• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Вглядимся в себя...

"РАМЕО"

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

«И жизнь, и слёзы, и любовь…»

«Никто моим словам не внемлет… Я один...» М. Лермонтов

События середины 90-х…

Почти в каждом провинциальном городе есть Коммунистическая, Пролетарская, Комсомольская, Рабочая улицы. И конечно, в каждом уважающем себя городе в центре имеется своя Красная площадь. Не в подражание московской, а просто потому, что Красная — значит красивая.
Производственных, Марксистских, Краснознамённых переулков не счесть. Да и кому это мешает? Вот если привычная Социалистическая вдруг опять стала в память о дореволюционном прошлом Кузнечной, Шорной или Знаменской, может быть, даже Дворянской, — вот это ставит в тупик: теряются в городе, заблудиться нетрудно.
Вот и в Светлогорске тоже есть Ленинская, Будённовская, Цветочная, Пушкинская улицы. И все они стекаются ручьями к главной площади — Красной, на которой есть свой маленький кремль с храмами, а вдоль стен кремля прилепились ларьки, палатки, ремонтные мастерские. Древние церкви рассыпались по городу и золотыми шпилями колоколен устремились в небо.
Малопримечательный провинциальный городок, но, как и в больших городах, здесь тоже жизнь кипит, процветает, нищенствует, горланит по ночам в подворотнях, зубрит уроки, справляет свадьбы в стеклянных, ещё советской постройки кафе.
Новые дома не строят, летом рыбачат на лодке, зимой — в лунках. Город-то город, но сады и огороды по окраине почти у всех: свои огурчики, помидорчики, капустка и прочие гордые радости, но единственный рынок в Светлогорске хвастается не привычными родными овощами, а исключительно заморскими фруктами.
Особенно оживлённо кипит жизнь на железнодорожной станции… нет, пожалуй, всё же — вокзале, ведь там есть и зал ожидания, буфет с мутно-стеклянной витриной, осаждаемой мухами, за которой тоскуют бутерброды с зеленоватой ливерной колбасой («собачья радость») и высохшим лепестком сыра. На полках красуются жгучая «Кола», «скипидарная» «Фанта», болотная «Спрайт», заменившие любимые когда-то «Тархун», «Байкал», «Буратино» и другую натуральную вкуснятину.
Светлогорск сохранил историческую самобытность настолько, что поменялся ролями со столицей: теперь не провинциалы ездят в Москву за колбасой, а москвичи — за притягательной стариной.
Природа наградила Светлогорск просторной рекой, в которой покачиваются облака и лодки; плавно скатываются к реке с холма сады-огороды; овражки, где летними вечерами приглушённо надрываются гармонь и тонкая рябина, мечтающая перебраться к дубу.
В Светлогорске сохранилась удивительная редкость: город — в городе, на высоком холме, с одним-единственным общим двором, плотно загороженным сараями. Десятка полтора одноэтажных деревянных домов скомпоновались ещё в позапрошлом веке в форме каре.
Единственный въезд-выезд — грунтовая дорога, обросшая колею лопухом, подорожником и борщевиком, скатывается с холма к Светлогорску, потому и прозвали светлогорцы этот независимый квартал — Высоким двором.
Двор крепко вытоптан — твёрже асфальта, с пучками упрямо прорастающей травы и кустиков аптечной ромашки. У каждого дома крыльцо со ступенями, крашеными перилами. Посреди двора устроили ребятне, как положено, песочницу для куличиков; для сушки белья вбили столбики с протянутыми верёвками. Простыни, возомнившие себя лебедями, хлопают на ветру, как олимпийские стяги.
Народ в Высоком дворе разный, но ссорятся редко, живут дружной коммуналкой, хотя у каждого свой дом с сараем. Часто к Зипунихе, «юной пенсионерке», бегают бабы — погадать. Её колдовствам верят, потому что всё, как предскажет, сбывается, кроме денежного прибытку, потому что «деньги от беса». Вообще-то она Зинка, но прозвище к ней прилипло напрочь: всегда она, мерзлячка, кутается в мужнин зипун.
Подружка её, Верка, уже не верит в счастливую любовь, потому как их любовь с мужем Сашкой сгинула, гружённая тремя детьми, коммунальными расходами, пивком по пятницам, а по выходным — крепким застольем с дружками во дворе, за столом, отполированным локтями, домино и картами.
По вечерам в выходные, в разгар мужицких споров, когда под звон стаканов прогнозировали судьбу страны, придя к решению, что «житья от Америки не стало», — в такой ответственный момент из окон грозно орали жёны, совестя мужей:
— Ну что, окаянный?! Все зенки заложил?! А ну шасть домой, хорош скамейки топтать задом! Дел полно дома, а он, вишь… А ну!!
Каждому во что-нибудь верится. Иван Дрыгалов, например, что его заначки-чекушки исчезают от кривого взгляда жены Антонины, старой ворчуньи, хотя ей едва полтинник стукнул. Спрячет Иван заначку, сердцу дорогую, в сапог в скрипучем шкафу или за притолок, — найдёт, зараза, только взглядом поведёт да углы обнюхает, ведьма.
Во дворе в хорошую погоду собираются вместе, двор-то большой: малышня сопливая куличики лепит, юношество сетку волейбольную растянет — и ну скакать с мячом. Постарше молодёжь — кто в рукав тайком сигаретку потянет, прячась от мамаши, кто с книжкой в тенёк забредёт.
А старикам хорошо на солнышке греться да обсудить здоровье. Женщины, конечно, уже с утра парят, жарят, трясут коврики, гремят кастрюлями, готовят «для живоглотов» борщи, валяют котлеты, швыряют рыбку на сковороду, в шипящее подсолнечное масло, следом луком накроют. Всё смелют рты ненасытные!
Словом, хорошо жилось. Так, мелкие приключения, наподобие кражи клубники с подоконника: пробежит мимо малец, да и стащит горсть. Или, например, котёнка кто кому подбросит, но не беда: по масти Натаха-молодуха сразу определила родословную, да и бегом бежать к Варьке:
— Опять, Варька, мне кутьку подбросила?! Да скоко можно??
Но Варька-блондинка, с крупными бигуди, с глубоким аппетитным ситцевым декольте, умеет постоять за честь своего кота Кузи:
— А ты видала? Докажешь?
— Да такие чернявенькие котки только от твоего Кузьки взрастают!
Но мелкая вздорность затихает быстро, ссориться невыгодно: новостей слишком много, обсудить их надо, потому Варька, утирая руки об фартук, шепчет на ухо подружке:
— Ладно, будет, слушай сюда… — и в ухо Натахе: бу-бу-бу, ничего не слыхать, да вдруг как хлопнут себя по ляжкам, да взорвутся обе хохотом, по причине, только им двоим понятным, да косятся в сторону окошек вдовца Игоря, что накануне, явно под хмельком, вернулся из Нижнего города «с подручкой» с дамой.
— Ладно, Варька, пойду молока, что ли, дам чернявенькому. Блохи-то у него есть?
Варька умно не расслышала, крутанулась на пятках с крыльца в дом — по хозяйству.
Баньку сообща соорудили. Досок навезли, кирпичей раздобыли, трубу вывели, шаек накидали, веников берёзовых. Банька получилась отменная, с окошками, крашенными белилами, да всё равно юноши неугомонные дырочки-то провертели в стекле: здоровый инстинкт сильнее приличий. Да особенно подглядывать-то не за кем: мощные раздавшиеся телеса Зипунихи или тощий зад старушки Григорьевны отпугивали молодёжь, не внушая эстетического наслаждения… А молодицы окошки-то занавешивали тряпицами изнутри, слышно только, как визжат, обливаясь из ушата.
Словом, все про всех ведают. И кто народился, и у кого праздник или наоборот, и кто двоешник, а кто уже и студент; кто чего притащил из Нижнего города, кто ковёр новый повесил, у кого курица снеслась или кастрюля прохудилась…
Все на виду, всё про всех знают.
Кроме одного странного старика.
У него, конечно, паспортное имя было, но все кликали его прозвищем — «Рамео». Вообще-то, если по-писаному, он, конечно, Ромео, но дело-то не в писанине, просто никто не знал или забыл, по какой причине прозвище такое у него.
Живёт сухонький Рамео так давно, что даже Григорьиха, которой недавно стукнуло восемьдесят, уже его помнила, будучи дитём. Никто не знал, откуда Рамео взялся-появился, родом откуда. Но было что-то в его морщинистом, старчески белом лице, в серых и будто прозрачных глазах, как весенние лужицы, — было что-то таинственное, святость какая.
Малышня обычно боится стариков, скучно им с ними или страшно, а с чуднЫм Рамео — нет. Он всегда в кармане пальтишка держит карамельку, сушечку, а голуби вокруг него вьются — ну только на голову не садятся! Кто мимо пробегает — уважительно старости поклон, кто приветик, а кто семечек из горсти отсыплет. Смеётся беззвучно Рамео: грызть-то чем? Но вслух хрипло поблагодарит спасибом.
Никто не считал его юродивым, но загадочным, странным: горькую не заливал, никого не поучал, ни над кем не подшучивал, ни на кого палкой не замахивал — сидит мирно на лавочке у своего крыльца и слабенько улыбается то ли солнышку, то ли людям, то ли шумным воробьям, то ли мыслям своим — непонятно.
Зипуниха Верке шепнёт, вздохнув:
— Мы-то ещё какими будем в его-то годы…
— Ну да… Он добрый. Недавно моему Мишке, внучку, голубка бумажного соорудил.
— А знаешь, Наташка чего сказывала?
— Это сергеевская дочка?
— Ну да. Говорит, поднялась я с Нижнего-то города, иду, веточкой майской обмахиваюсь, поровнялась с Рамео, домишко-то его крайний, у дороги, так вот, говорит, лепесток розовый оторвался от яблоневой цветущей веточки — да прямо на лицо ему, и Рамео так улыбнулся сладко, что Наташке стало жаль его. Сорвала она ему всю веточку, так он вдыхает цветочки, жмурится… Чудной всё же.
Ночью Рамео выходил во двор, от бессонницы ли спрятаться или на воздухе лучше думается… Никто его не видит, и он, как волчара старый, неотрывно смотрит на Луну, будто ждёт от неё ответа, только что не воет. В любую погоду выходил на лавочку, хоть в дождь, хоть в стужу.
Однажды Василий-работяга с ночной смены возвращался домой, увидел Рамео, как всегда, на скамеечке, в пальтишке, в калошах, в шарфике. Ночь глубокая, темно, фонарей же нет, но невидимкой мимо не пройдёшь.
— Ты чего, Рамео, не спится что ли? Чего тут высиживаешь?
И неожиданно Рамео разговорился, языком-то каким чуднЫм, как в книжке. Будто потянуло Рамео пооткровенничать, накипело, что ли.
— Васенька, милый, ты смотри, ночь-то какая воздушная!
Тот подсел на лавочку к Рамео, уважил послушать, хотя так тянуло выспаться, да перед сном квасу напиться, да под бочок к горячей жене Маринке…
— Воздушная? — удивился.
— Воздушная, нежная, тёплая, как маменькина шаль.
Вася подумал: не свихнулся ли старик? «Маменька»… Из какого же ты века, Рамео?
— Васенька, ты заметил, что сегодняшняя ночь на другую непохожа, это как люди, и у каждой ночи свой запах, своя тишина, даже Луна каждый раз разная, правда, всегда печальная, то жёлтая, как пятак, то белая, как сметанка.
Вася молчит-слушает, дивится.
— Сейчас бы дождик, Васенька, дождь я люблю, под него хорошо думается, дышится, вспоминается. И капли звонкие не мешают, а весело тренькают по крыше, по подоконнику, это же жизнь, Васенька. Хотя от дождика спрятаться можно, а вот от себя — нет.
Всё больше удивляется Василий речи Рамео, печаль от него непонятная. Ну точно — старик не от мира сего. Жалко его, тревожно со стариком. Бередит что-то в душе.
— Ну ладно, Рамео, ты извини, я после смены. Ты посиди-подыши чуток, авось сон-то и придёт. Пока.
— Иди, милый. А я дождь послушаю: ведь капли, как ноты, разные — звонкие и глухие, сильные и слабые. Поют о жизни.
Пожал плечами Васенька, да и пробежкой наискосок по двору — к квасу, к Маринке.

Всю ночь просидел Рамео на скамейке под крышей крыльца, прислонившись спиной к стене домишка своего. И вот, вначале нежно, шурша по листьям тополей, а потом неистово ливанул дождь, который он так любил. Разулыбался Рамео, выставил ладонь под струю дождя, умыл лицо…

…Таким слабо улыбающимся увидела его ранним утром издалека Нинка-банкирша (в сбербанке работает), модница, на каблуках, с грудью, остро выпирающей платье, лохматая, рыжая, как дворовый пёс Тарзан.
Ещё нежарко, на работу надо торопиться, пока-то в Нижний город добежишь, а там ещё автобус.
Завидела босую Наташку-молодуху на её крыльце, в розовой ночнушке, та руки растянула в стороны, потягивается, крепко зевает, на солнце щурится.
— Эгей, Наташка, чо бесстыдствуешь заголясь? — и сама же смеётся.
— Привет, Нинка. А кому видать-то? Все свои. Да и дрыхнут ещё. А солнышко-то как пригревает, надо же.
— Ну так лето.
— Ты хоть Рамео постеснялась бы…
— А чо, он прелестей наших не видал, что ли! Пусть любуется, а вдруг напоследок!!
И давай хохотать — и от собственной глупости, и просто так, от крепкой молодости.
— Наташ, глянь, Рамео твои телеса не волнуют, сидит не шевелится.
— А чо ему, Нин, волноваться-то? Он своё давно отволновал!
Но Нинка, встревоженная неподвижностью позы Рамео, двинулась у нему, оставив Наташку на крыльце зевать. Та облокотилась на поручни крылечка, волосы с шеи откидывает, приглаживает. И вдруг услышала вскрик Нинки:
— Наташ, поди сюда! Ой, беда, кажется…
Наташка, крика испугавшись, вскочила в шлёпки, побежала к Нине.
На скамейке, прислонившись к стене, расслабленно полулежал Рамео, со слабой улыбкой, голова набок, под полузакрытыми веками угадывался мутный взгляд в никуда, ни во что — чужой, страшный взгляд смерти. Уроненные руки как плети…
— Ой мамочки!.. — теперь уже вскрикнула Наташка, содрогаясь от вида смерти и страха.
Жизнь так прекрасна! Как он посмел умереть и испортить такое прекрасное утро!
Обе бросились по домам — народ созывать, беду на всех делить.
Иван Дрыгалов, услышав весть, захромал за Антониной так быстро, будто смерть передумает и возвернёт человека. Наташка уже накинула халат, будила всех оголтелым криком, и народ постепенно собрался у крылечка Рамео.
Стоят. Молчат. Да и что говорить?! Игорь-вдовец нарушил молчание:
— Ну что… «Скорую» надо вызвать.
— И милицию.
— Бедолага…
— Эх, все там будем… — и всё в таком роде.
Григорьевна, крепко прижившаяся на этом свете, всплакнула, ознобясь подумала: «И мне небось скоро уж…» И сухонькой ручкой по щёчкам морщинистым растёрла бусинки-слезинки.
Зипуниха расстроилась: к Рамео так привыкли все, ну как к размашистому тополю во дворе, как же теперь-то без него? Варька, в суматохе забыв раскрутить бигуди, честно испугалась за себя — ведь всех т а к о й к о н е ц ждёт, не хочется думать про т а к о е. Оглянулась на свой дом: котяра Кузя лапкой моет чёрную мордочку, трёт за ушком, горбато выгибает дугой спину. Воробьи шумно что-то не поделили, голуби, растопыривая крылья, боролись за горбушку — жизнь вокруг! А тут — пожалуйста, беда…
Настроение утреннее упало, но всё-таки все жалели Рамео, добрый был, честный. Да вроде как реликвия их двора. И вот тут только и взвыли женские голоса; нажалев себя, вспомнили и о жалости к Рамео.

…«Скорая» увезла Рамео, в дом его входить никто не решался, решили, что родственникам надо сообщить, а где их искать-то? И есть ли они вообще? Сколько он жил здесь, никто к нему не приезжал, не приходил, только свои: кто поговорить о чём, кто за утешением или мудрым советом, ну почтальон с пенсией.
Ну ладно. Определили «комиссию» — обследовать дом Рамео, чтобы изыскать ценности да припрятать для родни, если таковая отыщется. Наташка с Варей, Зипуниха, Максим — ему доверяли, потому что он всегда долги отдавал. Надо, пока милиция не опечатала квартиру, покопаться в вещах да приберечь для родственников.

…Вошли. Молча, оглядываются, осматривают, удивляются: и сам Рамео был скромный, так и в домишке его всё невероятно просто, нет ничего, на что б глаза завидуще загляделись: кроме фикуса, никакого богатства.
Максим к книжкам подошёл: чуднЫе, много не по-нашему, не по-русски, писано. А и по-русски по названию не поймёшь: про что книжка-то? Все старые, мудрёные. Но не пыльные, видать, хозяин к ним часто прикладывался. Не про любовь, а всё мудрёное чтой-то. Максим, конечно, не без образования, но такое читать ни в жизнь бы не стал: чем наука эстетика в жизни пригодится? Но книжки такие уважение к Рамео вызывают.
— Тёть Зин, нашли что-нибудь? — поинтересовался Максим у Зипунихи, та по шкафу «прошлась», перебирая одежду на вешалках. Собственно, одежда — это громко сказано: пиджаков пара, один, чёрный, совсем не ношенный, старомодный, с длинными полами, такие мужики не носят давно; костюм тёмно-синий в серебристую полоску — никогда его Рамео не надевал; рубашки… ох ты, чистый шёлк, не ситец, не полотно, а батист белоснежный! В пакеты упакованы, от пыли, значит. А платочков-то носовых — кучка, все чистые.
Внизу в шкафу — пара ботинок, чищенных, как на свадьбу. Раньше такие называли «мужские туфли», Зипуниха помнит. Одна пара даже с пряжкой серебристой.
— Ага! — вскрикнула Варя-блондинка, откинув пышные волосы со лба, — ага, вот, кажется, что-то интересное.
Все перестали шмонать, кинулись к Варе, глядь: коробка большая, железная, невиданная, с плотно прилегающей крышкой и позолоченной застёжкой.
— Ну открывай, что ли, Варь…
Открыли — а внутри на крышке девушка нарисована, кукольно-красивая, губки земляничные бантиком, кудряшки светлые, платьице розовое с кружевами, декольте смелое. И надпись: «Конфекты для милых дамъ, поправки здоровья и для наверного настроения. Только у кондитера господина Гусыкина. Къ вашимъ услугамъ».
— О господи, сколько ж этой коробке лет-то? И на что она Рамео-то?
— И как сохранилась-то хорошо!
— Дак железо, что ему сделается?
— А что в коробке-то? Варь, открой.
В коробке лежали пожелтевшие от времени письма, перетянутые тонкой шелковой ниткой, потёртые почтовые конверты с фиолетовыми штемпелями, на которых уже не разобрать, кому и от кого.
— Гляньте, письма.
— Ну-ка, дай. Это чьи же?
— Дак чьи, Рамео, конечно.
— Ну в смысле от кого?
— Ну как узнать-то? Разве что прочесть?
— Да вроде нехорошо это, — засомневалась Зипуниха, — чужое-то читать.
— Да кому от этого плохо-то будет? Хозяину-то уж всё равно. Да и про что там, интересно всё-таки. Гляньте, и открытки есть. Теперь такие уже не делают.
— А пошли на улицу, там и прочтём.

…У большого стола на лавках собрался народ, кому места не хватило, тот со своим табуретом пришёл. Все расселись, всем хочется знать: что за письма такие остались после Рамео?
— Леночка, подь сюда, ты чтица будешь. Громко читай, чтоб всем слышно было. Давай, умница.
Леночка-школьница уселась важно на скамью, юбку ладонью погладила, волнуясь от общественного поручения. Ей подали письма, открытки:
— Ты только, Леночка, с выражением читай, как в школе.
Леночка развернула, что попалось:

«Здравствуй навеки, душа моя Александр!
У нас уже отцвела сирень, цветут ландыши, аромат их волнует сердце, тревожит память: помнишь?.. помнишь? Наш с тобой любимый яблоневый сад с песчаными дорожками, усыпанными бело-розовыми лепестками отцветающих яблонь! Под кроной такой яблони сколько горячих слов мы сказали друг другу и с тех пор бережём нашу любовь и сердечную клятву, правда, милый!»

— Леночка, ты чего остановилась? Давай дальше: красиво-то как…

«Милая, милая сердцу моему, дорогая и бесценная Катенька!
Очень беспокоюсь, если долго не пишешь! Сердце моё к тебе, лучик мой, тянется, и боюсь, и тревожусь: почему так долго нет ответа?
Всё ли у вас дома в порядке устроено? Благодетельствуй горничной своей Лизе, барышне благопорядочной, к тому же нам обоим необходимо быть к ней сердечнее за её преданность, ведь она так много устрОивает для нашей переписки.
Мой батюшка уже отъехал в уездный попечительский городок, устроится сам, выпишет к себе и нас, и вскоре мы с маменькой к нему выедем. Этот отъезд больше напоминает ссылку, но что же делать?
Переписка наша, сердечко моё Катенька, не остановится, но вот видеться — как же мы сможем? Разлука невыносима! Бог даст нам терпения, и будем ждать награды Его!
Твой навеки Александр.

…За столом приутихли. Пригорюнились.
— Это что ж, наш Рамео так писал, что ли?
— Вишь, Александром его кличут. Что вы все заладили: «Рамео» да «Рамео»? Сашка он!
— Нет, Зипуниха, не Сашка. Он Александр, — заспорила Наташка-молодица. — Ни в жизнь я таких красивых слов-то не слыхала, ты, Вань, когда женихался, только конфетами задаривал да лез целоваться, а слов-то таких…
Ванька обиделся:
— А что? Словам-то таким учиться небось нужно? Да где их выучить?
— Леночка, давай дальше.

«Милый бесконечно Александр, душа моя!
Извелась я, твоё лицо, твои умные глаза постоянно передо мною, усмешка ли, нежность ли — всё читается на твоём лице открыто и честно! Как берегу я тот платочек, который ты нежно прикладывал к моим мокрым от слёз глазам — перед предстоящей разлукой!
У нас в семействе всё спокойно, хотя и тревожное пришло время. С продуктами стало труднее, но в подмосковном имении изыскиваются средства для прокормления. Моя младшая шаловливая сестра Оленька неутомимо подолгу сидит за фортепиано, мечтая по-прежнему о консерваторском образовании. Маменька грустит чаще, чем обычно… Есть тому причины, но признаюсь честно, милый Александр, домашние заботы не так обременительны, как печаль в моём сердце из-за разлуки нашей.
Каждый вечер хожу в наш сад, а по ночам смотрю на Луну, её лик, как и мой, печальный. Если и ты на неё посмотришь — мы будто взглянем друг на друга!
С обожанием — навсегда твоя Катя».

«Разлюбезная, милая, родная моя Катя!
Простодушные слобожане относятся к нам благосклонно, весьма даже почтительно, и люди они сами весьма благодушные, сочувствуют семейству нашему. Схожусь дружбою с горожанами, особливо с юношеством, к размышлениям пригодным.
Маменька часто сидит в своём любимом кресле, укутавшись воздушной нежной тёплой шалью, задумавшись и размышляя о чём-то. Я взволнован её поведением: слишком часто молчит, а спросить ежели, то на всё один ответ: «Ничего, ничего, голубчик», — и подставит лоб для поцелуя.
Ах, Катенька! Как был бы я счастлив объявить маменьке и папеньке о нашем с тобой счастье — любить друг друга, жить в благоденствии одним семейством, почитать родителей, трудиться на благо семьи и будущего… Но есть ли оно у нас с тобой — будущее?
Храню нашу тайну и наш согласный обет верности. Жду с нетерпением известий, отпиши, хотя бы с нАрочныи,что случилось с кузиной? Как она? Здорова ли наконец?
Целую нежно твои губы, пальчики, твои упругие щёчки…(прости мне вольность, это от тоски по тебе, любовь моя!

P.S. Не кузина ли твоя, знающая нашу тайну, дала мне в забаву прозвище — Ромео?! Имел неосторожность проговориться об такой шутке гимназисту-соседу, об университете, как и я, помышляющем.
Однако мы с матушкой опасаемся выселения из и так скромного нашего жилища — на окраину городка Светлогорска, подалее от назойливых глаз «чёрной» публики… Но не тревожься, родная, почта исправно существует.
Твой навеки вечные Александр».


…Долгое молчание.
— А я знаю, что такое P.S. Это дополнение к тексту, нам учителка говорила. Его всегда в конце пишут.
— До конца-то ещё долго, всё не перечитать, — хрипло, словно поперхнувшись, произнёс Игорь.
— Леночка, давай почитай ещё, это ж как песня… Это ж даже не письма… Так теперь мужики не умеют, — ссутулилась Варька, искоса взглянув на Ваню. — Читай, Ленок.
— А вот открытка, коротенькая:

«Мой милый. Желаю, чтобы к будущему году всё решилось и мы были вместе. Днём и ночью плачу — не могу без тебя! Возрадуюсь, только когда увижу тебя, лик твой приятственный светлый, речам твоим не наслушаюсь.
Твоя навек Катя».


«Здравствуй навсегда, сердце моё Катя!
Состояние семейства нашего ухудшается… Но не хочу расстроивать тебя. В небольшом живописном городке, где я обитаю и молюсь за тебя, уже неспокойно, отношение к семейству нашему переменилось, как с сословию не низкому. Но встречаются и люди отзывчивые, с сердцем.
Страдаю я от того, что книг не хватает мне явно, довольствуюсь тем, что привёз с собой. Возможна ли оказия? Хотя бы с десяток… Здесь не достать из философии ничего, а об Сенеке и не слышали…
У нас бывают, нечасто, гости, чаепитие, фортепиано, танцовать не с кем, да и не хочется — только с тобой. Да и не ко времени танцы — всё же беспокойно в городке, тревожно.
На базаре и в лавках всё пусто, держимся скромными запасами и надеждой. Маменька хворает, но любезный доктор, вошедший в дружбу с нашим семейством, денег не берёт, но от чая настоящего не откажется, и Мария услужливо наливает ему большую чашку чаю и вприкуску сахарин или дешёвые конфекты. Ты бы видела, Катюша, как смешно топорщит он усами, чмокая чай из кружки!! Он забавен и мил.
Милая, тысячу раз милая Катя! Какое это счастье — обожать тебя!
Твой верный навеки Александр («Ромео»!)».

… Всё, хватит, — Иван Дрыгалов, сидя на лавке, обхватил голову руками.
Сидели молча. Григорьевна, покачивая седой головой, первая прервала молчание:
— Так что ж он так и жил тут всю жизнь? Век здесь пробыл, а мы и не знали ничего, а где ж его ненаглядная-то? Делась-то куда? Может, там есть ещё чего про это?
— Бабуля, может, и есть, да какая теперь разница?
— Как какая? Недосказанность завсегда покою не даёт. Чем окончилась любовь-то такая неземная?
— Да вот как раз и земная! — в сердцах, неожиданно криком заперечила Наташка, — вот как раз так-то и надо… любить-то…
— Леночка, ты поищи там, в коробке-то, что-нибудь ещё, а?
Леночка переворошила:
— А вот ещё… Какая-то Лиза…
— Ну читай!

«Здравствуйте навеки барин Александр! Пишу к вам в последний разок, силов про это говорить нету, не токмо писать. Вам конечно не забыться, не утешиться от горя такого, но и мне тяжко. Бедненькая наша Катерина видит оттуда, сверху, страдания ваши, Бог прибрал её безвременно, но на то Его воля, а нам смириться надо, молиться за её душу и плакать неутешно. Покоритесь и вы барин. Переписку вашу сердешную с нарочным отправляем.
За сим прощевайте навсегда. Лиза».


…Малопримечательный городок, в котором вряд ли могут произойти небывалые события. И всё-таки как и в больших городах, и здесь жизнь кипит, процветает, нищенствует, горланит по ночам в подворотнях, зубрит уроки, справляет свадьбы в стеклянных, ещё советской постройки кафе…
Cвидетельство о публикации 610558 © Ирина Голубева 14.09.21 18:55