• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

МАРИАМ. Памяти Ираклия Андроникова

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
МАРИАМ
Памяти Ираклия Андроникова

…Незабвенные для Мариам двадцатые–тридцатые годы были не просто её молодостью, но и признанием блеска её таланта балерины, которую счастливы были видеть на своей сцене лучшие столичные театры.
Помимо того что она была красавицей — пышная грива золотистых вьющихся волос, тонкая шея, украшенная изящной золотой цепочкой, стройные ноги, которые обвивала длинная, до полу, в широких складках воздушная юбка, из-под неё видны закруглённые мысочки сафьяновых туфель, густые ресницы, взмахивающие, как крылья бабочки, приветливая улыбка — помимо этого она была умна, скромна, оказывала всем равную благосклонность.
К Мариам тянулись все — и юноши, и девушки, и старики, всем хотелось находиться рядом с нею — нежным солнышком, греющим душу. В её присутствии все становились и добрее, и ласковее, чем, возможно, были на самом деле.
Успехи Мариам в танце учитель признавал беспрекословно ещё в её раннем детстве, ей неоспоримо пророчили большое будущее в балете, а Мариам просто любила балет, бальные танцы, поэтому много репетировала, не чувствуя досадной усталости.
Мариам, грузинка по рождению, любила приятное общество (а другого она, собственно, и не знала), грузинское весёлое застолье с фруктами, бодрящим вином и сладкими наливками, хорошими собеседниками, остроумными тостами.
Она равно любила всех, — сердце Мариам было свободно от однозначной привязанности, она и не готовилась к этому, не ждала, не искала, она — танцевала!
Балет — вот всё, к чему стремилась её душа, выразить в танце свои ощущения, чувства, мысли, — она любила мир, солнце, свет, а мир любил её: чего же больше желать?
Однако Мариам не жила в мире вымышленном, сказочном, она реально осознавала жизнь, видела — но не познала зло: так утренний рассвет растворяет чёрную мглу ночи. Она могла бы и поплакать — но не было причины: домашние, родные предостерегали её от возможных неурядиц, при этом не скрывая их последствий.
Она умела искренне радоваться за друзей и подруг и радостно одобряла чужие успехи, как свои собственные, умела дать совет неудачнику, бодрила, вселяла уверенность — давала силы.
Часто Мариам называли Феей за её удивительные способности помочь, вмешаться в угнетающую ситуацию, но при этом она могла внушить надежду и поверить в её исправление.
Конечно, Мариам не могла не влюбить себя статных юношей, но они не только не решались сделать Мариам горячее, чистое признание, но робели в боязни отказа или опасались растревожить спокойствие любимой своим признанием. Им оставалось лишь довольствоваться возможностью общения с Феей, тайно восхищаться, любоваться ею, привлекая к себе особое внимание умной речью, славным тостом, благородным поступком.
Так и жила Мариам до своего восемнадцатилетия, — до решительного, поворотного дня своей судьбы…
…Дом родителей Мариам, как и все грузинские семьи, славился гостеприимством, соблюдением традиций, обычаев, в том числе уважением старших. Это было правило, которое все соблюдали беспрекословно, тем более в те далёкие, но незабвенные годы.
Поэтому, когда объявили о празднике по случаю дня рождения Мариам, на большой белой с колоннами веранде собралось много родни, друзей и соседей. По грузинским традициям, понятие «семья» включало и близких, и дальних родственников, с которыми поддерживаются тесные и тёплые отношения.
Родители Мариам и она сама встречали гостей и родственников на широких ступенях, где приветствовали друг друга и затем приглашали всех к длинным столам, составленным так, чтобы все участники празднества хорошо видели друг друга. Во главе стола родители, рядом дети, виновница торжества, далее рассаживались родные по старшинству и так же — гости.
Тамадой был Левтер, которому оказали большую честь, признав его талант, превосходный по остроумию и находчивости. Он был опытен, хорошо знал родителей Мариам и всех её сестёр и братьев, бабушку Русико, дедушку Отара. В честь Мариам все подчёркнуто проявляли бережное отношение к её родителям, к старшим членам семьи.
Столы украшены роскошными скатертями с парчовой вышивкой, вазами с живыми цветами и лозой, ломились от блюд и угощений, различных приправ, соусов, зелени и пряностей, фруктов, разнообразные вина в гончарных кувшинах с узкими горлышками. Волшебная сила вина и поток мудрых и весёлых грузинских тостов превращали трапезу в прекрасную песню, открывали сердца, наполняли души добротой и счастьем.
Гости, поздравляя Мариам, восхищались ею, дарили подарки, она же раскраснелась от волнения и почестей, смущаясь, склоняя голову.
В этот особенный день Мариам, как никогда, была хороша: розовое шёлковое приталенное платье картули, обильно украшенное тесьмой и камнями, поверх него длинная юбка, очень широкая, полностью закрывающая ступни. Бархатный чёрный пояс, украшенный вышивкой и бисером, подчёркивал тонкую талию и грацию Мариам. Голову её венчала лечаки — белая вуаль из тюля, и копи — ободок вокруг головы, также вышитый белым бисером.
…Вскоре все расселись за столами — и началось пиршество… Смех, шутки, стихи, зажигательные танцы, музыка…
Никто не предполагал — и возможно ли вообще предполагать будущее? — что в жизнь Мариам ворвётся резко и внезапно буря, которая закружит, подхватит и унесёт на долгие десятилетия, полностью изменив её жизнь и назначит ей судьбу?..


…Реваз и Этери были не просто друзьями, они были больше, чем друзья: в грузинской общине часто бывает так, что друзья, выросшие вместе, становятся братьями, и так же дружат их родители.
Это очень ответственно — быть братьями, они не только дорожат своей братской любовью, но ответственны друг за друга, и если в одной семье случается несчастье, то семья другого спешит на помощь, выручает, как самих себя.
Реваз и Этери были именно такими братьями, одинаково равно почитая родителей друг друга; часто бывало, что братья не по крови, но по скреплению дружбы, по духу, женились на сёстрах друг друга, и тогда они становились «законными» братьями.
Однако ни Ревазу, ни Этери «не повезло»: у обоих не было сестёр, только младшие братья.
У обоих, как и положено, большие семьи, а поскольку в семье помнили, что их прапрадеды были родными по крови, можно было на этом основании считать, что и семьи Реваза и Этери были в далёком, но кровном родстве.
Поэтому братья-одногодки с ранних детских лет вместе помогали отцам и дядьям пасти овец, помогали по хозяйству, были подручными при выпечке хлеба, который выпекали матери в огромных глиняных кувшинах.
Но когда пришло время, Реваз и Этери были вынуждены расстаться, потому что каждый выбрал свой путь: Реваз, музыкально необыкновенно одарённый, прославивший родное село своими способностями, решил посвятить себя музыке, опере. Этери же, страстно любивший музыку и имевший, как большинство грузин, и слух, и голос, решил, однако, посвятить себя литературе, журналистике.
В середине двадцатых годов несложно было поступить в Московский университет; глубокие знания Этери, эрудиция, искромётный ум поражали профессоров, поэтому не только поступить, но и блестяще закончить образование Этери не стоило усилий.
С Ревазом они встречались лишь раз в году, в родном селе, на летних каникулах, обнимались, радовались встрече, замечали друг у друга, как повзрослели, изменились.
На каникулах они заходили в каждый дом, их обнимали и благословляли и бабушки Нино и Русико, дедушки Отар и Джанико, братья и многочисленная родня, — все были рады им, усаживали за стол, работать не давали, только любовались, гордились ими и желали удачи.
Но кончались каникулы, Реваз возвращался в Тбилисо, Этери — в Москву, и снова разлука.
И вот, когда оба закончили учёбу — один в консерватории в Тбилисо, другой в Москве, — Этери пригласил в гости Реваза, посмотреть столицу, посетить выставки, театры и, главное, филармонию, тем более что Реваза пригласил оперный маэстро, наслышанный о таланте тбилисского «соловья».
Этери встретил брата на вокзале, тот нёс несколько обшарпанный на углах чемоданчик и связку книг с нотами — всё имущество…
Они прежде всего заехали к Этери в большую квартиру, где его по-родственному приютил дядюшка Зураб — породистый грузин, полуседой, но с густой шевелюрой, выразительными, умными карими глазами, мягкими манерами, но шумный, непоседливый и несколько глуховатый.
Зураб, в шёлковом синем халате, распахнул объятия дзмао (брату) Этери, никуда не отпускал без чаепития, хотя братья рвались на московские улицы, где вовсю цвела весна, манили ароматом цветущей сирени бульварные и Садовые, сновала суетливо пёстрая публика; весна сияла улыбками девушек, грохот, шум, машины — всё это будоражило молодых бывших студентов, и братья окунулись в московскую суету, набегались за день и устали так, что даже отказались от ужина, чем несказанно расстроили дядюшку Зураба.
Зато следующие дни молодые люди выказали необыкновенный аппетит, да и время было несытное.
Реваз бывал везде, куда просилась душа, и при этом Этери не всегда был рядом. Общительный Реваз быстро завёл в Москве новых друзей — в основном таких же молодых, как и он, ему были рады везде, где бы он ни появлялся.

В Москве в те годы ещё сохранились традиции литературных и музыкальных салонов, где знакомились, строили «прожекты», выстраивались судьбы, и пусть столы не ломились от яств, как в родном селе Реваза и Этери, пусть эти столы были весьма скромны, но главное было в том, что именно на салонных вечерах зарождалось и процветало искусство, где шли горячие диспуты о его предназначении; поэты и художники, чтецы и певцы, студенты и профессора — делились или набирались опыта, знаний, здесь размышляли, спорили, горячились, удивлялись, восхищались или, наоборот, не поощряли, возмущались, даже, случалось, негодовали — но всё только во имя искусства.
Реваз часто звал с собой Этери, но тот готовился к защите диссертации и отказывался, хотя, конечно, неохотно. Увлечённый своей работой, он много занимался в библиотеках, вокруг него было множество людей, однако Этери никого не замечал, полностью погрузившись в науку о литературе.
Пока Этери учился в университете, ему пришлось перестроить многие свои привычки, даже в манере одеваться. В родном селе мужчины носили изящную чоху — длинное приталенное одеяние из шерсти или сукна с полами до колен и широкими, длинными рукавами, стоячим воротником.
Чоха плотно прилегает к талии и выгодно подчеркивает узкую талию и широкие плечи мужчин. Но Этери, студенту университета, пришлось отказаться от чохи, но только не от перанги, нижней рубахи, сшитой из ситца, шёлка или холста.
Конечно, не только рубаха «выдавала» в Этери грузина, но и его внешность, горячая искренность, изящество манер, особенно по отношению к девушкам.
Девушкам нравились его чёрные кудри, тонкая, подчёркнуто мужская фигура — широкие плечи и узкие бёдра, особенно глаза Этери цвета спелой сливы… И всё-таки основное, что нравилось им в юноше помимо мужской грации, скрытой силы, — это его обхождение, умение внимательно слушать, честная, немного наивная откровенность, распахнутая открытая душа.

Однажды вечером Реваз пришёл домой, то есть к дядюшке Зурабу, необычно возбуждённый, раскрасневшийся, на расспросы Этери отвечал невпопад, наконец Этери заставил брата сесть в кресло и объяснить причину своего волнения.
Реваз, опустошив бокал хванчкары, расслабился и рассказал, что сегодня он встретил самое настоящее чудо: девушку необыкновенной красоты, это был вечер, посвящённый знаменитому композитору — признанному живому классику, которого чествовали на его юбилее родные, друзья, знакомые.
В большом зале стоял белый рояль, на котором играл классик так, что слёзы блестели на глазах у этой удивительной девушки, ничего подобного в своей жизни Реваз не видел, он не желает произносить такие пошлые слова, как «влюбился», «очарован», — это пустые слова, недостойные ни чувств самого Реваза, ни этой девушки.
Нельзя даже сказать, что Реваз «влюблён», — этому чувству нет названия, он даже не уверен, земная ли это любовь, потому что этой волшебнице не подходят никакие слова… и Этери должен, обязан её увидеть!
Этери ответил, что это совершенно невозможно, потому что у него через неделю защита диссертации, и у него в голове нет ничего, кроме неё и реферата, что он страшно волнуется, и добавил, что девушкам в его мыслях сейчас нет места, даже самым красивым и очаровательным.
— Этери, ты не видел её! О ней нельзя говорить «очаровательная», «восхитительная»…
— Тем более, — перебил Этери и, приобняв брата, шутливо попросил прощения за эпитеты, недостойные прекрасной незнакомки.
— Это настоящее чудо, Этери! Ты будешь жалеть об этом всю жизнь…
— Брат, я недостоин её видеть: зачем мне нужно с нею знакомиться? Чтобы потом жалеть всю жизнь? — пошутил Этери.
На этом спор закончился, Реваз, захватив стаканчик вина, ушёл на балкон переживать вновь и вновь ставший воспоминанием вечер музыканта, а Этери, конечно, засел за прерванное занятие — написание реферата…
Однако на следующее утро Реваз загрустил не на шутку. Впервые Этери не выполнил его просьбу: не захотел даже увидеть его, Реваза, мечту, не принял всерьёз его страдания — туманные, непонятные самому себе.
Ревазу было трудно справиться с самим собой, он очень хотел, чтобы его лучший друг и брат увидел эту девушку и помог разобраться в чувствах, а ведь Ревазу скоро уже пора возвращаться в Тбилисо, где на сцене оперного театра начнётся его карьера, которая сулит прежде всего тяжёлый труд, репетиции и, возможно, заслуженную славу…
— Дзмао (брат) мой Этери, прошу тебя… Помоги мне… Я ни о чём не могу думать… мне плохо… дзмао мой… Ты должен её увидеть и сказать мне, так ли она хороша, эта мшвениеро (прекрасная), слепы ли мои глаза или эта цевница звуками своего голоса сведёт меня с ума…
Этери не на шутку перепугался и наконец согласился, уступая брату.
Реваз как раз был приглашён на дружеский вечер, где будут в основном грузинские поэты, музыканты, танцоры и художник. Вечер организован хозяином Бесарионом Беридзе на его даче в Подмосковье.
Ожидалось много гостей, и появление Этери в сопровождении Реваза, знакомого с Бесарионом, не было бы в тягость ни хозяину, ни его гостям, а только в радость, более того, грузины очень уважают, почитают и любят своих гостей, поэтому, Этери это знал по своей семье, хозяин сделает всё возможное, чтобы каждый гость остался доволен и весел.
Этери не хотел расстраивать брата, и только потому, что дал слово, он нехотя, через силу, согласился пойти с Ревазом на вечер, хотя опасался за свой реферат.
Конечно, ему тоже хотелось, и даже очень, встретиться со своими соплеменниками, но хорошо бы потом, после защиты… Но что делать, Реваз бредил своей сихарулО (радость сердца), едва дожидаясь назначенного дня.

И вот этот день настал, братья нарядились в национальные грузинские костюмы — чоху, расшитую золотом, ахалухи (сорочка) из белой ткани, с воротником-стойкой, кожаные тонкие сапоги, газыри.
Припозднившись, они по ступеням уютного большого, но скромного деревянного дома поднялись на веранду, слыша родную музыку любимых инструментов: диплипито, зурна, бузика и гармонь. Хозяин ещё не заметил в большом зале вновь прибывших гостей, потому что, как и все гости, рассевшиеся у стены на стульях, любовался танцем, исполняемым грузинской танцовщицей.
— Вот моя сули чеми! — жарко шепнул Реваз на ухо Этери, — это она, ты видишь?!

И Этери — увидел!!

В атласном белом платье с расшитой вставкой на груди, с разрезными рукавами, в розовом бархатном кушаке с жемчугом, с мандили (головной убор) из белого газа, жемчужная нитка, обрамляющая лицо и ожерелье, — девушка была не просто прекрасна, она действительно была неземная, покоряющая не только красотой и породистостью, но и грацией, мастерством танца.
Этери стоял, как вбитый гвоздь, не в силах шевельнуться. Сейчас он не видел и не слышал ничего — кроме девушки и её танца.

И вот она сплела руки, как две лозы, над головою, открыв тонкую талию, ресницы опущены вниз, — и замерла: танец окончен.
Взрыв аплодисментов, говор восхищения, смущение танцовщицы, но и удовольствие от танца — и вдруг она заметила огненный взгляд молодого горца, онемевшего от этого увиденного чуда… и так же, как он, не отрывала от него взгляда…
Этери забыл всё: реферат, диссертация… А Реваз перевёл взгляд на брата, потом на сули чеми… сильно побледнел, схватился за голову и застонал…
Хозяин Бесарион заметил новых гостей, радушно раскинул им навстречу руки, но… Этери и этого не замечал, нарушив этикет гостеприимства, — не подошёл ни к хозяину, ни к гостям, никого не приветствовал на родном языке.
Бесарион огорчился, но, проследив взгляд Этери, обратился к нему, хлопнув по плечу:
— Что? Хороша наша Мариам?
— Мариам, — тихо, нежно произнёс Этери и повторил, как песню: — Мариам…

По грузинскому обычаю, гость должен быть сдержанным и скромным, но сейчас Этери не только обычаи, он самого себя не осознавал, и Бесарион чуть ли не насильно, обняв братьев за талии, повёл их к столу и усадил как раз напротив раскрасневшейся Мариам, которая изредка взглядывала на Этери…
Бедный Реваз… он любил свою сули чеми, но он любил и брата… Он уже понял то, чего не понимали даже сами Этери и Мариам: они оба полюбили друг друга сразу, с первой минуты, это было написано на их лицах, любовь светилась в их взглядах, и это было настоящее, то редкое чувство, которое не каждому дано…

…Этери защитился, Реваз уехал в Тбилисо, у него начались репетиции, он был поглощён театром, сохранив в своём сердце любовь к Мариам, но уже как к сестре, так и обращаясь к ней: ме дайк (моя сестрёнка). Перед отъездом Реваза они часто встречались, гуляли втроём по Москве, по набережной Москвы-реки, ели мороженое, смеялись, шутили, бывало, и спорили о чём-либо.
Лето кончалось. Этери получил работу на кафедре истории русской литературы, теперь он мог заниматься научно-исследовательской работой, литературным трудом; Мариам пора возвращаться на сцену, скоро начнутся репетиции…
В конце сентября Реваз получил от Этери письмо, в котором сообщал, что они скоро снова увидятся — теперь уже в родном селе, и они с Мариам приглашают его на свою свадьбу почётным гостем…

…Родные Этери были счастливы за своего старшего сына, Мариам нельзя было не полюбить. Несмотря на свои восемнадцать лет, Мариам поразила и бабушку Русико, и дедушку Отара, и родителей Этери не только одухотворённой красотой, но и размышлениями, умом взрослой женщины, с такой цоли (женой) Этери не пропадёт…
Сыграли свадьбу, на которой гуляло всё село. Самые счастливые на свете, молодые Этери и Мариам перебрались в столицу, начали свою семейную жизнь вначале в скромной комнатке в Центре Москвы, потом уже перебрались в небольшую квартиру, но Этери удивило, что его цоли твёрдо заявила мужу, что её танцевально-театральная карьера обрывается, что она видит себя отныне только в одной роли — жены, что она будет делать всё для того, чтобы преуспевал муж, чтобы он не знал бытовых проблем, которые она будет решать сама, а он не смеет отвлекаться, зарывать свой талант учёного, а должен расти, развиваться, процветать. Отныне она будет оберегать его покой и в неурочное время к нему никого не допустит.
Этери улыбнулся — и подчинился.

Первенца, дочь, назвали Лали. Мариам успевала по дому всё, а когда появились средства, была нанята чистая деревенская девушка в помощь Мариам, которую звали Настёной, она прижилась в семье молодого писателя-учёного, была неграмотна, опрятна, чистоплотна, и пусть Мариам и Настёна не стали подругами, но положиться на свою надёжную помощницу Мариам могла вполне.
После родов Мариам почти не изменилась внешне, лишь округлилась, кормила Лали сама и долго. Этери был счастлив невероятно: в его жизни было всё: семья, любимая работа, любимые друзья.
Когда родилась вторая дочь, Нино, прибавилось хлопот, увеличились расходы, но счастья не убавилось…
Этери вначале был популярен, потом, уже накануне войны, знаменит. Авторитет его как учёного и писателя рос, у него уже появились свои ученики. Семья переехала в большую квартиру, у Этери был свой кабинет с большой библиотекой — книжной и музыкальной.
Они любили вместе слушать классические оперы, Мариам украдкой вздыхала по своему уже далёкому прошлому, где она блистала на сценах столиц и больших городов, но шло время, её забыли, и, однако, Мариам не жалела, что посвятила свою жизнь любимому Этери, семье…

Так, в любви, прошло… шестьдесят лет…

Мариам уже нельзя было назвать красавицей, — старость неизбежно забирает женскую грацию, тонкую талию, стройную фигуру…
Этери тоже стал неузнаваем: старость никого не щадит. Однако, изменившись физически, он сохранил молодой, от которого некоторым было не по себе. Было странно-противоречиво видеть измождённое болезнью старческое худое тело — и натолкнуться на пронзительно умный, острый взгляд Этери.
Дочери выросли, сами стали бабушками, Мариам по-прежнему оберегала уже лежачего мужа, кормила и поила с ложечки, почти не отходила от него, уступая уход за Этери только врачам.
Старая, немощная полуслепая Настёна всю жизнь прослужила в доме Мариам и Этери, и теперь она осталась в их доме приживалкой, о которой заботились, ухаживали. Жила Настёна в своей комнате, уставленной по углам иконками, молилась беззвучно о здравии своих «хозяев» и о себе самой, так и не вышла замуж, не бросила на чужое попечение Мариам и Этери, их деток, все они были уже и её семьёй…


…Этери лежал в постели, уже не вставая… Голос его был настолько слаб, что понимать его могла только Мариам. За такую большую совместную жизнь они понимали друг друга по движению губ, бровей, даже по взгляду.
Если кто-то приходил в их дом, то спрашивал разрешения, и Мариам решала, допустить ли гостя к больному или нет. Много знакомых справлялись по телефону о здоровье Этери и Мариам.
Иногда, пока Этери спал, Мариам тоже отдыхала в своём кресле, частенько вслух разговаривая сама с собой…
— Ну и что, что больной, ну и что, что старый, а всё-таки это мой, мой Этери…

Однажды Мариам вошла в комнату к лежачему мужу и вздрогнула: он смотрел на неё и строго, и нежно, едва заметно грустно улыбаясь.
Он тихо шепнул только одно слово: «Завтра…»
Она поняла.
Села рядом и положила свою большую пухлую руку — на его большую, но высохшую ладонь. Погладила.
Он смотрел на неё всё так же, но в его взгляде не было смертельной тоски, или горечи, или страха — но достоинство и… счастье.
Он хотел сказать:
Мариам, я так любил тебя всю жизнь, у нас чудесные дети и внуки, ты ради меня бросила балет и жила ради меня, ты посвятила жизнь — мне. Я же ничем не отблагодарил тебя, любимая. Я стар, я немощен, я не могу защитить тебя. И уже завтра я уйду — не плачь.
Но ничего этого Этери сказать не имел сил.
Она всё поняла, и он это знал.
Она ответила ему, но не словами, а взглядом:
Этери, мы были счастливы, не всем так везёт — жить столько лет в любви. Мы прожили счастливую, творческую жизнь. Мы стары, я некрасива, ты немощен, но я буду с тобой до твоей последней минуты. Но я не смогу пережить тебя.

Назавтра Мариам не отходила от Этери, сидя рядом с ним на его постели.
Он лежал с закрытыми глазами. Она легонько пожимала его пальцы: я здесь, я рядом.
Он всё слабее пожимал в ответ её пальцы: я ещё здесь, я ещё с тобой.
И вот он уже не ответил Мариам пожатием, его пальцы безжизненно расслабились и похолодели.
Она не плакала.
Она склонилась над Этери. Обняла его плечи, прижалась к его груди щекой.
В сердце её очень больно кольнуло что-то острое.
Последнее, что увидела Мариам, была её фотография на столике Этери:

юная балерина с пышной гривой вьющихся волос, тонкая шея, украшенная изящной золотой цепочкой, стройные ножки, которые обвивала длинная юбка, из-под которой видны закруглённые мысочки сафьяновых туфель, —
Мариам грациозной птицей взлетела в арабеске над сценой, легко и высоко парила…
Cвидетельство о публикации 602705 © Ирина Голубева 04.04.21 19:56