• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

И эта удивительная скрипка

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
(отрывки из поэмы "Батов скрипичный мастер")

"Когда поживут мои скрипки столько лет, сколько старинные итальянские, то, может быть, поровняются с ними..."
Иван Андреевич Батов.

Мальчишка слушал звуки горевшей печи.
Огонь сжирал поленья бросовых пород.
Про балалайки не было речи,
но ответит плачами народ.

А мальчик бредил виолончелью.
Хозяин граф учил найти в моментент
"Амати" с той же целью,
а Ваня Батов ладил инструмент.
  
   И эта удивительная скрипка
   с резьбою завитка замысловатого
   сработана от деки и до грифа -
   на русском верстаке Ивана Батова.
  

  
Иван Андреевич Батов (1767-1841)

Он ладил их не хуже заграничных, 
   отнюдь не в подражание диковинкам.
   И отзвук славных дел его скрипичных
   летел по свету в инструменте новеньком.
  
   Без музыкантов были невозможны
   ни графский дом, ни двор великокняжеский.
   Детей крестьянских отсылал вельможа
   постичь ученья радости и тяжести.
  
  
Был в три струны тот инструмент щипковый.
   При старой домре выглядел новинкою,
   а заиграв, сбивал с души оковы,
   задорной в сердце проникал искринкою.
  
   Среди людей не делал он различий,
   ровнял и прокурора, и виновника.
   Зов балалайки - праздничный обычай,
   способный примирить врага и кровника.
  
  
  
   А мастер в рощах не рубил деревьев -
   ни бука или тополя, ни ясеня.
   Скупал полотна от калиток древних,
   перила, парапеты и балясины.
  
   Для музыканта балалайку князя 
   он выкроил из всей наличной данности:
   не из берёзы, кедра или вяза -
   из гробовой доски столетней давности.
  
   Еловая доска остекленела,
   пропитанная в склепе минералами.
   Иссохшая, как колокол звенела,
   производя восторг меж генералами.
  
Один из них был генерал-аншефом.
   В его особняке неделю каждую
   давали бал с обедом иль фуршетом
   для всех, томимых русской пляски жаждою.
  
  
   Давно уже приметил мастер Батов,
   что голос в чурке сразу не рождается.
   А если ёлка дискантом чревата,
   то в кедре - ключ басовый пробуждается.
  
   Нередко он столичным антикварам
   вновь возвращал шедевры именитыми,
   певучими под чистым лаком ярым,
   а принимал обломками разбитыми.
  
   Один приехал, чтобы лишь похвастать
   лирическим сопрано, скрытым декою.
   А Батов подзадорил: "Неплоха стать,
   но я тебе такую же скумекаю".
  
   Гость возразил: "Не выдержишь пари ты.
   В волшебном тембре - горный дух Сицилии.
   Удастся всё : и цвет, и габариты,
   но в голосе откроется бессилие".
  
   Пари легло на чистый лист бумажный.
   Под сделкой расписался сам нотариус.
   При этом мастер вёл себя отважно,
   а оппонент крутил на потной харе ус.
  
   Но вот прошли условленные сроки,
   и собрались коллеги антикваровы
   извлечь из спора для себя уроки,
   вкусить чужой победы пунш нектаровый.
  
Нотариус откинул покрывало,
   и скрипки обнажились перед взорами:
   как будто отражение стояло
   одно в другом - с такими же узорами.
  
   Не медля, приглашeнный итальянец
   исполнил, не вдаваясь в комментарии,
   один и тот же всем знакомый танец
   и для сопрано оперные арии.
  
   Бесстрастный клерк раздал гостям конверты.
   Во-внутрь участники вложили мнения.
   Конверты пересчитаны, разверзты
   и решено: "Прав Батов, вне сомнения!"
  
   Молва о нeм распространяла вести,
   и валом шло с заказами купечество,
   но Шереметев торгашей и бестий
   воспринимал как боль и скорбь Отечества.
  
   Из дуба мастер вырезал шкатулку,
   обил еe внутри червлёным бархатом,
   и скрипку уложив, - по переулку
   понёс в чертог, чтоб подарить монарху там.
  
   Встречал его в приёмной император.
   Он тронул струны лёгким косновением
   и провожал он мастера, как брата -
   сердечным и простым благословением.
  
   И сохранив приветливо улыбку,
   он самолично наставлял бухгалтера:
   "Две тысячи рублей - но не за скрипку,
   а в поддержанье русского характера!".
  
   Граф поощрял заказы музыкантов,
   давал на них своe соизволение,
   и то, как выполнял работу Батов,
   клиентов повергало в изумление.
  
   Трудился он без меркантильной цели,
   весь поглощён божественным звучанием.
   Полгода ставил тембр виолончели -
   на грани между крахом и отчаяньем.
  
   Была она, как женщина, фигурна,
   а запоeт - душа полна сиренями.
   Услыша, даже царь сказал: "Недурно!" -
   Как Одиссей заслушался сиренами.
  
   А музыкант, в чью честь всегда гремели
   в концертных залах бурные овации,
   не видывал такой виолончели
   в гастролях по Германии и Франции.
  
   Другой - на шее орденская лента -
   не знавший в гастролeрах конкуренции,
   не повстречал такого инструмента
   в поездках по Италии и Греции.
  
   Похоже, страсть в душе его вскипела,
   и лишь могила выправит горбатого:
   он отдавал свой итальянский "челло"
   в обмен на чудо крепостного Батова.
  
   Спор с претендентом - яростен и жарок,
   но мастер не поддался искушению.
   "Преподнесу хозяину в подарок! "-
   Он принял соломоново решение.
  
   Царь Соломон слыл в древности мудрейшим:
   он чуял суть, взращeнную причинами,
   знал, кто и отчего бывает грешен
   и розыск днeм не освещал лучинами.
  
   А жизнь текла от века по спирали,
   и в петербургском доме Шереметевых
   былые поколения ветшали,
   а молодые свой триумф отметили.
  
   Один из новых - Шереметев Дмитрий
   имел по счастью голову толковую.
   Не раз, расставив ноты на пюпитре,
   подвинчивал колодку он смычковую

   В такой же час, когда свечей огарки
   оплыли в канделябре над пюпитрами,
   граф пьесу завершил крещендо ярким
   и озирал партер зрачками хитрыми.
  
   Служители вошли в концерт достойно,
   неся с собой блестящее и цельное.
   И публика приветствовала, стоя,
   невиданное чудо - виолончельное!
  
   Хотите - верьте или же не верьте,
   а воля Батову была подписана.
   Он двадцать лет ещё прожил до смерти,
   и скрипка с ним была, как Божья Истина.
  
   Он жил в достатке - сам себе хозяин.
   Не верил ни кичливому, ни пошлому.
   Он понимал, что в мире жить нельзя ином
   и сам дивился крепостному прошлому.




Страданье под балалайку.





.
Cвидетельство о публикации 607104 © Девиков Е. И. 05.07.21 07:19