. Женщинам же запрещено было пренебрегать мужской любовью, мужские самолюбие и чувство собственности исключали такую возможность.

Прикоснувшись пылающей рукой к холодному камню богини, Сафо подумала, что ей, именно ей Афродита своим подарком позволила нарушить существующий веками запрет на женскую однополую любовь и изобрести, понять, испытать ее способы. Первая задача была сложнее. Сафо, отрешившись от всех авторитетов, поплыла по волнам собственных путающихся мыслей. Разве женщины не равны мужчинам? Разве олимпийские богини не главнее своих мужей? Разве Афине, Гестии или Артемиде нужны мужчины? Разве Сафо не умнее и прекраснее всех своих женихов? Разве она не достойна любить того, кого хочет?

Это были истины, но Сафо понимала, что ступи она на манящий счастьем запретный путь – останется в веках как распущенная и непотребная девка, что любая гетера сможет обвинить ее в разврате. Мужчины не простят ей, если она, как рыжий камень, подарит миру открывшуюся ей истину о том, как прекрасно женщинам любить друг друга. Сафо решила подождать и терпеть, если боги дадут ей терпения.

Назавтра терпение кончилось. Сафо увидела словно специально соблазняющую ее Иврисфею, склоненную над мраморной чашей для омовения в умопомрачительной запредельной бесстыдной позе.. Плоть, находящаяся так близко, была богоподобна, круглые бедра казались вместилищем божественного счастья. Наклонившаяся Иврисфея быда конгруэтна, да нет, равна, эквивалентна, тождественна Афродите. Сафо облилась жарким потом, все члены ее страждущего тела охватила крупная дрожь, лицо побледнело до зелени, исказилось, стало некрасивым.

Забыв все страхи и сомнения, откинув прочь воспитание и благоразумие, думая только об этом, об этом, об этом прекрасном юном нагом теле, Сафо кинулась в него, как с любимой скалы в любимое море. Ради этого мига можно было умереть. Она провела по девственным ягодицам трепещущими пальцами, скользнув руками вперед, нащупала затвердевшие соски и поцеловала сзади в божественную шею. Девушка вскрикнула, повернулась к Сафо и впилась в ее губы. Технику неведомой запретной любви они начали изобретать вместе, тут же, на полу умывальной. А Сафо стало совершенно безразлично, что будут говорить о ней в веках.

Иврисфея уехала с Лесбоса через семь месяцев. За это время девушки познали неведомые до этого никому из смертных глубины любви. Свою тоску по возлюбленной Сафо посмела вылить в стихи, разошедшиеся по всей Греции. Сафо осуждали, кляли, ею восхищались, завидовали ее смелости. Она стала знаменитой.

Иврисфея не вернулась. После нее были красавица-критянка Метида, фивянка Бронтея, афинянки Фетида и Левкиппа. Она страстно и нежно любила всех их, не переставая удивляться гармонии и совершенству, свойственным лишь женщинам. Удар, который она нанесла мужчинам, введя культ сафической любви, был жестоким. Она первая показала миру, что женщины могут прекрасно обходиться без мужской любви. Даже славящиеся своим мужененавистничеством амазонки влюблялись в мужчин, подобно несчастной Пентесилии, отдавшей жестокому Ахиллу свою жизнь. Сафо они в принципе были не нужны.

Десять лет спустя жестокая Немезида наказала Сафо за то, что она осмелилась попрать установленные для женщины каноны, столкнув ее с недостижимым, недосягаемым и поистине запретным. Поэтесса до безумия влюбилась в мужчину. Фаон был похож на Аполлона и беззастенчиво молод. Его не интересовала знаменитая Сафо, равно как и прочие прекрасные женщины, он страстно любил своего мужественного учителя Агелая. Всю силу любви, которую могла бы отдать Сафо мужчинам за свою жизнь, вложила она, надеясь на чудо, в единственное краткое слово, прошептав его ослепительному юноше. Но тот лишь брезгливо повел плечами и отвернулся. Его абсолютно не интересовали ни красота Сафо, ни ее прославленный ум, ни ее гений. Ни рыжий камень Афродиты, ни сама богиня не помогли женщине.

Все было справедливо и правильно: Сафо, отвергнувшая стольких мужчин, теперь сама стала ненужной. Она пришла на свою любимую белую скалу, нависающую над ярким морем, и долго смотрела в даль, пытаясь напоследок впитать в себя полностью красоту неба и океана. Затем встала и, помедлив, прыгнула вниз, навсегда оставшись молодой, прекрасной и любимой, такой, какой увидела ее в первый раз Афродита. Никто, кроме Фаона, не увидел ее слабой и раздавленной любовью.

Двумя веками позже великий Плато, стремясь противостоять распространяющемуся с Лесбоса культу женской самодостаточности и завидуя славе Сафо, основал мужской интеллектуальный союз, в основу которого был положен отказ от женского тела и восхваление мужского начала. Но число последовательниц Сафо было несоизмеримо больше учеников Плато.

Да, этим своим подарком Афродита сильно досадила мужчинам.



Сапфир



Ева сразу увидела его. Она пришла на презентацию нового фонда "Россия против старения" и столкнулась у входа с высоким загорелым мужчиной в шикарном светлом костюме. У него было холеное лицо, дерзкие веселые глаза, отличная стрижка, на руке дорогие часы и перстень с заметным бриллиантом. Он остро взглянул на нее и сразу же спросил:

- Простите, вы ничего не почувствовали?

Мужчина Еве понравился, но она не привыкла поддаваться и насмешливо улыбнулась:

- Нет.

- А я почувствовал.

Ева, воспользовавшись тем, что увидела кого-то из знакомых, отошла, вежливо кивнув мужчине. Она слегка злилась, мужчина явно пользовался уже опробованными шаблонами, домашними заготовками, применимыми к любым ситуациям и любым женщинам. Он был мачо, а от них ничего хорошего ждать было нельзя

Потом в зале, болтая со знакомыми и потягивая из бокала вино, Ева постоянно натыкалась на него взглядом. Вот стоит рядом с какой-то девицей, улыбается и ощипывает кисточку винограда. Вон отвел за локоть солидного мужика. На нее он не посмотрел ни разу. Наконец ей удалось спросить у знакомого журналиста:

-Ты не знаешь вон того мужчину в жемчужном костюме? Вон стоит, рядом с Евстафьевым.

- Да ты что, это Садовников. Светило мировой биологии, член-корреспондент. Занимается проблемой старения, толком не знаю, но что-то связанное с генной инженерией. Говорят, будущий нобелевский лауреат.

- Такой молодой?

- Наука молодеет, детка. Прошло то время, когда кандидатские защищали перед пенсией.

Ева была очень удивлена. Она понимала, что далеко не все ученые всю жизнь ходят в одном-единственном засаленном на лацканах костюме и туфлях, купленных на свадьбу. Но бриллиантовые кольца носили редко, и костюмы за тысячу долларов тоже. Этот был уж слишком хорош, лощен, пижонист и успешен. Настоящий красавчик, да к тому же и умник. Бывает же такое!

Ева уже собиралась уходить, когда мужчина приблизился к ней.

- Я не нашел никого, кто бы меня представил, разрешите самому. Садовников Андрей Владимирович, биолог.

- Я уже знаю, но что-то вы слишком скромничаете, мне вас отрекомендовали как мировую знаменитость.

- Врут. А вас я тоже знаю. Вы Ева Спасская, журналист, гендерные отношения. Правильно?

- Слава Богу, что вы не отпустили дежурных фраз по поводу моего имени, они мне чертовски надоели. Ну, раз уж вы подошли, разрешите вас проинтервьюировать. Как вы считаете, любовь существует?

- Да, и она правит миром.

Ева внимательно взглянула: ни намека на подвох, никакого стеба, может быть чуть-чуть, самую малость, чтобы смягчить пафос произнесенного.

- И вами тоже?

- Несомненно.

- То есть вы любите и любимы.

- Да, в настоящее время я люблю своих родителей. Но я любил и женщин, а они - меня.

- Нисколько не сомневаюсь. Еще один вопрос: правда, что секс омолаживает?

- Неправда. Омолаживает не секс, а воздержание.

Он опять удивил Еву. Она и раньше слышала подобное. Когда-то ей говорили об этом две очень разные женщины. Игуменья одного из монастыря на замечание Евы, как много молодых монахинь под ее попечением, ответила, что моложе сестер делает отсутствие плотских соблазнов и утех. Другая, разбитная, веселая, умная, была директором брачного агентства. Рассказывая о секретах женской красоты и долголетия, которые не одно десятилетие собирала, она уверяла Еву, что главный из них – воздержание.

- Вы посмотрите на монахинь, на одиноких женщин. И сравните с пятнадцатилетними потаскухами.

- Любая умеренность полезна, а излишества вредны, - полусоглашалась Ева.

- Не умеренность, а полное воздержание.

- А вы сами этому следуете?

- К моему великому сожалению, не могу. У меня муж на двадцать лет моложе и любит меня.

Вспомнив это, Ева посмотрела на Александра Сергеевича внимательнее.

- А почему, позвольте спросить?

- Вам я могу позволить все, что угодно, - он опять был мачо. - Если изъясняться псевдонаучно, то при занятиях сексом изменяется концентрация активных веществ, способствующих старению, начинается слишком бурная гормональная жизнь. У юных она ведет к слишком быстрому взрослению, у взрослых людей – к старости.

- То есть секс – это дорога в старость.

- Безусловно, да. Но кроме биохимии есть еще физика. Вы знаете, сколько энергии расходует каждый мужчина во время полового акта? Поэтому мужчины и умирают раньше женщин, они буквально теряют на женщине энергию, предназначенную им для жизни, просто выливают ее во Вселенную, увеличивают энтропию. Женщина тоже трудится, но не так сильно. А что они создают? Детей крайне редко.

- А если объяснять ненаучно?

- Тогда мистически. Страсть выпивает душу, иссушает лицо, съедает тело. Первый раз вижу женщину, которая, задав вопрос, слушает до конца ответ.

- Я польщена, Александр Сергеевич, но это моя работа. Мне было с вами очень интересно, но я должна идти. Надеюсь, еще увидимся.

Ева знала, что уходить нужно вовремя, и лучше раньше, чем позже.

-Позвольте, я вас подвезу.

- Вы что, совсем не пьете, или водите в подпитии?

- Я пью, и даже очень люблю, но сегодня у меня был тяжелый день, и я не успел расстаться с машиной, поэтому и пить не стал.

- Ну, тогда благодарю вас. Я живу тут недалеко.

- Так, может быть, пешком, погода отличная?

- А как же машина?

- Ради вас я готов бросить на произвол судьбы все что угодно и кого угодно.

- Ну уж нет, жертвы слишком обязывают. Поехали.

С этого вечера Ева и Андрей занимались одним делом, весьма неуважаемым Евой еще совсем недавно. Они строили отношения. Раньше Ева с большим презрением относилась к этому унижающему любовь занятию. Высокомерно смотрела американские фильмы, в которых два изначально равнодушных человека натужно старались полюбить друг друга, обсуждая все: слова сказанные друг другу, пристрастия в еде, оттенки оргазма. Будучи сама фаталистом, считала, что любовь должна случиться, произойти, ударить молнией. И тогда все понятно без слов. Была уверенна, что выстроенные чувства так же отличаются от подлинных, как искусственные алмазы от природных камней, и так же уступают им в цене. Не сомневалась, что такое чувство разбивается о настоящую любовь, забрезжившую на горизонте. Полагала, что только одиночество и безысходность могут толкнуть человека на такое поведение. И думала, что только дураки всего этого не понимают.

У них все было по-другому. Они не были ни одинокими, ни дураками, ни равнодушными друг к другу. Еве очень нравился Андрей, и Андрею очень нравилась Ева. На свой счет она не заблуждалась и на его счет тоже. Всегда могла, войдя в комнату с десятком мужчин, с первого взгляда и безошибочно определить того, кому нравится. Но также могла отличить и влюбленного от не влюбленного. Влюблены Ева и Андрей не были, иначе бы необходимость в выстраивании отношений пропала. Они ценили друг друга, были друг другу интересны, физически привлекательны и на многие вещи смотрели одинаково. Этого было более чем достаточно, чтобы с удовольствием общаться.

Андрей ухаживал за Евой по всем правилам куртуазности. Она не знала, сам ли он до этого дошел, или его научила мать, или другие женщины приняли участие в его воспитании, но делал Андрей все правильно, именно так, как нравилось Еве. Всегда дарил цветы, причем те, которые она любила. Не огромные букеты палкообразных дежурных роз, а со вкусом составленные многоцветные букеты, от которых веяло свежестью и непосредственностью. И даже каким-то образом ухитрялся заранее подобрать тон букета к Евину наряду. Водил ее в прекрасные рестораны, угощая прелестными обедами и ужинами. Возил за город, выбирая самые красивые и трогательные места. Приглашал на презентации, банкеты, концерты, вечера, не произносил нелюбимого Евой слова "тусовка". Выждав приличествующее время, он начал делать ей достаточно дорогие подарки.

Ева как-то спросила его, откуда у него доходы, позволяющие ему, профессору, жить так комфортно и даже роскошно. Андрей засмеялся и поцеловал ей пальчики.

- Не бойся, Евочка, к мафии я не имею никакого отношения, и воровать на работе у меня нечего. Разве, что чужие идеи, но у меня у самого их больше всех и самых лучших. Просто я талантливый и умный, запатентовал несколько препаратов, препятствующих старению, очень эффективных. Они продаются во всем мире, а мне капает с продаж. Ну, и собственная клиентура у меня есть, стареть-то никто не хочет. Вот ты хочешь стареть?

- Не хочу.

- Представляешь, как у тебя потускнеют глаза и завянет рот, и сморщится лоб, и поседеют волосы, темные волосы рано седеют. А уж про тело я и не говорю.

- Хватит, дурак.

- Но тебе крупно повезло. Если ты будешь хорошей девочкой, и будешь любить меня крепко-крепко, то вечно останешься молодой, мне это раз плюнуть. Учти, что я еще только на полдороги.

И он начал целовать Еву.

Когда Ева сердилась или просто скучала, он спокойно расспрашивал ее о причинах ее неудовольствия, и так получалось, что импульсивная Ева успокаивалась, поняв, что, в самом деле, серьезных причин для недовольства нет.

Все знакомые женщины завидовали ей так, как будто она выходила замуж за олигарха. Случалось, что на вечеринках какая-нибудь красивая стерва начинала нагло заигрывать с Андреем, поглаживая ручкой и постреливая глазами, были и такие, что откровенно предлагали себя. Андрей ручки целовал, женщинам улыбался, но ни разу не взволновал Еву чрезмерным вниманием хотя бы к одной из них. Словом, вел себя мужик идеально.

В этом виделся Еве даже какой-то подвох, какой-то скрытый порок, какая-то опасность. Потому что слишком хорошо, как известно, тоже нехорошо. Но время шло, а ничего плохого не происходило.

Месяца через два Андрей познакомил Еву с родителями, обрадовавшими ее спокойствием и ровностью. Через полгода предложил выйти за него замуж. Ева попросила неделю на раздумье.

Собственно, решать было нечего. Она не считала, что женщина непременно должна выйти замуж. Существовали на свете самодостаточные женщины, вполне могущие прожить и без замужества. Детей каждая могла родить по собственному желанию и усмотрению. Но она сама замуж хотела, хотела семью, красивый дом. Хотела всегда, с детства, очень. Не суетилась, не торопила события, но знала, что рано или поздно придет ее время. Ей тридцать, еще десять лет назад этот возраст считался бы критическим. Всеобщая европеизация и американизация, охватившие страну, изменили отношение к возрасту выходящих замуж женщин. Теперь уже считалось нормальным, если женщина обретет семью чуть попозже. Две ее приятельницы вышли замуж, когда им исполнилось по тридцать восемь, обе сейчас были беременны, и в один голос говорили, что поторопились, можно было бы еще подождать.

В поклонниках недостатка у Евы не было, наоборот, она хорошела и расцветала с каждым днем, все больше и больше нравилась мужчинам, которые буквально ей проходу не давали. Но все таки тридцать… И Андрей. Он был хорошей партией даже для умницы-красавицы Евы. Все было при нем: красота, ум, талант, известность, деньги. Он веселый, с ним легко и комфортно всюду, он мужчина и защитник. Через пару лет он станет академиком, может быть, получит Нобелевскую. Для Евы это было небезразлично. Как многие люди, покинувшие науку, она до сих пор испытывала некоторое сожаление по утерянному идеальному миру и ревностно относилась к успехам бывших коллег. Да, она хотела быть женой академика и нобелевского лауреата. Но даже если этого не произойдет, Андрей устраивает ее по всем параметрам.

Кроме одного. Нет у нее того душевного трепета, той радости, того чуда, которые, по ее представлению должны сопровождать любовь. Хотя он ей приятен и небезразличен. Если бы хотя бы знать, что он ее любит.

И тут она впервые за несколько лет решила прибегнуть к обезьяне, прозябающей в своем стареньком футляре. Да, этот случай особый, достойный проверки, и она осуществит ее в ближайшее время. Кто знает, может быть, именно для этого и был дарован Еве платиновый флакон.

В ближайшую пятницу Андрей должен был заехать за Евой, чтобы пойти с ней в гости. Ева уже была одета, и, медленно разгуливая по квартире, собирала сумочку. На ее компьютерном столе стояла небольшая серебристая коробочка. Ева подошла к зеркалу, внимательно оглядела себя. Загорелая, в измрудно-зеленом коротком платье с открытой спиной, она была очень хороша. Она готова к встрече, настал момент истины.

Он приехал свежий, надушенный, принес любимые Евой ирисы, был весел.

- Здравствуй, моя красавица. Ты сегодня на удивление красива.

Ева начала искать вазу для цветов, наполнила ее водой и стала поправлять букет. Она, волнуясь, слышала все мысли мужчины, который хотел стать ее мужем. Мысли были превосходные, делали ему честь.

- Евочка такая красавица. Боже, какая у нее спина, какие красивые ноги. Она говорила, что в детстве ее дразнили за кривые ноги. Просто идиоты, такие щиколотки. И туфли чудесные, я люблю шпильку, очень выпуклые икры, мне такие нравятся. Линия бедер превосходна, просто классика, широкие, но не слишком. А волосы просто чудо, что она с ними делает? Мордочка очаровательная, носик маленький, потрясающие губы. Мне чертовски повезло. И редкостная умница. Гены интеллектуальности передаются по женской линии, она родит мне умных и красивых детей. Жалко, что я не встретил ее раньше, это моя женщина. Я сделал правильный выбор, молодец. А что у нее было до меня я даже знать не хочу, какая разница!

И все. Ева поставила цветы, подошла к дивану, заглянула в синие Андрюшины глаза, низко наклонилась. Он поцеловал ее нежно, но так, что она почувствовала его желание, провел ладонью по обнаженной спине.

-Жаль, что надо ехать, я очень хочу спать с ней, и обязательно буду сегодня, но только позже.

- Осторожно, ты мне испортишь лицо.

- Твое лицо ничего не испортит. Поехали, Евочка? Хотя я не прочь бы остаться.

- Поехали, а то опоздаем.

И Ева, взяв сумочку, направилась к выходу.

Вечером, сказавшись усталой, Ева вернулась домой одна. Теперь она знала все, что ее интересовало. Ей, единственной в мире, были известны подлинные чувства жениха. Андрюша считает ее красавицей, умницей, гордится ей, даже не сравнивает с другими женщинами. Он хочет жениться на ней, это осознанный, радостный для него шаг. Она очень нравится ему, он хочет ее, он в восторге.

Ева бросилась на диван и зарыдала, заголосила, завыла, заревела белугой. Она оплакивала все. И свое неловкое стыдливое детство с заплатами на форме, заштопанными колготками, приютским зимним пальто и туалетом на улице. И свою не очень счастливую юность, отягощенную сложностью мировосприятия и отсутствием первой любви. И по-дурацки потерянную девственность. И всех своих мужчин, влюбленных и нет, тех, кого она унижала и бросала, и тех, кто унижал и бросал ее. И то, что у нее до сих пор не было ребенка. И свое будущее замужество, ничего общего не имеющего с небесным браком. Потому что жених ее относится к ней так же, как и она к нему: превосходно и ровно, но даже без подобия любви.

В схватке с любовью она проиграла, ее нокаутировали, раздавили, сломали, убили. Она видела столько гадости, столько грязи, столько мук. Но видела и людей, любящих, теряющих из-за любви все, умирающих из-за нее. Иногда эти люди выглядели шизофрениками, ненормальными, может быть, и были ими, но они любили, любили, любили.

Да как же она, не любившая сама и никем, как следует, не любимая, посмела разбираться в любви, что она может понять? Она как преподаватель математики, не умеющий считать, как учитель изящной словесности, не имеющий написать ни строчки. Боже, какая несчастная самонадеянная идиотка! Бедная, бедная, бедная, глупая Ева. Слезы опустошили ее, вылили всю горечь.

Ева встала и подошла к зеркалу. От ее красоты ничего не осталось, она словно смылась слезами. Какое несчастное некрасивое лицо! Механически открыла коньяк, выпила. Взяла в руки футляр с флаконом. Села на диван и достала обезьяну. Обезьяна печально и насмешливо улыбалась и протягивала Еве орех.

-Ты не помогла мне, дурочка, только все запутала.

Ева вгляделась в изумруд, он завораживал своим теплым зеленым сиянием. "Изумруд притягивает взгляд, просветляет мысли, отгоняет черную меланхолию", - вспомнились ей когда-то прочитанные слова. Она повертела флакон в руках и попыталась отвернуть крышечку. Ее не открывали восемь лет, и она не хотела поддаваться, но потом, повинуясь напору, открылась.

Сладким одуряющим ароматом обдало Еву, чуть-чуть закружилась голова. Она перевернула флакон и сильно встряхнула, потом еще и еще. Единственная капля вязких розовато-желтых духов упала на подставленный палец, запах усилился, стал почти нестерпимым.

- Зачем я это делаю, я же не знаю, что это, может быть яд, - всплыла здравая мысль.

Ева мазнула себе шею, и за ушами, и чуть-чуть волосы.



Она обреченно плавала в томящей и унылой бесцветной вышине. А вокруг витало и парило невидимое, неизъяснимое, едва ощущаемое, но наполняющее все смыслом. Земля внизу была безвидна и пустынна, и темна. Но вдруг сверху, из угрожающей небытием темноты, полился мягкий приглушенный свет. Он становился все ярче и осветил безвидную поверхность. И от света отделилась тьма, сосредоточившись где-то вдали. И хорош был свет. Земная серость стала разбавляться синевой, голубела, синела, наполнялась водами.

Ева летала. Под ней сформировалось пространство, отделившее воду от тверди, и назвалось небом. Вода стеклась в одно место, обнажив сушу, стечение вод превратилось в моря. Земля быстро покрывалась травами, кустарниками, плодоносными деревьями. В небе засверкали звезды и планеты, определившие ход времени, дней и годов, засияла Луна и загорелось Солнце, поделившие ночь и день.

Появились, забегали, заползали по земле живые существа, в море начали плавать морские животные и рыбы, в небе залетали птицы.

Ева увидела: там, на востоке этой преображенной земли вырос чудный сад, засаженный всякими деревьями, полезными на вид и хорошими для еды, а посередине сада – два невиданных по красоте дерева. Сад опоясывался рекой, разветвляющейся на четыре рукава, разделивших землю на части.

Ева полетела и спустилась ниже. Два крохотных нагих человека гуляли по саду, пробуя плоды. Стало видно, что это мужчина и женщина. Но вот дошли они до центрального дерева, самого высокого и прекрасного. И сорвала женщина не имеющий названия плод, надкусила его и протянула мужчине. И грянул гром, сверкнул огонь, закачались деревья. А люди, взявшись за руки, пошли прочь из сада по длинной пыльной дороге.

Ева летела все быстрее и обогнала этих двух. Под ней серой лентой неслась земля, мелькали города и люди. Она различала безобразные кучи человеческих тел, сплетенных в свальном грехе. Дочерей Вавилона, отдающихся онаграм. Мужчину, возлюбившего ослицу. Женщину, державшую за волосы голову убитого ей любовника-гиганта. Другую женщину, с улыбкой отрезавшую длинные волосы у спящего красавца. Мужчину, выходящего из ворот заливаемого потоками серы и пламени города, ведущего за собой женщину, норовящую оглянуться.

Ева, как валькирия, летела все ниже, пытаясь рассмотреть все, что происходит внизу. Видела роскошные азиатские дворцы и евнухов, с гнусными улыбками охраняющих прекрасных одалисок. Рыдающую смуглую девочку, бегающую босиком по улицам пыльного города. Женщину поразительной красоты, печально бродящую по комнатам большого дворца. Остров, похожий на перламутровую раковину, и скалу с одиноко сидящей на ней женской фигурой. Дивный корабль с серебряными веслами, усыпанный розами, и на розах ту, чье неповторимое лицо было так знакомо. И простоволосую женщину, бредущую по раскаленной каменистой дороге.

Еве нестерпимо захотелось увидеть лицо этой женщины. Она попыталась обогнать ее и со страшным грохотом и звоном врезалась в землю.



В дверь громко стучали и звонили, солнечный свет заливал квартиру. Ничего не понимающая Ева открыла дверь. Конечно, Андрей.

- Что случилось, куда ты пропала? Я звонил тебе все выходные, чуть с ума не сошел.

- Все выходные? А какой сегодня день?

- Что с тобой? Сегодня понедельник. Где ты была?

- Ерунда, выдалась срочная командировка, приехала поздно ночью. Очень хочу спать, еще не проснулась.

- С тобой все в порядке? Ты что, плакала?

- Нет, просто устала.

И повинуясь какому-то смутному порыву, сказала:

- Знаешь, я все обдумала. Я согласна выйти за тебя.

Андрей подхватил ее, закружил по комнате.

- Сегодня же идем подавать заявление.

- Нет, сегодня мне некогда, пойдем в конце недели. Хорошо?

- С тобой мне все хорошо.

А Ева, подняв упавшую крышечку, потихоньку спрятала обезьяну в футляр.



Мария Магдалина родилась в грехе и для греха. Ее мать умерла, когда девочке исполнилось десять, отца она не знала. Римская провинция Сирия, где она родилась в миллениум, шумела, кипела, бурлила пестротой нарядов, разнообразием лиц, многоголосьем языков. Покинув свой родной город, Мария отправилась бродить по пыльным дорогам своей жаркой обетованной родины, и чтобы выжить, стала блудницей в год своей бат-мицвы.

Сумерки сгущались над империей, жизнь была скоротечной, иногда – мгновенной. В мире царил ужас, даже всемогущие, объявленные богами императоры не умирали собственной смертью. Тысячи соглядатаев, фискалов, тайных осведомителей следили за людьми, недовольных убивали. Спасаясь от опасности, многие стремились подальше от центра, в восточные провинции: в медлительную Сирию, загадочную Малую Азию, равнодушный к римским событиям Египет.

Многие, не выдерживая мук, кончали жизнь самоубийством, рабыни убивали новорожденных детей. Человеческая жизнь обесценилась, стала дешевле опресноков, смерть стала желанной.

Вместе с людьми начали умирать и боги. Античные боги были очень похожи на людей: они не были ни милосердны, ни всемогущи, напротив, жестоки, мстительны, капризны, иногда слабы. Эти боги давно постарели и прекратили вмешиваться в человеческие жизни. Число их доходило до абсурда, сила дробилась множественностью: в каждом ручье плескалась наяда, за каждым деревцем пряталась нимфа, олимпийские боги до мелочей поделили сферы своего влияния. Двери римских домов сторожило сразу три бога: створки опекал Форкул, петли - Кардеа, а порог – Лимент. По-видимому, этот Форкул не умел одновременно стеречь и и створки, и петли, и порог.

Все еще живы и сильны были египетские Исида и Осирис, фригийский Аттис, но их поклонников в наказание лишали всего и высылали на страшную Сардинию. Обещал спасение от зла иранский Митра, но пока не помог никому. Не умея обходиться без потусторонней помощи, страждущие создавали мистические культы, заменяя мрак действительности мраком подземного царства или, напротив, обращаясь к звездам. Но никто не спасал от нищеты, страха, римского мрака.

Мария с детства знала, что силен и могуществен только Бог ее народа, ее Бог, Бог, которого она ежедневно предавала и гневила блудодействием. Он ничем не походил на жалких, ничтожных людей, не обладал никакими человеческими качествами. Он был везде, наблюдая, как погрязают в грехе народы, которым было дано поклоняться лишь идолам, и возведя вокруг избранного Им народа невидимую стену Учения, спасающую от нравственного ужаса, стену, сохраняющую Чистоту и Истину. Только она, Мария, оказалась вне этих непробиваемых ник,акими римскими военными машинами духовных стен, была нечиста, отторгнута от своего Бога и своего народа, лишена спасения. Не зря, наверное, вторым смыслом ее главного имени было "горестная".

От безысходности Мария пустилась во все тяжкие. Упав в грязную лужу греха, она купалась в ней, плавала, находя удовольствие в отвращении окружающих. Она жила в грехе, в почти непрерывном грехе, окунаясь в глубины античного разврата, познав мужчин всех народов. Изголодавшиеся римские солдаты, пресыщенные купцы-сирийцы, непритязательные галлы, ученые греки, для которых грешное не существовало, развращенные египтяне учили ее плотской любви. Так текла ее жизнь, черная, как воды Мертвого моря в бурю.

Она х,одила по улицам иудейских городов, не таясь, вглядывалась в мужские лица, призывно улыбаясь, доступная всем. Даже иудеи не могли устоять перед ее откровенным призывом, стесняясь ее и принося потом Богу очистительные жертвы.

Мария все еще была красива, но печать постоянного служения мужской плоти уже тронула ее лицо. Рыжие волосы потускнели, вокруг карих глаз легли тени, рот кривился скорбно и вызывающе. Тело ее устало, и она знала, что миг ее смерти недалек, женщины ее профессии редко доживали до старости. Е,й следовало бояться смерти, потому что таким, как она, в ином мире было уготовано страшное наказание, но она не боялась, потому что не могла вообразить себе ничего хуже своей нынешней жизни.

Темными ночами, плача, она молила Бога простить ее за слабость и глупость, спасти ее. Иногда, в светлые весенние дни, когда красота мира заставляла улыбаться даже отверженных, ее сердце посещала надежда. Может быть, еще не все потеряно, может быть, можно уехать, скрыться в круговороте перемещающихся по всей империи людей, начать новую жизнь? Но все шло по-прежнему.

В са,мый длинный, изнуряющий своей палящей бесконечностью летний день, когда мир пытаясь сберечь силы, замер в ожидании живительной ночи, Мария сидела в тени смоковницы, неподалеку от городского базара. Подбирала упавшие смоквы, вытирала их шалью и ела, запивая водой. Ветви дерева, низко нагнувшиеся под тяжестью переспевших плодов, образовали чудесный, спасающий от солнца шатер. В тень дерева заглянула богато одетая, очень красивая гречанка, заговорила по-арамейски:

- Солнце разгневалось, печет нещадно.

Женщины редко заговаривали с Марией, и она подумала, что эта из тех, что ищет женского тела для себя. Ей приходилось видеть таких женщин, исповедующих культ римской Весты, жаждущих любви себе подобных. Много их было среди римлянок, гречанок, встречались и сирийки. Но если для Марии существовал запрет, то именно этот. На все готова была она, но стать женским подобием проклятых Богом содомитов – ни за что! Мария хотела встать и уйти, но солнце палило так нещадно, и лень разлилась по усталому телу.

- Не дашь ли мне напиться?

Мария всмотрелась в лицо женщины, пытаясь разгадать тайную подоплеку вопроса. Ясны и светлы были черты красавицы- гречанки, покой и сила разлиты по лицу. Эта женщина была так прекрасна, что не нуждалась ни в ком. Мария протянула путнице глиняный сосуд. Напившись, та протянула ей маленький холщовый мешочек.

- Ты красива и умна, но несчастна. Я хочу сделать тебе подарок, он изменит твою судьбу.

Любопытство охватило Марию, и пока она заглядывала в мешочек, женщина, отряхнув светлые одежды, ушла. Внутри грубого мешочка, стянутого бечевой, лежал лазоревый камень, огромный, размером с куриное яйцо. Совершенство камня не было тронуто ни огранкой, ни оправой, он приглушенно сиял в тени смоквы, притягивал взгляд, был теплым и ласковым на ощупь. Мария вспомнила: кажется, он называется "сафир", она видела такой в перстне у одного богатого купца, наверное, он стоит больших денег. Камень давал ей возможность уехать, начать новую жизнь. Нужно было только с умом распорядиться им, дождавшись удобного случая. Неужели Бог сжалился над ней? Она спрятала мешочек под платьем, в надежде при случае продать камень.

То, что Бог, продолжает гневаться на нее, стало ясно очень скоро. Мария медленно шла к базару, в надежде встретить там мужчину, чья плоть требует женщины. Ее догоняли крики и топот бегущих людей.

- Вот она, блудница, бесовка, грязная тварь, она блудит со всеми, вводит в искушение наших мужей!

В настигшей Марию толпе было много женщин. Она узнала одну из них, Ханну, чей муж еще вчера вкушал тело Марии в задней комнате своей лавки.

- Мужчины, убейте ее, она позорит свой народ, совращает детей наших, заставляет жен обливаться слезами! – визжали женщины.

Мужчины медлили, не решаясь на убийство.

- За прелюбодеяние Законом полагается избиение, но нельзя же без Суда, и нужны двое свидетелей, - осторожно сказал один.

Мария вдруг забыла о жажде смерти, ей до боли захотелось жить, любой, больной, увечной, грешной, видеть это белое солнце и синее небо, слышать многочисленные звуки, ходить по земле, ощущая ногами ее теплую шероховатость. Она начала шептать молитву уже помертвевшими губами.

- Бейте ее камнями, или вы не мужчины! – вопили женщины.

Кто-то нагнулся за камнем, которых так много было в придорожной пыли. Вот зачем подарила женщина ей камень, это был знак свыше, предупреждение, письмо смерти!

- Погодите, вон сидит бродячий проповедник, спросим его, - продолжал сопротивляться осторожный.

В тридцати локтях от толпы на обочине дороге сидел молодой мужчина, до этого сосредоточенно рисуя прутиком в пыли какие-то знаки. Он уже услышал крики, поднялся и шел к разгоряченным предвкушением убийства людям.

Мужчина подошел ближе, и Мария забыла о смерти. Он был молод, высок, очень худ, почти наг. Медленные его движения успокаивали взгляды. С бледного изможденного лица смотрели кроткие карие глаза. Такие кроткие глаза видела Мария только раз, у безнадежно больного ребенка, смирившегося со своей смертью. Когда юноша посмотрел на Марию, ей показалось, что открылись врата небесные, и свет полился из них, и ангелы запели.

- Почему вы хотите побить камнями эту женщину? – спросил молодой человек протяжно.

- Учитель, мы хотим побить ее камнями, потому что на свете нет более грязной блудницы и развратницы, она разбила мое сердце и сердца многих наших женщин! – зарыдала Ханна.

-Хорошо, но пусть первым кинет в нее камень тот, кто сам безгрешен, - ответил проповедник мягко и отошел к своим письменам.

Люди оглушенно молчали, вспоминали свои грехи. Никто не посмел наклониться за камнем, толпа начала расходиться. Мария постояла, пока все не уйдут, и медленно подошла к человеку, снова севшему на обочину. Он задумчиво жевал кончик прутика и, казалось, не видел подошедшую женщину. Губы не слушались ее, но она нашла в себе силы спросить:

- Как зовут тебя, Спаситель?

Оторвав кроткий взгляд от Вечности, он улыбнулся:

- Иешуа.

Мария достала камень из мешочка и протянула ему. Он встал, посмотрел на нее, видя что-то за ней, поклонился:

- Он тебе пригодится больше, чем мне. Иди и впредь не греши. Я ж не осуждаю тебя, прощается тебе много, за то, что ты возлюбила много.

Мария опустила глаза и увидела начертанные им надписи. Первой стояла Эмет, Истина. Под ней было написано Агава, Любовь. Он и был сама Любовь.

Она ходила за ним по всей Галилее. Проповедников было много, и люди, озабоченные собственными жизнями, почти не замечали их. Лишь несколько учеников следовало за ним, они называли Иешуа Мошиахом, Спасителем, Сыном Божьим. Он проповедовал открывшееся ему на тридцатом году жизни учение о спасении страждущих, о грядущем Царствии Небесном, куда могут попасть все кроткие духом, поверившие и раскаявшиеся: и грешники, и мытари, и убийцы, и блудницы. Он хорошо относился к женщинам, жалел их за уготованные в земной жизни страдания, считал их тоньше, чище и жертвеннее мужчин. Рядом с ним любая примеряла на себя увековеченный Писанием образ женской чистоты и непорочности, и верила, что и ей он впору.

Он был ласков с ними со всеми, но Мария знала, что только ей уготована судьба его небесной возлюбленной. Ей, любящей, известны были все мельчайшие движениями его души, открыты его слабости, сомнения, не видимые другим колебания. Сатан пытался искушать его и властью, и богатством, и женской плотью, ее плотью. Ей, столь многоопытной с мужчинами, была понятна сила женского тела. Дабы уменьшить искушение, она, первая невеста Христова, спрятала волосы под платок и стала носить глухие одежды.

Но сильна была плоть. В ней самой, любящей его безмерной духовной любовью, временами шевелилось что-то земное, почти забытое. Мария довольствовалась тем, что иногда в домах, приютивших их на ночлег, ей удавалось омыть ноги Спасителя, подать ему пищу.

В месяц нисан, в дни весеннего полнолуния, на великий праздник Пейсах, Иешуа с учениками пришел в Йерушалаим. Ничто не предвещало беды, но Учитель был печален, а сердце Марии сковала смертная тоска. Народ праздновал, город гудел впечатлениями.

Его схватили в среду по доносу Иегуды, а казнили в пятницу. Церковный суд Синедрион потребовал его смерти, за ересь, искажающую Учение, а прокуратор Пилат умыл руки, предоставив евреям самостоятельно разбираться с духовной оппозицией. Казнили его по римскому обычаю.

Страшная, умерщвляющая жара стояла в день казни над черепом Голгофы. Неся на нее свой крест, Иешуа много раз падал, поднимаясь от ударов римских солдат, пока Симон Кирениянин не взял крест. Не было рядом струсивших учеников, лишь Мария Магдалина и другая Мария, мать Иакова, стояли в толпе зевак, наблюдающих казнь

Мария умерла еще до начала казни. Это не она, а только ее тленная плоть стояла неподалеку от креста. Но оказалось, что умирать можно много раз, и она продолжала умирать каждую минуту, каждую секунду, пока он был на кресте, с третьего часа до девятого. Страшная гроза потрясла Голгофу, и разверзлись хляби небесные, тьма опустилась, гневный небесный рокот и небесный огонь разогнали толпу. И в девятом часу умер Иешуа, умерла Любовь.

Свой камень Мария отдала сотнику за то, чтобы он позволил похоронить тело Иешуа по еврейскому обычаю. Его, обвитого плащаницей, положили во гробе, высеченном в скале, и привалили камнем. Когда в первый день следующей недели вместе с Марией, матерью Иакова, пришла Мария к пещере, чтобы помазать тело ароматами, то знала уже, что Его там нет. Ведь она беспредельно верила любимому, а он обещал, что вернется к ней. Камень был отодвинут от входа, а в пещере лежала только сброшенная плащаница.

Любовь возвратилась туда, где ей и было место – на Небеса.

Мария умерла через семь недель от разрыва сердца, унеся с собой тайну земной любви Того, кто был вместилищем Любви Вселенской.





Гармония





Свадьбу назначили на сентябрь, а в августе Ева поехала на неделю в Лондон выбрать себе подвенечное платье, а заодно поработать в библиотеке Британского музея над новой книгой.

Лондон встретил ее мягкой прохладой, но дни стояли солнечные, безмятежные. Лондонские магазины обескуражили лавиной вещей, разнообразием фасонов и невероятными ценами. Перемеряв за три дня с полсотни разных платьев, Ева устала и решила, что не найдет подходящего. Наконец в одном крохотном магазинчике в Сохо ее привлекло очень простое платье молочного цвета. Платье было китайского шелка, длинное, узкое, спереди глухое, от шеи до щиколоток, сзади украшено умопомрачительным вырезом, а от талии собрано в легкий, спадающий водопадом тюрнюр. К платью прилагались прозрачные кружевные совсем короткие перчатки и очаровательная крохотная сумочка из того же шелка. Наряд не был свадебным, просто вечерним, головного убора к нему не полагалось. Надев платье, Ева поняла, что нашла то, что хотела, а фата ей была не нужна. Посмотрев на цену, задумалась и решила, что вполне может сшить что-то подобное в Москве раз в десять дешевле, но потом передумала и платье купила. Одно дело было сделано, и у нее оставалась еще три дня для работы.

Она сидела в библиотеке и читала найденные по каталогу редкие книги, трактаты и рукописи на латыни, немецком, иврите. Интересного почти ничего не попадалось, все она либо читала раньше, либо знала сама. На третий день ей попался неизвестный трактат, приписываемый римлянину Валерию Флакху и названный коротко, но всеобъемлюще "О любви". Бегло пробежав первые ни к чему не обязывающие размышления автора, Ева вдруг увидела строки, от которых застучало сердце.

" А еще Аполоний Родосский говорит, что у Венеры был особенный драгоценный пояс, стократ усиливающий ее любовную мощь. И если какая женщина надевала этот пояс, то чувствовали мужи такое нестерпимое любовное томление, что, как звери, кидались на женщин".

Далее шел рассказ о том, как пояс побывал у Геры, Дафны и Ариппы. А затем, тремя страницами ниже, то, что видела Ева когда-то в своем странном сне:

"Боги-олимпийцы боялись опасной и жестокой Венеры и желали задобрить ее, для чего принесли ей в подарок драгоценные камни. Аполлон подарил карбункул, преображающий, как увеличительное стекло, женскую красоту. Юнона подарила лазоревую бизуру или пизору, которая должна была сохранять девственниц для их единственного избранника. Ищущий тела Венеры Марс разыскал в недрах Индии огромный кровавый корунд и принес ей как знак своей страсти. Выдумщик Меркурий подарил солнечный винно-желтый гиакинф, покровительствующий запретным наслаждениям. Зевс отдал ей свой цианус, синий как само небо, ранее служивший ему самому, чтобы сохранять тайну любовных утех. И только Минерва, презирающая Венеру за пустомыслие, принесла ей вредный подарок, смарагд в виде первозданного яйца. Все камни помогали в любви, и лишь подаренный Минервой смарагд отрезвлял, мешал предаваться любовным удовольствиям, потому что позволял читать мысли мужчин. Но не знала этого даже сама Венера".

Ева напряглась.

"Венера подвесила камни на пояс, и стал он слишком тяжел. Думала она родить множество дочерей-красавиц и подарить им по камню, но Фортуна распорядилась иначе. Лишь Гермафродит и Приап вышли из лона Венеры, отвратив ее от желания более рожать. Тогда решила она раздать камни смертным женщинам. И первый, карбункул Аполлона, подарила Елене по прозвищу Троянская. Пирозу дала дочери израильской Суламите. Корунд подарила великой царице Египта Клеопатре, которая вставила его в змею, всегда носимую ею на волосах. А четвертый, солнечный камень гиакинф подарила Сафо, поэтессе с Лесбоса. А что сделала с цианусом и смарагдом, о том Аполлонию неизвестно. Но горе принесли камни женщинам, и каждая умерла ранее отведенного ей срока".

- А смарагд достался мне, - сказала Ева вслух по-русски, вызвав недоумение людей, работающих по соседству.

И продолжала читать.

"Еще и Стробон рассказывает, что цианус подарила Венера некой Марии, галилейской блуднице, зачем неведомо. И о жизни ее никто не знает"

- Значит, богиня в знак особой милости раздавала лучшим женщинам цветные резинки от своего пояса, а мне дала ту, что для самых умных, зеленую, - подумала Ева неожиданно спокойно.

Ева читала дальше. Флакх подробно пересказывал мифические и исторические любовные анекдоты, в большинстве своем Еве известные, сопровождая их комментариями и нравоучениями. Но конец заинтересовал ее.

"Те же, которые глупы и самонадеянны и думают, что могут понять, что есть любовь, бывают жестоко наказаны. Ибо есть это Великая Тайна, не подвластная никакому разумению, ни человеческому, ни свыше. И ума никакого на это не хватит.

И велика сила любви настолько, что даже всемогущего бога евреев, которого они никак не называют, заставила умалить самого себя и ограничить, освободить пространство от заполненности собой. И он стянулся в первоначальную точку для того, чтобы было где поместиться прочему миру, которому можно было бы явить любовь и благо. И если даже бог освободил место для любви, то сильнее она всего на свете.

И нельзя ее расчленить на части, нельзя выделить причины ее, ибо она сама первопричина. Тот же глупец, что делит ее, получает не всю полноту ее, а лишь малую часть, которую смог выделить, а то и вовсе ничего, ибо неделима она. И можно лишь радоваться и наслаждаться ею. В этих же словах истина".

Ева вернула трактат библиотекарю. По-видимому, она производила странное впечатление, потому что библиотекарь, пожилой подтянутый мужчина, спросил.

- Могу ли я чем-то еще помочь Вам?

- Да, я хотела бы сделать копии.

-Сожалею, но редкие книги запрещено ксерокопировать и фотографировать. Увы, таковы правила.

- Благодарю вас.

Ева вышла на улицу. Начался мелкий дождь, но Ева ничего не замечала. Она прочитала то, к чему давно пришла сама. Но одно дело собственная, небрежно отгоняемая мысль, другое дело предложение на листе бумаги, кристаллизующее смысл и наполняющее все ясностью.

Ее волновал не пояс Афродиты, и не преподнесенный ей изумруд, хотя об этом еще предстояло подумать, а выводы трактата. Афина считала глупой Афродиту, а по-настоящему глупа, была она, Ева. Афродита хотела лишить ума мужчин, а Ева сама его отродясь не имела.

Грустно улыбаясь, Ева вспомнила шуточную детскую задачку о том, сколько лет понадобится четырем землекопам, чтобы прокопать тоннель, проходящий через всю Землю насквозь. И ответ, с ехидством преподносимый тем, кто, вспомнив радиус планеты, с усердием хватался за карандаш и бумагу: "Одна секунда". Потому что именно за это время любой умный человек поймет, что прокопать такую дыру невозможно. А она так много лет трудилась с тупостью и усердием неграмотного землекопа, выполняя абсолютно бессмысленную работу.

Столько лет анализировала чувственное, препарировала живое! Хотела извлечь из живого тела душу. И, как положено палачу или вивисектору, получала только брызги крови и кусочки расчленяемой плоти, летящие в лицо. Потратила годы на то, чтобы понять известное любой девчонке: надо просто хотеть любви, ждать и любить, когда она придет. И все! А любые размышления, любые рассудочные оценки любви только вредят. Мозг здесь неуместен, нужно только сердце, именно его нужно слушать, когда речь идет о любви. Все так просто и ясно. Боже, что я наделала!

Ева думала, что у нее волшебная обезьяна, а оказывается – любовный камень. Он ей не принес счастья, поманил чем-то неведомым, что-то пообещал, но, в общем-то, только навредил. А что будет дальше? Неизвестно, чего хотела Афродита. Может быть, чтобы знающая мужские мысли Ева превратилась в ночного суккуба, способного удовлетворить подслушанные тайные фантазии любого мужчины, привязать его к своему телу и выпить все жизненные соки. А может, предназначила Еву стать покорительницей сердца самого умного из мужчин, какого-нибудь современного Эйнштейна, создателя единой теории поля. Или хотела утереть нос мужчинам Евиным исследование любви? Кто ее знает.

Но Ева не хотела ничего из этого и не желала владеть камнем. И не потому, что камень нес смерть своим владелицам. Не так уж плохо умереть молодой. А потому, что хотела жить своей собственной жизнью без навязанных ролей и чужой режиссуры.

Ей подарена Мысль, и она знает гораздо больше всех женщин, которым были подарены камни, но все равно, очень мало. Знает имена всех своих предшественниц. Но не знает, были ли они счастливы. Ей-то достался отрезвляющий никому ненужный изумруд, другие, судя по всему, любили и были любимы. Догадывается, зачем были преподнесены подарки остальным. Но не знает, зачем он ей самой. Знает, что все получившие подарок рано умерли. Но не знает, что произошло с камнями тех женщин. Знает, что подарок никто не может забрать без воли хозяйки. Вон как обезьяна вернулась к ней после ограбления. Но не знает, можно ли вернуть подарок самой богине. Зато твердо знает, что ей, Еве, камень не нужен.

И вдруг она поняла, что должна сделать. Следует бросить изумруд туда, откуда вышла Афродита - в море. Если и можно избавиться от камня, то именно так. Лучше бы всего в Эгейское, но за границу с такой драгоценностью не выпустят, а рисковать нельзя. Ну ладно, океан-то Мировой, бросит в любое русское море, какая разница. Ева засмеялась. Конечно, Баренцево море – это чересчур, а вот Черное вполне сойдет. Решено, она как можно быстрее бросит камень в Черное море. Вот вернется домой и смотается куда-нибудь в Лазаревское или Геленджик, сядет на прогулочный пароход и незаметно выкинет обезьяну.

Ей стало легко и свободно, теперь она точно знала, что будет делать. Она вернется к любимому, и будет жить с ним в любви и радости, и так слишком много времени потеряно. Она больше не хочет быть ни умной, ни мудрой, а хочет быть счастливой.

И там, дома, она напишет книгу о своей глупости и об этих великих несчастных женщинах. И о том, что было известно всем, кроме нее. А может, просто глупый любовный роман, который приятно читать на ночь. А может, ничего писать не будет, ей и без того будет хорошо. О том, что Афродита может рассердиться, думать не хотелось.

Промокшая, она вернулась в отель и позвонила Андрею.

- Здравствуй, Евочка, я очень скучаю. Как у тебя дела?

- Нормально, я сегодня работала в библиотеке. Послушай…

- Ну зачем ты так, просто бы погуляла. Ты должна отдохнуть, тебе понадобятся силы, скоро медовый месяц.

- Андрюша, я передумала.

- Передумала покупать платье?

- Я не пойду за тебя, прости. Свадьбу придется отменить, хорошо, что еще не разослали приглашения.

- Ты что, с ума сошла?

- Нет, я просто не могу.

- Так не поступают, хотя бы объясни. Я чем-то виноват?

- Ты не виноват, я просто люблю другого мужчину.

- Ты встретила кого-то в Лондоне?

- Нет.

- Значит, ты мне изменяла в Москве?

- Не говори глупости, никому я не изменяла. Но мое решение окончательное, а объяснить я тебе ничего не смогу. И не строй из себя покинутого влюбленного, ты же меня никогда не любил.

- Ты дура, идиотка, я предчувствовал что-то такое. Правильно мне говорили, что с тобой нельзя связываться. Приди в себя, попей водички, поговорим в Москве. Я знал, что тебя нельзя отпускать.

- Спокойной ночи, Андрей, прости меня.

- Это что был, розыгрыш?

- Нет, прости, но я вынуждена так поступить.

- Я встречу тебя завтра в аэропорту.

В трубке раздались длинные гудки. Ева начала собирать вещи и вспоминала.





Тогда, восемь лет назад, она, чтобы развеять тревогу, все же пошла на встречу выпускников. Стояла сорокаградусная жара, идти очень не хотелось, но Ева успокоила себя тем, что к вечеру станет прохладней. В душном раскаленном кафе собрались те, с кем Ева провела десять лучших лет своей жизни. Девушки очень похорошели, парни были так себе. Двое, ставшие офицерами, уже погибли в Афганистане.

Здесь Ева и без обезьяны могла бы прочитать мысли любого парня. Вон Андрюша Игнатьев исподтишка рассматривает красавицу Лену Балканскую, вспоминает, как был безумно влюблен, соблазнил, а потом, когда она перед самым концом школы забеременела, бросил. Напротив надулся бывший школьный принц-консорт Вовка Протасов при виде Маринки Астафьевой, которая вертела всеми парнями, как хотела, влюбила в себя и Вовку, а потом, увлекаемая жизненным потоком, уплыла, оставила его. Скромный Юрочка Лысиков краснеет при виде маленькой мышастой блондинки Светланы, которой он никогда не признавался в любви и уже теперь никогда не признается. Остальные просто разглядывали похорошевших нарядных девушек, прикидывая, что кому может обломиться.

Компания медленно напивалась, разговоры становились громче. К Еве подходили парни, делали комплименты. Еву никто из них особенно не привлекал, даже те, которых она тайно любила в школе. Повторяя мысли многих и многих женщин, встретивших спустя годы прежних возлюбленных и не понимающих причин своей прежней зависимости от них, она скучающе думала:

- Боже мой, что я находила в Мухине, он же маленький и глуповатый, а в Полковникове, он самовлюблен до неприличия, а я сходила по нему с ума в девятом классе.

Напротив, те мальчики, на которых она, да и другие девочки, никогда в школе не обращали внимания, стали умными и значительными, похожими на настоящих мужчин.

- Куда мы все только смотрели? - удивлялась про себя Ева. – Упустили самых лучших парней. И в университете так же. Университетские первые красавицы кидались на всякую сволочь, пьяниц, бабников, гуляк, чуть ли не дрались за них, а толковых парней и не замечали. В результате они достались некрасивым, но умным однокурсницам, которые смогли их рассмотреть, подружиться с ними, стать нужными и незаменимыми, и в итоге устроившими свое счастье. Какие же мы дуры!

Веселье достигло апогея, прибившийся к их компании Котенкин, учившийся годом младше, пытался поднять Еву на руки, и покружить ее, но чуть не уронил. Скромница Конева, подпив, полезла танцевать на стол, кто-то начал уединяться. Кафе закрывалось в двенадцать, их начали выгонять. Через час они оказались у близлежащего фонтана, хохотали, орали песни, самые отчаянные полезли купаться, кто-то заснул на газоне, кто-то громко рыдал. Веселье продолжалось до тех пор, пока возмущенные жители соседних домов не вызвали милицию. Из лениво подъехавшего воронка вылезли двое раскормленных милиционеров, с неожиданным спокойствием выслушали объяснения самых трезвых. Старший милостиво процедил:

-Хва, ребята, погуляли и будет, давайте по домам, и вон тех заберите, - показал на двух обессиливших, лежавших на газоне.

Машина уехала, все дружно решили пойти к жившей неподалеку Бояриновой, а Ева внезапно решила, что ей пора домой. Транспорт еще не ходил, и она пешком отправилась через весь город.

Ночь уходила, светало, начиналось чудесное молодое июньское утро, благоухающее цветением лип, ароматом политых газонов и раскрывающихся цветов. У Евы очень устали ноги, и она, сняв туфли, пошла босиком, наслаждаясь теплотой и мягкостью асфальта. Она остановилась под липой и, подняв голову, стала рассматривать позолоченную солнцем и соцветиями крону.

- Девушка, Вам не страшно одной, разрешите я Вас провожу? - отвлек Еву от одиночества чей-то очень приятный голос.

Ева оглянулась и увидела ничем не привлекательного высокого паренька с рюкзаком на одном плече. Лицо парня показалось ей смутно знакомым.

- Да нет, я не боюсь, а компанией так просто пресыщена, - ответила Ева, но вдруг поняла, что не хочет, чтобы юноша ушел.

- Но это же была другая компания. А я Вас помню. Я учился с Вами параллельно, только вы на мехмате, а я на физфаке. И в абитуре мы с Вами вместе были в колхозе. Только Вы меня не помните, я неприметный.

- А где Вы сейчас?

- Да распределился в НИИ "Исток".

- Ну и как, нравится?

- Пока не знаю, работать буду только с августа, но коллектив умный.

- Будете делать железки для космоса?

- Придется, но вообще у меня другие замыслы, но это только через три года.

- Собираетесь создавать общую теорию относительности?

- Откуда вы знаете?

- Да все физики по молодости этим грешат.

- Не знаю, как общую теорию относительности, но о мире мне бы хотелось узнать побольше, например, попутешествовать.

- Вы же знаете, что у нас это невозможно.

- Это за границу, но наша страна – шестая часть мира, ее вполне хватит, чтобы узнать много-много всего. Я хотел бы объездить ее на велосипеде.

- Вы это серьезно?

- Не вполне, но что-то подобное меня привлекает.

- То есть Вы одиночка?

- Ну почему же? Я с удовольствием купил бы тандем, и всюду возил бы любимую женщину с собой.

- А она существует, эта любимая?

- Где-то конечно, существует, я раньше думал, что это Вы.

- Да хватит Вам, мне же не пятнадцать лет, чтобы пронять меня такими разговорами. Что же Вы раньше со мной не познакомились?

- Да как-то не получилось.

- Но это наверняка не я, через два месяца я уезжаю в Москву, поступила в аспирантуру.

- Но когда-нибудь Вы вернетесь?

- Вряд ли. А вы согласны ждать?

- Да.

- И сколько же?

- Сколько угодно.

- Забавно. А позвольте спросить, чем я Вас так привлекла?

Ева ожидала услышать стандартный ответ.

- Не знаю. Но глядя на Вас, я всегда думал, что хотел бы вечерами в полутемной квартире танцевать с вами под нескончаемый сладкий блюз, а весной гулять, взявшись за руки по цветущему яблоневому саду.

- И все?

- И все?

Ева помолчала.

- Меня зовут Ева.

- Да, я знаю, а меня – Саша.

Они не расставались все лето, сидели в квартире у Евы и уличных кафе, гуляли по городу, ездили на пляж, ходили в кино. Еве было так хорошо, как ни с кем и никогда до этого. Она просыпалась от счастья и засыпала счастливая. Они говорили обо всем, рассказали друг другу свое детство, все свои обиды и мечты, все свои планы. Обо всем, кроме обезьяны. Ева рассказала Саше обо всех своих любовных неудачах и победах, даже о дурацком курсанте Валере.

- Бедная ты моя девочка, - гладил Саша Еву по голове. – Не вспоминай, все уже прошло.

У Саши до Евы никого не было. Ева поверила Саше абсолютно, каждому его слову и жесту, окончательно и бесповоротно. Она узнала, что тем ранним утром их встречи Саша проснулся очень рано с ощущением какой-то непременной обязанности встать и выйти из дома именно сейчас, в пятом часу. Вышел и, почти сразу же увидев босую Еву, все понял. Он и раньше знал, что когда-нибудь что-то такое произойдет, и он вот так столкнется с ней.

А Ева вспомнила, что и у нее возникло ощущение, что ей надо непременно и именно сейчас уйти из компании одноклассников и пойти домой. Чувство было таким сильным, что она даже подумала, не случилось ли чего с ее матерью.

В августе Саша вышел на работу. Когда его не было рядом, Еву, любившую одиночество, преследовало чувство необъяснимой тоски и какой-то недостаточности существования. Звонить на работу ему было нельзя, и Ева весь день не находила себе места. И только, когда раздавался долгожданный знакомый звонок в дверь, Ева начинала жить. Ей было совершенно ясно, что это любовь.

В конце августа ей нужно было уезжать в Москву. За день до этого, в воскресенье, Саша пришел с утра, принес цветы. Они пили чай на крохотной кухне.

- Ева, я безумно люблю тебя, не уезжай. Мы будем с тобой самыми счастливыми на свете.

Услышав это, Ева задрожала от счастья.

- Я не могу, Саша. Ты же знаешь, как это важно для меня. Я себе этого никогда не прощу, и такого шанса у меня больше не будет. И моя мама, она так гордится тем, что я буду учиться в Москве, я же выиграла конкурс, для нее будет таким ударом, если я все брошу. Поехали со мной.

- Ты же знаешь, что это невозможно.

Да, Ева знала, что огромной платой за бесплатное советское образование является барщина распределения, когда в течение трех лет навязанную молодому специалисту работу можно покинуть, только умерев или попав в тюрьму. Бросить работу можно было бы, только лишившись диплома, а Ева понимала, что значит его получить. Но ее женская гордыня шептала: если человек любит по-настоящему, то забывает обо всем и следует за любимой. Так было в книгах.

- Если любишь меня, то поедешь.

- Ева, у меня одна мать и младшая сестра, мама столько лет тянула меня и ждала моей зарплаты, на следующий год поступать сестре, я не могу их бросить без помощи. Аспирантура есть и здесь. Поступишь через год, а пока тебя с радостью возьмут работать в университет.

- Я не могу.

- А ты меня любишь?

- Да.

- Тогда я буду ждать тебя, пока ты не вернешься, всегда, или умру одиноким. Счастья стоит подождать.

Ева начала плакать. Она пошла в свою комнату и достала обезьяну в мельхиоровой старинной шкатулочке, приспособленной под футляр, достала ее и вернулась к Саше. На нее изливалась сама Любовь, то необъяснимое и неповторимое чувство, не облеченное в слова, которое ни с чем не перепутаешь. Поток любви исходил от Саши, Ева купалась, плавала, нежилась в нем, как младенец в материнском чреве, как дитя в теплой чистой постельке под лучами ласкового утреннего солнца.

В кухню заглянула встревоженная мать.

- Я устроюсь, и через три года ты приедешь ко мне.

- Вряд ли так получится. Ева, не уезжай, ты же знаешь, что мы созданы друг для друга.

- Все решено, и ничего нельзя изменить. Что же ты медлил, не появился в моей жизни раньше?

- Наверное, была не судьба.

Ева уезжала вечером следующего дня и, не уверенная в своих силах, попросила Сашу не провожать ее. Когда за окном пробежал вокзал, она увидела его, смертельно бледного и несчастного, на уплывающем перроне. Она не сомневалась, что поступает правильно, потому что в этой жизни ей все предстояло делать самой, и нельзя было упускать возможностей. Но долго не могла придти в себя, чувствовала такую физическую боль, как будто самые важные части ее тела и души были отрезаны и остались там, дома. Чтобы уменьшить боль, она даже подумывала начать пить, но ее всегда пугал фантасмагорический вид женщин, предававшихся этому самому доступному излишеству.

Ева звонила Саше раз в неделю, перекидываясь ничего не значащими фразами. На Новый год она не смогла попасть домой, а к лету притерпелась к притупившейся боли, почти успокоилась. Несколько раз Саша приезжал в Москву на день, они бродили по улицам, и Еве снова было тепло и хорошо, как ни с кем и никогда.

- Ты стала такая красивая, такая недоступная, но я все равно буду ждать тебя. Когда-нибудь ты все поймешь, человек все должен понять сам, - каждый раз говорил он ей, прощаясь вечером на Павелецком вокзале.

Их закрутила беспощадная перестройка, а затем Евина удачная журналистика. Теперь звонил Саша, тоже раз в неделю.

- У тебя все в порядке? У нас все по-прежнему, я работаю, коплю на велосипед.

Пару раз Ева извещала Сашу о предстоящем замужестве.

- Не верю, ты моя. Я оптимист, а если это произойдет, то что мне-то делать, - говорил он ей по телефону. – Поэтому не верю, не может этого быть.

В последний раз она рассказала ему об Андрее.

- Ты его любишь? - спросил Саша после долгого молчания.

- Он мне нравится, и он хорошая партия, - отвечала Ева.

- Партии в оркестре, в балете, а здесь судьба, при чем здесь партия?

- Мне с ним легко, комфортно, он угадывает мои желания, не раздражает ничем.

- И этого, по-твоему, достаточно, чтобы связать с человеком судьбу?

- Для большинства людей, да.

- С каких пор ты причисляешь себя к большинству, ты единственная и неповторимая. Ева, у тебя не голова, а коробочка с золотом, подумай, как следует, не натвори беды.

- Господи, ну, в крайнем случае, разведусь.

- Но тогда следующий брак станет компотом по второму разу, не глупи.

- Ты просто ревнуешь.

- Я никогда не буду ревновать тебя к тому, кого ты не любишь, а если ты кого-нибудь полюбишь, кроме меня, то я первый почувствую это и просто умру.

- То есть ты считаешь, что я люблю тебя?

- А кого же еще ты можешь любить?

- А как же секс?

- Секс – это физиология, гимнастика. Он ничего не значит без любви. Так ты его не любишь?

- Пока что нет.

- Какое может быть пока? Я приеду.

- Не вздумай, я запрещаю тебе.

Такой была Евина непрестижная, малооплачиваемая, некрасивая и бесперспективная любовь, ее точная половина, с такой легкостью отброшенная ей восемь лет назад. Она не могла брать его с собой на модные встречи, а он не мог дать ей ничего, кроме своей любви. И долгих восемь лет она не понимала, что это и есть максимум того, что может дать мужчина женщине.

Восемь! А ведь восьмерка – это вставшая на дыбы бесконечность! Это лист Мебиуса, с которого так трудно сойти. И почему она раньше не прочитала этого занудного и косноязычного Флакха? Или она наконец-то до всего додумалась сама? Но теперь глупости конец, Ева отработала свою дурацкую бесконечную восьмилетку, дурную восьмилетнюю бесконечность, провертелась по этой нескончаемой двойной петле бесчисленное число раз. И прыгает с нее к любимому. Отныне она хочет быть с ним и только с ним. И будет! А вдруг он ее больше не любит?

Ева набрала номер Саши. Трубку долго не снимали, и Ева вспомнила, что в ее городе поздняя ночь. Наконец, раздался хрипловатый родной голос.

- Я вас слушаю.

- Это я.

- Ты решила вернуться?

- Да. Ты меня еще любишь?

- Зачем ты спрашиваешь, конечно, люблю.

- Я прилечу домой послезавтра. А может быть, приеду поездом. Позвоню тебе из Москвы.

- А где ты?

- В Лондоне.

- Давно надо было тебе съездить в Лондон, он влияет на тебя благотворно.

- Не все так думают.

- Ты уже сказала ему?

- Только что.

- Свадьба в сентябре?

- Я все отменила.

- Я про нашу с тобой свадьбу, ждать некогда, итак столько времени потеряли.

- Скоро только кошки родятся.

- Ответ, достойный интеллектуалки.

- Ты мне даже предложения не сделал.

- Приезжай скорее, сделаю по всем правилам, за столько лет я все обдумал. Хочешь, я встречу тебя в Москве, мне что-то тревожно.

- Нет, до встречи дома.

- До свидания, моя любовь.

- Целую.

- Подожди!

- Ну все, до свидания.

Ева положила трубку и начала собирать чемодан. Значит, она не зря купила платье?

Утром, садясь в такси, Ева окунулась в знаменитый густейший лондонский туман и с тревогой подумала, что рейс могут отменить. Домой хотелось невыносимо, и в аэропорту она с радостью узнала, что вылет не отменяется.



Самолет рейса Лондон-Москва, которым Ева возвращалась в Россию, неожиданно потерял управление и упал в Балтийское море. Спасти удалось всех, кроме тридцатилетней русской журналистки. Перед смертью Ева успела подумать: "Она не отпустила меня. Господи, неужели я была самая умная?"






Cвидетельство о публикации 62096 © Афанасьева В. В. 05.04.06 14:04

Комментарии к произведению 3 (0)

И я понимаю, почему нет счастливого конца...

Вы побоялись закончить роман фразой "...и зажили они долго и счастливо..."

Потому что, как бы у них было дальше - не известно. То ли все хорошо, то ли нет...

Страшно разрушать созданную идиллию...

А ее не надо разрушать! Достигли идиллии - и славно!

Видно-же, что у ниж все было бы хорошо... Как именно было бы "это хорошо" - не известно, да и не интересно! Главное, что все хорошо! А может быть даже и отлично!!

А все-таки, конец плох!

Happy-end был бы уместнее,,,

Отлично!

Но могу добавить кое-какие важные уточнения, как историк...

Но не хотел бы эти уточнения афишировать, поэтому, если они Вас интересуют

пришлите мне галочку на мою почту...))))

...

Теперь почитаю, что-нибудь еще!!!