• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр:
Форма: Сборник

Июль-август 2021

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
***
Помилуй мя, Господи,
Господи, помилуй мя.
Исцели мя, Господи,
яко смятошася кости моя.
На хайвее в Бостоне —
ночью ли, среди бела ли дня;
на больничной простыне
Господи,
помилуй мя.
Обратися, Господи,
избави душу мою.
Не спрашивай, просто ли
мне и в этом краю.
Птица над болотами —
белое над чёрным крыло:
я поверил: "Вот оно!",
и душа смятеся зело.
В океане парусники
все как есмь,
возвышенные.
Господи,
да не яростию
Твоею обличиши мене.
Звёзды в небе оспинами:
добрая, дурная ли весть?
Помилуй мя, Господи,
яко я немощен есмь.

***
Страх — вполне себе уважительная причина,
если это страх за себя, за близких и за далёких.
— Доброе утро, сэр, — говорит мой сосед и садится в машину.
— Доброе утро, сэр, — отвечаю ему,
и беру из машины двухтомник Блока.
Утро сегодня правильное. Всё на месте.
Фургон ближайшей молочной фермы
разворачивается на парковке;
он уходит куда-то в вечность — и думаешь:
есть ли
где-то ещё у него доставки и остановки?
Слишком рано для почты. Пахнет спеющим помидором;
за ужом, уползающим из-под ноги, трава серебрится;
и что-то неясное, но большое нестройным хором
репетируют птицы.
Смотрю на то, как медленно меняют цвет георгины:
от ярко красного до пунцового: видимо, им как и мне одиноко.
— Доброе утро, сэр, — говорит другой сосед и садится в машину.
— Доброе утро, сэр, — отвечаю ему,
и листаю Блока.
Эти книги достались мне в самый последний день распродажи:
магазин закрывается — больше не будет встреч и весёлых чтений.
А ведь там остались не только наши дыхания, но и даже
дыхания тех, кто уже превратился в тени.
Видимо, жизнь — уползающий уж,
уходящая в вечность машина,
утренняя печаль георгинов — таких же как я одиноких;
ну и, наверное, страх — вполне себе уважительная причина
если это страх за себя,
за близких
и за далёких.


***
Есть ли разница: пойман с поличным,
или, струсив, явился с повинной?
Снова ночь на парковке больничной,
снова блёклой луны половина.
Мы теперь поменялись ролями
с поднимавшими нас стариками,
и ночные парковки — полями —
расстелились в ответ перед нами.

Мы, наверно, друг друга не вспомним,
не узнаем, не вспомним друг друга;
кто тебе я, сосед мой: ты кто́ мне
посреди освещённого круга?
Посреди суеты хаотичной
где твоя оказалась машина
на парковке ночной, на больничной —
здесь, с моей; мы с тобой заедино.

За стеной, среди лифтов и лестниц
всё палаты, палаты, палаты.
Над парковкой бесчинствует месяц
будто в чём-то мы все виноваты.
Здесь застигнуты в разных машинах —
до оттенка похожи, до дрожи.
Пронеси этот кофе паршивый
мимо нас. Пронеси, если можешь.

***
В нашем раю не растут яблоки,
бог с бородой не сидит на облаке,
нет сообщений ни в личке, ни в паблике,
дьявол не ходит в змеином облике.
Значит и здесь ни тоски, ни радости:
солнце являет восточные слабости -
прямо за грядкой, в траве, без надобности,
не согревая, огнём роса блестит.

В нашем раю - удивительно пусто:
ни мудрецов с бородами, ни идолов -
даже болтливый старик Заратустра
сло́ва бы здесь из себя не выдавил.
Вот стебелёк пригибается слабенький
клевера, мимо бегущего краем.
Если бы в нашем раю были яблоки,
был бы он самым потерянным раем.

***
— Где-то дерево плачет, —
Ты знаешь значение слов,
ты умеешь услышать не так как другие — иначе;
ты смолу вытираешь со дланей своих и перстов
вдоль индиго джинсового: дерево, дерево плачет.

Я прижился в придуманном сне. Я основу основ
осознал в бесконечной своей темноте: отлучённый, незрячий;
упокоясь главою средь дланей твоих и перстов,
я пытался услышать, как ты: где-то дерево плачет.
Это плач ни о ком — или плач обо всех, кто готов
ничего не просить никогда,
только редкие ждать передачи
с сургучовой печатью, где дланей твоих и перстов
смоляные густые следы: это дерево плачет.

Вдоль индиго джинсового, мимо дорог и мостов
ты однажды, наверное, снова сроднишься с удачей,
и гранита коснёшься — и дланей твоих и перстов
я узнаю тепло; и услышу, как дерево плачет.

***
О том, что, вроде бы, ничей,
но — приглядишься — чей-то, чей-то —
опять заладил книгочей:
не пересох ещё ручей-то.
Певица хмурых городов
несёт в авоське стеклотару;
мудрец в который раз готов
сказать, что осень — это старость.
На туристический буклет
бросает рифмы поэтесса.
Какой-то грушинский поэт
поёт, но голосом Бернеса.
Строитель храмов строит Храм,
Голгофу помянув понуро.
Поёт романтик всем ветрам
о том, как хороша Лаура.
И мастер тешится мечтой
о жемчугах средь перламутра.
...Всё это, в общем-то, ничто
на фоне солнечного утра.

***
Утром дождь прекратился неистовый,
и вовсю зачудили сверчки;
под опавшими мокрыми листьями
подорожников поздних клочки.
День —
покрытым кувшинками прудиком —
заискрился, пробился едва —
и почудились снова откуда-то
укрупнённые ритмом слова.

Как же трудно не строить привычную
аллегорию: осень, уход —
и гортанному, горькому — птичьему
языку
не искать перевод.
Как же трудно (дыхание частое:
будто пропасть, а ты — на краю) —
не поверить в своё соучастие,
в сопричастность не верить свою.
Cвидетельство о публикации 610064 © Игорь Джерри Курас 05.09.21 04:12

Комментарии к произведению 1 (0)

Всегда хорошо приходить и читать вас