• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Повесть
Да, все мы дети и внуки героев из рассказа Ивана Шмелева, но теперь уж без Бога и Царя в голове! Верно! Прогресс и улучшение на лицо! Но стоило большевикам ради этого «новенького» стольких, не согласных с ними, убивать и закапывать, обещая при этом всем, согласным с ними, «равенство, братство, и свободу»! Одним словом, решил я тогда расстаться со своей мечтой о джазе. Понятно, что все это из вечного русского сериала про жизнь нашу – «Хочешь жить – умей вертеться», - но в то же самое время. Джаз!

Почему я не стал джазменом

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
"Правда, горькая правда".
Жорж Жак Дантон

1. Любовь с первого взгляда. Вернее - звука.
А дело было так.  В начале пятидесятых ещё это было.  Услышал я как-то ночью по “голосам” сквозь «глушилки» какую-то не нашу музыку. “Ну, дают!” – прильнув ухом к самодельному приемничку, как к любимой при поцелуе, простонал я. Оторваться было невозможно. “Что это?! Кто?! Как такое может быть?!” – кружились в моей голове вопросы, на которые у меня не было ответов. Ото всех этих ритмов, гармоний и дико сладостных завываний саксофонов я весь буквально вспотел. Так до утра и не уснул. Потом только, у таких же, но давно уже запавших на такую музыку, узнал я, что это был джаз, а исполнял его оркестр Гленна Миллера*. 

Потом услышал я Дюка Эллингтона*! … А потом и Бена Уэбстера*! Бен Уэбстер исполнял композицию Дюка Эллингтона «Cotton Tail» («Кроличий хвостик»), затем его же «All Too Soon» («Все так скоро»). Тенор-сакс Бена Уэбстера солировал в этих вещах с таким роскошным звуком!.. Нет, его сакс не играл, он у него говорил. Вкрадчиво, нежно, проникновенно, напористо, таинственно, мистически значительно! Как шаман! И даже то, что звук его был жёсткий какой-то, скрипучий и как бы зверский, придавало всему его звучанию особый шарм. И стал я после этого как взнузданный. Одной только мыслью, одним желанием стал я водим по жизни - научиться играть джаз на саксе не хуже всех этих негров - Бена Уэбстера, Джерри Маллигана и прочее. И пошло, и поехало. 

И захотелось мне узнать о джазе все, все иметь в своей коллекции: тексты, записи, пластинки. Однако, не тут-то было. Оказывается, что глубокое осмысление культуры джаза началось у нас ещё со статьи М. Горького «О музыке толстых» напечатанной в газете «Правда» ещё, аж, даже в 1928 году. После чего стали относится у нас к культуре джаза как к чему-то недостойному нас «неправильному» и даже вражескому. А в 1948 году джаз у нас и вообще-то подпадает уже под запрет как буржуазное искусство. Под запрет попали тогда даже некоторые музыкальные инструменты, связанные с западной музыкой - шестиструнная («испанская») гитара, саксофоны ну и так далее. 

- Ни хера себе! – подумал я. – «Вот тебе бабушка и юрьев день»! Стал саксофонистом! А тут ещё мать моя… Она тогда преподавала в школе. 

- Эта музыка калечит и слушателей, и исполнителей, - сказала она мне. -  Её давно уже осудил наш советский народ.  Это даже в постановлении ЦК ВКП(б) записано от 10 февраля 1948 года и в решении I-го всесоюзного съезда советских композиторов. Об этом ещё И. Образцова писала в своей книге «О музыке и музыкантах»!

 И дала мне почитать эту книгу, изданною в издательстве «Молодая Гвардия» в 1952 году.

«Интересно! – подумал я, ознакомившись с творением И. Образцовой. - И ведь это было написано в скором времени после нашей победы над фашисткой нечестью! И наших чиновников не смутило даже то, что запрет этот в точности повторяет запрет на джаз в Министерстве культуры III Рейха, когда Геббельс называл джаз "искусством недочеловеков». 

- О, мертворожденные человеки, возомнившие себя правильными и способными наставлять нас и править наши души! – помнится, так воскликнула тогда сестра моей матери при прочтении сих строк. Нет, все эти наветы на джаз не охладили тогда моего пыла, но я все же несколько струхнул.  Вы ж понимаете.

Однако на завод после окончания школы пошёл я работать не потому, что мой отец мечтал о династии токарей в своей семье, а потому, что на заводе был духовой оркестр, и там мне сразу же выдали сакс. Правда, звучал этот сакс прилично только в среднем регистре, а все остальное - низы и верха, было сплошным ни то шипом, ни то писком удавленного. Похоже, изготовлен он был там же, где у нас и самовары делают. Но я не падал духом. Не остудило моего энтузиазма даже то, что из-за пользования этим саксом я должен был ещё участвовать в проводах заводских "жмуриков" в последний путь. 

И тут вдруг нарисовался у нас новый генсек, Хрущёв Н. С.!..  Помните ещё такого? Помнится, взялся он тогда порулить всем этим нашим российским хозяйством, ну а уж заодно и всеми нами несмышленышами. И начались тогда реформы! И вот слышу я как-то по радио объявление - Ресторан такой-то набирает на курсы официантов. Ресторан этот набирал на курсы никого бы то ни было, а юношей с аттестатами зрелости, с комсомольскими билетами в карманах. И чтоб все были как бы свои, дети пролетариев. То есть — все чтоб рабочая кость, а не какая-нибудь там «гнилая» интеллигенция. 

А я, помнится, подумал ещё, что, вот, мол, со знанием языка, даже. Это по радио так сказали. А то, что о джазе прочесть что-либо путное можно было только не на нашем языке, я тогда уже понял. В школе, правда, английский я познал как-то, зацепил, в пределах «вот вуд ю лайк?» или «что вам угодно?» и только, однако для познаний о джазе требовалось большего. «А там, небось, и иностранцы будут! - раззадоривал я себя. - Да и вообще, джаз всякий, и музыканты!». А мой знакомы музыкант, хорошо это дело знающий, подсыпал ещё. Мол, в кабаке на одних чаевых только ты сакс себе такой купишь, что это будет то, что надо для правильного джаза. Ты там за год его себе купишь. Короче говоря, все это меня очень даже заинтересовало.

 — Ты? В кабак? —кривя красивые губы, проговорила моя знакомая. — Вот уж не ожидала-то! Примитивно все это как-то! 

А жаль. Она мне нравилась. Правда, она не позволяла мне даже целовать себя. Говорила, что до свадьбы нельзя. Но все равно. А как она буги-вуги и рок-энд-ролл в компаниях на фоно делала! Да ещё если в большом подпитии! И в неглиже! Ну как Булгаковская Маргарита на балу у Воланда»! Аллилуйя!

Когда-то в школе ещё была она у нас секретарём комсомольской организации, а к началу моих мечтаний о джазе была она уже членом партии и работала в аппарате ЦК комсомола. И получалось, что им-то вот она как бы и разрешила поцеловать себя. И даже «взасос! А мне Stopp! Нет, я понимал, конечно же. Там у них все всегда пучком было, а тут на какой-то там сакс денег нет! Одним словом, от добра добра не ищут! Но утонула она потом в этом «добре» ихнем, как муха в варенье, и больше о ней я уж ничего не слышал.
       
 А если б вы знали, как были недовольны родители мои. Это, когда я им про кабак рассказал. 

- Да как ты можешь? – сразу же взвился мой партийный отец. - Ты, выросший в семье, в которой не то, что холуёв или халдеев каких-то там не было, но и вообще-то!.. 

- Холуёв?! Халдеев, да?! – взорвало меня. – А если вы такие не холуи и не халдеи, то почему же вы такие бедные? Да и на заводе этом! Как тебя тогда погнали с критикой парторга?! – проорал я, и мой пятидесятилетний отец потупился свой взор, как нашкодивший школьник. А моя мать даже покраснела.

Вообще-то, преподавая музыку в школе, она была довольна тем, что я заинтересовался вдруг музыкой, но когда услышала про сакс этот и про то, что мне нравится джаз, то очень огорчилась. Дала она мне, в связи с этим, почитать очерк А. М. Горького «Музыка для толстых». Об Америке. Прочёл я в том очерке о том, как все там в Америке этой загнивают, а их музыка, мол, тому свидетельство, и долго потом хохотал. Ну, прям до слез. И вместе с тёткой своей, сестрой своей матери.

- Ну сестрёнка моя, похоже, уже совсем закабалила себя всей этой идеологией! – прокомментировал тетка реакцию своей сестры. И добавила. - А бывало мы с ней жили не тупили. А тут значит начиталась всех этих Горьких, и сама перестала быть сладкой! 

И такое она не раз говорила о своей сестре. И даже в присутствие отца моего. На что тот, улыбаясь, всегда мягко так выговаривал ей: «Анюта, уймись»! Ото всех этих разговоров, мысли мои путались, а желание что б как-то определиться и рвануть уж в какую-то сторону все не вызревало. 

Но тут вдруг в Москве VI Всемирный фестиваль молодёжи и студентов! В кинотеатре «Уран» демонстрируют фильм о джазе! Кажется, он назывался «Когда святые маршируют». И тогда впервые увидел я джазменов. На экране, правда, но все одно, как в живую и это было здорово! Да, это было круто! И это была та самая музыка, которая, как говорили нам в школе ещё, была «только для толстых». Я дивился. То есть что, только для богатых что ль?! Не понятно. А тогда может потому мы все по жизни такие какие-то не такие, что не ту музыку слушаем? Пятнадцать дней фестиваля стали тогда для меня все одно что «Десять дней, которые потрясли весь мир» для Джона Рида!

Однажды после репетиции духового оркестра заиграл я для разнообразия “Gerry” Джерри Маллигана*. Развил тему по-своему. Ударник тут же подключился, а все заводские лабухи, кто смог, подхватили. И свинг огласил унылую атмосферу репетиционного зала завода. И тут вбегает, ушедший уж было домой, руководитель наш, по прозвищу Чарли. Бежит он к нам с выражением ужаса на лице, машет руками. Все сбились с такта, притихли. А Чарли своим сиплым и испитым голосом громко шепчет: «Да вы что! Совсем о.уели! Дома, дома будете упражняться! Здесь вам не Америка!» И так далее. 

Да. Только у своего руководителя дома на «Грюндике» мы и имели возможность послушать того же Бена Уэбстера. Но можно себе представить Бена Уэбстера, удовлетворяющего свою страсть и любовь к джазу, слушая этот джаз по “Грюндику”. Это был бы уже и не Бен Уэбстер, а просто нигер и больше ничего!.. 

Знал я, что на сценах концертных залов столицы «музыку для толстых» у нас нигде не исполняют, но думал, что можно будет потом исполнять её в каком-нибудь крутом кабаке. Да, именно «музыку для толстых» хотел я исполнять. То есть, как я понимал, музыку не для тощих, каким я, выросший на стерильной эстрадной музыке советских композиторов, и считал себя. И в своих распалённых мечтах я стал постоянно видеть себя на сцене какого-то шикарного кабака. Стоял всегда там с саксом в лучах прожекторов и играл джаз. То есть, несло меня, по тогдашним понятиям, по-диссидентски.

Нет, а руководитель наш был, в общем-то, путёвый мужик. Свой в доску. Однажды на кладбище, после захоронения очередного заводского «жмурика», после того как все ушли, а мы - оркестр - остались, чтоб помянуть, уж, усопшего как следует, выдал он нам после первого стакана импровизацию на саксе в стиле «би-боп» *. Впечатление было такое, что сам Чарльз Паркер* явился с того света. Все были в отпаде! Решили, уж было, что все покойнички сейчас из могил повыскакивают. Да, поистине, hot jazz* был стихией их руководителя, и был бы он в нём хорош, если б ни те времена, в которые мы тогда жили. 

В тот день на кладбище, во время импровизации руководителя нашего, кто-то внятно произнёс: «Во, даёт! В натуре как Чарльз Паркер»! Нет, внешне наш руководитель на негра похож, конечно же, не был. И уж тем более на Чарльза Паркера. Тощий, шустрый, маленький. Ну, как воробей!   Но было что-то в нём эдакое… Похожесть какая-то, вполне соответствующая стилю игры Чарли Паркера. Да и весь стиль жизни руководителя нашего был похож на импровизацию в стиле hot jazz. Короче говоря, после того случая стали мы звать его Чарли. Ему это понравилось. Так это прозвище и осталось за ним. Как подпольная кличка среди лабухов.

Вот после этого-то случая я и решил, что сакс мне нужно иметь свой. И уж, конечно, не такой, какой был у меня в пользовании от месткома, а настоящий, правильный сакс. Но где было взять деньги на такой сакс? На заводе, где труд мой от гудка до гудка вливался всегда во что-то такое мне невидимое, денег на это заморское чудо я никогда бы не собрал. Попервоначалу я зарабатывал, конечно же, мало, но все равно. Зарабатывай я в дальнейшем даже столько же, сколько зарабатывал мой отец, правильного сакса пришлось бы мне долго ждать. На заводе была возможность зарабатывать ровно столько, чтоб от получки до получки дожить, да чтоб голыми не ходить. «Ну, ничего, - подумал я. – Придумаем что-нибудь! Голь на выдумки хитра»! А было это, как я уже и сказал, во времена хрущевских реформ.

Все это в конце-то концов наполнило меня решимостью сделать все то, что нужно было для познаний о джазе и возможности приобрести правильный сакс для исполнения джаза.

2. Поступил во вне разрядный ресторан на курсы официантов.
Набрали нас тогда человек тридцать. Да, 15 человек со знанием английского языка и 15 человек со знанием немецкого.  Год целый обучали тому, что такое официант, что есть обслуживание по высшему разряду. Знакомили с кухней, с производством, с технологией приготовления пищи. Учили иностранным языкам. Задумано все это было кем-то там «наверху», конечно же, с целью оздоровления общественного питания. Потому что до этого, — если говорить о том, кто и как там работал до этого, — официанты там были те ещё. 


Да вот вам случай. Случилось вскором после того как мы при ступили к практическим занятиям в зале. Был там у нас такой директор по фамилии Верёвкин. Из прошлых, естественно, времен.

— Вы! Комсомольцы! Передовой отряд молодёжи! — орал он на нас, ещё учеников тогда, не желающих ехать на овощную базу разгружать картошку. — Ресторану нужна картошка! Немедленно! И не рассуждать! Или все вы у меня набегаетесь ещё в учениках! И не один месяц! — гремел он. А огромный трудовой мозоль его колыхался при этом так, что, казалось, попробуй вот только не согласиться, не послушаться, так на всю жизнь потом и будешь тощим учеником и мальчиком на побегушках. 

Но тогда уже все знали цену всем этим громким словам, произносимым с трибун нашим портлятерами. То есть жили они все по-прежнему, как и во времена, когда в ходу ещё был ленинский лозунг «грабь награбленное» и потому все это у них было теперь уже как бы в силу привычки, по инерции как бы. Но «грабь награбленное» теперь-то, у кого? Теперь только у тех, кто и так никогда ничего не имел. За время «оттепели» осознание всего этого так всех нас прогрело, что в головах у нас зародилось уже «новое мышление». 

Одним словом, Верёвкин этот говорил нам про то, какими мы должны были бы быть, а мы при этом думали каждый свою думу. Я думаю, что Веревкин этот, думал тогда так же, как и поэт наш Николай Тихонов когда тот призывал понаделать из нас гвоздей, да только мы-то уже планировали для себя каждый что-то своё. Поэтому-то кое-кто тут же сказался больным и принёс от врача справку об освобождении. Тяжести таскать, мол, нельзя. Кто-то просто послал Верёвкина нах. Ну а кое-кто поехал. 

- А чо! Поедим, пробздимся на свежем воздухе. Полезно после всего этого прокуренного холуйства проветриться! – весело объясняли они свое желание ехать.

 Ну и поехали. И все-то они там больше бухали, а картошку, если и грузили, то только так, как и кирпичи какие-нибудь. Чудно, но ведь потом-то они же её и покупали в магазинах уже гнилую.  

Но вот вскоре после «картошки» этой Веревкин этот прокололся. Дело было так. К 1958 календарному году образ поэта и трибуна пролетарской революции В. В. Маяковского «вдохновил-таки» соответствующие органы нашего государства на то, чтобы воздвигнуть ему памятник. И вот - по воли их - шестиметровая фигура поэта уже стоит на улице основоположника соцреализма нашего Горького. 

В тот день возле памятника были восторженно-торжественные речи всех этих наследников дела революции, после чего все они устремились в ту сторону, куда и указует обращённый лицом и рукой поэт. Одним словом, прикатили они все после речей в наш кабак да так там и расположились.                                               

Банкет был крутой, с размахом.  Отвечать за банкет поручили Ве-рёвкину. И всем бы от банкета этого было бы тогда «счастье, сча-стье на века». Ну, в смысле, все бы они тогда хорошо бы поимели от этого банкета. И помимо выручки. Но у этого Верёвкина ото всего увиденного на столах, видать, крышу снесло, и он дал на кухню распоряжение, - не гласное, разумеется, - делать на горячее котлеты «де валяй» вполовину тоньше. Толщину же их восполнить «панировкой». Решил, наверное, что всем этим, что сидели за столом, и того, что будет в стол поставлено, за глаза хватит. Разницу же в цене решил он положить себе в карман. 

Но нашла коса на камень. Гостям что-то там «показалось», и пришли они на следующий день с копией счета да попросили все проверить. На том он и сгорел. Уволили его, конечно же, «по собственному желанию». Правда, свои положенные 60 лет дорабатывал он где-то все тем же зам. директора, а то и директором. Это хоть к Ванге не ходи. И работал этот Верёвкин потом до самой смерти своей, поучая вся и всех совести, честности и партийной принципиальности. 

Конечно, не все там были такие. Были там и нормальные как бы директора. Ну, то есть, чисто по-человечески нормальные. Хоть и ковали они там «денежку» свою так же, как и все остальные. Вот, был там у них один, например, такой. Всегда он был тих, спокоен и, как всяко любящий отец, по-человечески мудр. 

Он тоже, как и все, «брал» что-то с них, но никогда этого не требовал, не искал. Он тоже, как и все они, «нёс» что-то с кухни, но никогда не гонялся за этим. Он гневался на оступившегося, но не так чтобы оступившийся этот чувствовал при этом всю свою мерзостность и порочность по сравнению с ним. Из их наставников и руководителей этот был, пожалуй, один только, которого все не просто уважали или боялись, скажем, а любили. В нем было как бы “свет и во тьме светит, и тьма не объяла его” ещё.
На уровне сознания и психологии своей были они все, попросту говоря, мародёрами. Они и счета-то для гостей, если и выписывали, то писали их все больше на скатертях или ручниках. Работали они все там за оклад 60 рублей в месяц, но за деньгами в день получки в кассу не ходили. Потому что там им все равно никогда и ничего не причиталось. Напротив, все больше с них: за будто бы разбитую посуду, за пропажу мельхиора, за прожжённые скатерти и прочее.  Люди они все были в основном в возрасте, пенсионеры. По залу с подносами они двигались в общем-то шустро, но все при этом припердывали на каждом шагу. Однако, уходить на покой никто из них и не собирался. Так что ...
 
Некоторые у нас скажут, что в торговле этой и вообще-то … Жулье, мол, там одно всегда работало, да и работает. Ну, не скажите. Понятие о совести и чести у них там тоже имеется. У партийных оно там партийное, ну, а у беспартийных, но имеющих отношение, скажем, к поварам на кухни, или к работе в буфете, в гардеробной и прочее, оно как бы корпоративное. На кухне оно кухонное, в буфете буфетное, а в гардеробной гардеробное. Ведь известно, что «ворон ворону глаз не выклюет!».

Вообще, насчёт понятий о совести в кабаке было так. Если ты за двух сменную работу «на карман делаешь», например, 10-15 рублей, то совесть у тебя есть. Если 20-25 рублей, то ты тоже ещё не бессовестный, не наглец. А вот если от 30 и далее в бесконечность, то тут уж все, посмеиваясь или притворно гневаясь, говорят о тебе, что этот, мол, наглец и пробы на нем негде ставить. Потому что хапает, хапает и все ему мало.

Конечно, были там люди и просто чисто человеческим с чувством совести. То есть со способностью всем сострадать, жалеть всех. Но они там были вроде диссидентов и больше помалкивали, делая, я думаю, все тоже, что и все остальные делали. Только не агрессивно, а мягко. Не как хищники, а как те, которые довольствуются тем, что от хищников остаётся.

Да и все-то мы, что были «от сохи» как бы, да «от станка» с комсомольскими билетами в карманах, как это впоследствии выяснилось, пришли работать в кабак не ради того, на что рассчитывали те, кто все это и затеял, то есть не для оздоровления общественного питания, а ради «чаевых», ради «халявы», жратвы ресторанной, ради возможности иметь что-то на карман и ещё что-то помимо зарплаты. Да все мы тогда только там и узнал о таких вещах как «цыплята табака», «котлета по-киевски», осетринка заливная с хреном, икра зернистая чёрная, сёмужка с лимоном, кофе по-турецки и прочее из того, что употребляют в пищу не простые смертные! Перед всеми этими роскошествами все мои мечты о саксе стали вдруг выглядеть для меня какими-то уж детскими виденьями.

Правда, среди нас, юношей с аттестатами зрелости, со знанием иностранных языков и «от станков», «от сохи», не все были такими уж оголтелыми. Оказались среди нас и такие, которые, окончив курсы и пройдя практику под чутким наставничеством официантов из прошлой как бы жизни, обнаружили вдруг в себе то ли неготовность для такой работы, то ли неспособность к ней и ушли из торговли. Один из них был, эдакий, блеклый и весь какой-то невзрачный юноша, который через месяц уже попросил расчёт, сказав, что он так не может.
       
- Чего ты не можешь-то? – спросил у него один из уже раздобревших на ресторанной жратве.

- Да, так. Вообще. Не могу я все это делать! — ответил худосочный юноша, и далее уже шёпотом почему-то объяснил, что он имеет в виду. 

И ушёл он опять на завод. Где, как он сказал, «все хоть по-честному».

- Ага! – усмехнувшись, поддакнули ему все и на прощанье добавили. – Подрастёшь, поймёшь, вернёшься.

- Ну зачем вы так! Не везде так плохо! Я читал!..

- Что ты читал, что ты читал?! Небось каких-нибудь «Журби-ных». Так это все эти Кочетовы хотят, чтоб мы у них были такими, а сами-то они что творят?!

- Ну, не знаю! – махнул рукой худосочный юноша и ушёл.

Был среди нас и ещё один такой же. Тихий как бы. И все-то он, бывало, как поддаст, так все о каком-то братстве говорит, которое, по его мнению, должно быть меж официантами. Помнится, как-то, когда разбился Ю. Гагарин. А он перед этим частенько тогда у нас в кабаке появлялся… Да они, космонавты, вообще, все почему-то любили бывать у нас. Нравился им чем-то наш кабак, нравилось, как к ним здесь относятся, как кормят. А официантам нравилось обслуживать их. Ведь они действительно были и есть герои, а не все эти, размахивающие перед ними своими партбилетами. 

Так вот, разбился тогда Ю. Гагарин. Ушел в штопор и разбился в лесу под Чкаловском в 140-ка километрах от Москвы, и официанты решили его помянуть после работы. Поддали мы крепко тогда. А этот, который «всегда был скрытный какой-то, тихий, стара-тельный и на чем-то сосредоточенный», говорит вдруг всем нам:

- Мы, - сказал он, - должны держаться дружка за дружку и если кого-то за что-то выгоняют, то стоять за него горой!

- Ладно! Чего ты сейчас-то об этом?.. Давай-ка, вот лучше ещё по одной!..

Он умолк, и все мы, молча, выпили. Не чокаясь.  Но мне подумалось ещё тогда: «То есть? Он что предлагает создать как бы свой, эдакий, душевный профсоюз официантов что ль? Нет, но я вас умаляю!». И я вспомнил выражение лица и глаз у этого парня. Чувствовалось, что он, сказавши все это, переживал тогда что-то для себя очень важное. 

Он и в учениках был таким же. А под стать ему был у него тогда и наставник его. Они и работали с ним как отец с сыном, как жили, душа в душу. Помнится, как они всегда заботливо друг друга после работы провожали. И всегда у них было так. Если один пьян в лоск, то другой почти что трезв и провожает того до дому. Вплоть до постели, я думаю.  

Был у нас там и ещё один, который ушел, правда, не сразу, а через год только, сказав, что ему эта работа не нравится, так как всем давать приходится.

- Делаешь эту денежку, носишься, как пчёлка, потеешь, а потом всем им этим надсмотрщикам отдай, - сказал он.

Ему объясняли.

— Чудик, так ведь тогда они все всегда за тебя будут!
        
— Наивные вы люди! За меня!.. Да, и их-то за эти дела попереть отсюда могут. Только их-то с одного места на другое переставят, а вас всех – под зад коленом и по статье за недоверие!
       
И он прав оказался. Потом многих из нас повыгоняли.  Однако со временем все у нас в какой-то степени утряслось и устаканилось. В смысле, по работе. Нас выпустили в зал для самостоятельной работы. Каждому из нас выдали свой ключ от кассового аппарата. Счета стали писать под копирку. В двух экземплярах. Теперь, если что, не отвертишься. Да и зарплата стала сдельная. Шёл процент от продаж буфетной продукции и отдельно с кухни. Ну и, конечно же, за кухонную продукцию процент стал больше, чтоб официанты гостей не спаивали. Можно было подумать, что у кого-то где-то там наверху из-за здоровья нации, такие вдруг переживания возникли, что все они там уже испереживались даже и вот потому теперь все это!.. А у нас ото всех этих забот о нас ну просто-таки прям слёзы на глазах наворачивались и мы теперь готовы были следовать всем этим новшествам в торговли.
       
Короче говоря, реформы эти не изменили почему-то самой сути всей той работы в кабаке, что и была здесь до этого. Просто теперь всем приходилось быстрее, чем это делали раньше, считать, пиша один счёт для гостей без копирки, а другой потом под копирку в кассу, а после «давать» уже большему числу людей, чем это было раньше. И нужно было быть более гибким и изворотливым. Но все это они, молодые, с аттестатами о нашей зрелости, со знанием иностранных языков, умели делать с блеском. Разумеется, пенсионеры-мародёры припёрдывать стали чаще и круче, но чтоб кто-то из них взял расчёт и ушёл. Да ни боже мой! Да оно и понятно.

Но что больше всего поразило меня так это то, что джаз у нас, оказывается, и в кабаках был запрещен. Нет, ансамбли джазовые: квартеты, квинтеты, секстеты и прочие там были, но под чуткой опекой министерства советской культуры исполняли они произведения только советских композиторов. Некоторые из этих композиторов, общаясь с джазом “по голосам“ ночью, конечно же, потом и для нас сочиняли кое-что похожее на джаз, да только мы-то от та-кого джаза все больше морщились, как от кислятины. Ведь “голоса-то” по ночам, и мы слушали.  

Так что музыку в кабаках у нас исполняли, как и везде, только советскую. Вроде песен Колмановского. «Я люблю тебя жизнь и наде-юсь, что это взаимно!» «Странно, — подумал тогда я. — Все, что везде нельзя как бы, здесь, в кабаке было как бы можно, а вот джаз играть нельзя! Почему? Да уж не для того ли, чтоб весь этот наш дурдом замаскировать под благопристойное советское житьё-бытьё?» Так постепенно доходило до меня, что со своей любовью к джазу я во всей этой нашей «правильной» жизни похож был больше на идиотика, чем на нормального человека.

3. Уволить оно, конечно, можно, но смысл?..
И вот в один из дней позвонил мне некто из старых моих приятелей по прошлым концертным делам, с которыми я давно уже перестал общаться. Звонит и говорит, что Чарли с электрички сбросили. От такого известия я как остолбенел. Молчу. А трубка мне дальше рассказывает: 

- На полном ходу! Об столб и всмятку!

- За что?! Как это вышло-то?! 

- Да мы сами пока ещё толком ничего не знаем, - говорит мне трубка. - Ты, давай… Завтра похороны. Подтаскивайся, там и поговорим. 

Нет, но вы представляешь! Меня это реально тогда вырубило.  Я-то тогда думал, что он!.. Ведь он был талантлив, да и умён. Да у него даже музыкальное образование было. Не то, что у меня. Да, видно, для таких у нас места нет. Потому-то у нас, если даже и возможно что-то путевое, то только где-нибудь под сенью кладбищенских дерев и после второго стакана, а на сценах концертных залов такого, я думаю, долго ещё не будет. Правильно крикнул тогда он нам: «Здесь вам не Америка»!  

А с Чарли, оказывается, так тогда вышло. Оркестром он лет пять уже как не руководил. Я с ним тогда ни раз ездил по халтурам, и кое-что видел и понял. Ездили они, конечно же, не по Москве. По области. Но даже и там, прежде чем исполнить что-нибудь стоящее и для души, надо было десять раз оглянуться и подумать, а уж потом только может быть заиграть. 

Задолбали уже руководители всякие да идеологические наставники наши. Да так, что был их Чарли к тому времени уже и не Чарли вовсе, а обычный нигер — «совок» по-нашему. А дома семья, дети, жена блажит, что жить не на что. Ну и нашёл он через друзей по бегам работёнку для себя стрёмную. За вычетом уголовщины, в общем-то, подходящую для его темперамента. Стал зарабатывать себе на жизнь тем, что делал денежку - и не малую - на грузинах. 

Скажем, обещает достать мебельный гарнитур кому-то, садится с ними в такси, и едут они в магазин. Он для виду войдёт в магазин, пройдёт в кабинет к директору, потреплется с ним там о том, о сём, а после выйдет и говорит: "Все о'кэй! Давайте бабки! Сейчас выпишу чек, и можете брать!" Те ему - деньги, а он с ними на чёрный ход да тягу. Ну, и на бегах он что-то там колдовал. 

А помнил ещё мой сосед, как Чарли всегда подсмеивался над моей работой в кабаке. Говорил, что на клавишах кассового аппарата, мол, ты будешь там играть, а не на саксе. А потом и сам вроде того же… Так что - «за что», - думаю я вот сейчас. Выходит, что есть за что. Жалко вот только детей его. Да и жену. И его, конечно, жалко, хотя… Он что, маленький что ль? Значит, ему это как-то нравилось! Эдакий «би-боп» * по жизни, за неимением другого.

А на следующий день после известия о гибели Чарли было у нас там на работе собрание. По борьбе за чистоту рядов работников общественного питания. И нашло на меня на собрании этом… Стих эдакий. И я, как бы издеваясь надо всеми этими, ушибленными на всю голову борцами за чистоту рядов, выступил. 

Собрание было в связи с тем, что один из официантов попался с рублёвым обсчётом. Это был тот самый, мечтавший о каком-то там душевном братстве официантов. Но, чудак человек! Да тот самый «душевный профсоюз» всегда у нас был есть и будет. На том у нас всё и держится. Естественно, что союз этот не для тех, кто с рублёвым обсчётом попадается. Это для нас всегда огласка и позор, и виновники этого всегда становятся у нас мальчиками для битья. Другое дело, когда Веревкины да всякие Окуни попадаются…Ну да ладно…
       
И вот собрание тогда это у нас заговорило. В основном, конечно, партийными устами, но говорили и те, которым не лень было. Все напирали на совесть попавшегося, учили его тому правильному, чему и он их мог бы поучить. И почему-то особенно выкладывался один там. Заговорил он вдруг как по заранее кем-то и на все времена написанному о том, что от таких, чуждых нам элементов, надо избавляться. 

– Его надо выгнать. Уволить по статье за недоверие. «Чтоб другим неповадно было», —прокричал он и предложил проголосовать за это его предложение. И лес рук потянулся, уже было, вверх.

Нет, но, вообще-то, меня поражает вся эта наша страсть к бесконечным разговорам о чести, совести и справедливости за столами на кухнях в 5 кв. м. с тараканами. Похоже что все мы уже сами себя затюкали всеми этими разговорами. И это тогда, когда все мы только говорим о чести, совести и справедливости, но живём при этом почему-то, чуть ли ни все поголовно, не честно, не справедливо, не порядочно. 

Больше того, все мы требуем справедливости иной раз и от того, кого вываляли когда-то в грязи и помойке, да вот только забыли об этом. Да и тот, в общем-то, про то не помнит, но, вот, вера его с тех пор в добро и справедливость явно поубавилась. Он не склонен теперь следовать им в поступках своих и в отношениях с людьми и сам творит теперь такое же. Хотя, ждёт почему-то ото всех, требует добра и справедливости, обливаясь при этом слезами! 

Да и потом. Сегодня, думаю я, все мы, зная ещё, что такое совесть, не знаем уже, как это жить с ней, чтоб душа наша при этом радовалась и пела. Потому и живём все больше без неё как бы, без совести. Чтоб, значит, душа-то наша все-таки радовалась и пела! Извращенцы!

А вы знаете, у нас там один официант обсчитал как-то одну пожилую чету и обсчитал здорово. Но, шуметь они не стали, потребовали только вернуть деньги и все. И официант этот вернул им их. А потом посетовал на то своей чувихе, невесте своей, и та ему посочувствовала и даже назвала ту пару жлобами. Но потом, когда дело у этого официанта с этой чувихой дошло до свадьбы, и он познакомился с её родителями, оказалось, что родители её и были той самой парой. И вы знаете, чем все это дело закончилось? После короткой немой сцены, все они дружно захохотали над тем роковым стечением обстоятельств. А после, - дураку ведь ясно, что теперь он их и с ними, и со своих уже брать не будет, — сыграли они свадьбу.

Короче говоря, обычно молчавший на таких собраниях, я вдруг поднялся и попросил слова. И зал, казалось, замер в ожидании чего-то необычного.
       
— Выгнать, оно, конечно, можно, — раздумчиво и медленно проговорил я. — Но смысл? Он у нас разве один такой? 

В помещении красного уголка воцарилась мёртвая тишина. И даже щеки у бюста В. И. Ленина подёрнулись кумачовым цветом. Всем даже показалось, что Вождь ожил и вот-вот сейчас сойдёт с покрытого кумачом пьедестала, и скажет всем как им быть в такой наисложнейшей ситуации. Но, нет. Да и о чём вы тут? Ведь только то, что на Красной площади соратники по партии соорудили ему особнячок, уже обязывало его быть лояльным по отношению к ним. Короче, обошлось, и Вождь остался стоять на пьедестале. Но я на то и не рассчитывал и потому продолжил.  

— Да все! – сказал я.

— То есть, — воззрился на меня один из директоров. — Ты хочешь сказать, что и ты такой же? — нашёлся он что спросить.
       
— А то нет что ль. Да и с каких бы это денег все стали б давать после работы кассирше, кастелянше, а иногда и кое-кому из вас, чтоб не осложнять себе жизнь и работу в коллективе? Неужто из зарплаты?
       
И все опустили глаза свои в пол. А начальство воззрилось на меня, озвучившего всё это, как на ненормального. 

И были там, среди руководителей наших и наставников, даже такие, в глазах у которых вспыхнуло что-то провидческое.  И, казалось, с уст у них готово уже было сорваться «да это ж сумасшедший!». А что вы думаете и упрятали б! У нас это раз плюнуть! У нас из таких «ненормальных» врачи в психушках «нормальных» запросто изготавливают!

Правда, обошлось. Да и того, мечтавшего о «душевном профсоюзе для официантов», по статье не выгнали. Он потом сам ушёл. По собственному желанию. Чтоб не искушать судьбу. За мной, правда, стали после этого присматривать. Проверять стали, чуть ли не каждую смену. Проверка за проверкой, проверка за проверкой! 

Но положил я с прибором на все эти проверки! Потому что знал, что в торговле, если не пьёшь, да мозги у тебя на месте, все эти угрозы и предупреждения, ничего не значат. Главное в такие периоды своей профессиональной деятельности не расслабляться.  Да и то верно. Ну, попроверяли меня на работе, ну, помешали мне какое-то время делать все как это мне и надо было, да все на этом и закончилось. Больше того. После всех этих, ничего им не давших проверок, зауважали они вдруг все меня страшно. На собраниях даже стали хвалить как честного и принципиального работника советской торговли. Цирк! 

4. Предложение пойти на курсы метрдотелей.
— А хочешь, мы тебя на курсы метрдотелей пошлём? - сказал мне как-то один из директоров. - Рекомендацию мы тебе здесь дадим. Парень ты видный, грамотный. А там, пойдёшь в «Плехановский». 
         
Этот был у нас там по хозяйственной части. Из списанных из армии. Говорили, что последнее место его службы было связано с созданием центральной группы советских войск (ЦГВ) в Чехословакии в 1967-1968 годах. Что-то он где-то там сказал по поводу несогласия с такой политикой СССР, и его мягко попёрли с хлебного места. Списали. И вот он теперь здесь в кабаке по хозяйственной части. Что было тоже не хило, во общем-то. И весь он был чистенький какой-то. Кожа у него была белая, тонкая, холёная, волосы на голове чисто серебряные. И всегда он был в каких-то не наших и дорогих костюмах. Всегда был приветлив и тих, как божий ангел. Ну, прям, небожитель, инопланетянин какой-то. 

И только изредка он вдруг как бы просыпался и гневливо хмурился отчего-то. Бывало, зажует-зажует что-то губами, будто мешает ему там что-то, и он хочет то выплюнуть и сказать, но потом успокоится. Сядет за стол и скажет какому-нибудь официанту: "Принеси-ка, там, Сидоров, что-нибудь. Скажи, что для меня. Они знают". И сидит потом, жуёт себе осетринку отварную с хреном или сёмужку, или ещё что подходящее к его обличью. И такое от него при этом сиянье исходит! Ну, хоть плачь от умиления!.. 

Вот он-то и предложил мне курсы метрдотелей. А рядом с ним стоял в то самое время директор по коммерческой части - Окунь Саул Львович. Вы представляете - Окунь Саул Львович! И это я не сочинил. Именно так того директора и звали!..

Ну чистый евро стандарт, прибывающий в окружении сельских жителей!  И в имени этом его виделись мне и царь Саул, и царь зверей Лев, и, как рыба в воде, Окунь! Все эти качества были в нем всегда как бы вместе. Саул Львович Окунь этот был, ну прямо-таки то, что и надо было для такой жизни. 

Смотри, был он член партии, знал три языка и умел держаться, как бог. А как умел он гневаться на тех, кто попадался! И главное, молнии чтоб, молнии и гром на попавшегося здесь внизу! И чтоб наверху слышно было! Задумывался ли он о таких вещах о которых говорит Э. Фромм в своей книге «Иметь или Быть»? Я тогда этим очень интересовался. Но, думаю, едва ли.  Скорее у него и вопросов-то таких никогда не возникало.  Просто, для таких, как он, «действовать» в этой жизни и значило уже «Быть». Как и у четвероногих. 

А уж умён этот Саул был, как черт! У нас он был на исправлении. Работая до этого в Интуристе, - и на каком посту! – попался он там на чем-то. Что, впрочем, не мешало ему посматривать на нас, здесь внизу находящихся, свысока. Но был он обаяшкой, и никто на него не обижался. И получалось, что умел он в жизни этой и «Быть» и «Иметь» одновременно. 

Так вот, сказавши мне о курсах метрдотелей, а потом и о рекомендации, любитель отварной осетринки с хреном так посмотрел при этом на этого Саул Львовича... Ну, как бы ища у него поддержки… Саул Львович улыбнулся. Молча, закурил, и, прищурившись, стал внимательно рассматривать меня сквозь дым сигареты. Как бы что-то выглядывая во мне. 

     — А что! Да запросто! — подыграл я любителю осетринки с хреном.

  - Ну, что ж, - все так же улыбаясь, проговорил Окунь. - Я возражать не буду. 

- А то! – нервно хохотнув, поддакнул я ему. Всё это напомнило мне ситуацию с Остапом Бендером в приднепровских плавнях: 

«Он обернулся к советской стороне и, протянув в тающую мглу толстую котиковую руку, промолвил: 

-- Все надо делать по форме. Форма номер пять - прощание с родиной. Ну что ж, адье, великая страна. Я не люблю быть первым учеником и получать отметки за внимание, прилежание и поведение. Я частное лицо и не обязан интересоваться силосными ямами, траншеями и башнями. Меня как-то мало интересует проблема социалистической переделки человека в ангела и вкладчика сберкассы. Наоборот. Интересуют меня наболевшие вопросы бережного отношения к личности одиноких миллионеров» ...

Ну, естественно, насчет миллионеров Остап это хватил конечно, а вот насчет «бережного отношения к личности» это он в точку попал. Потому что, глядя на всю эту нашу жизнь в период развитого социализма, частеньковспоминал я повесть Ивана Шмелева «Человек из ресторана». И главное, героя этого, от лица которого и рассказ-то весь ведётся.  «А? Что это? –размышлял я над этим во время работы. – Герой этой повести холуйствует там у Шмелева, юродствуя как бы во Христе, а у нас здесь что-то новенькое. В Думе, например. Тоже, в общем-то, юродство какое-то и холуйство, но какое-то оно теперь тут стало другое. Да, все мы дети и внуки героев из повести Ивана Шмелева, но теперь уж без Бога и Царя в голове! И для это прогресс, естественно же, на лицо! Но стоило большевикам ради такого «новенького» стольких, не согласных с ними, убивать и закапывать, обещая при этом всем, согласным с ними, «равенство, братство, и свободу»! 

Но все это видно не для нас. Да и потом, - если уж тут ещё и о джазе сказать - у нас американского короля рокк-энд-ролла Элвиса Пресли, если здесь и не могут загнобить, так поливают его отсюда своими погаными ртами, а будь он из наших, да здесь, так поставили б мы его, я думаю, к стенке. Ну, или второй вариант – живи, как вечно пьяный Башлачев, на кухне и играя там для желающих слушать егоза бутылку портвейна.  Только на сцену не лезь, не развращай народ своими песенками, и тогда никто тебя не тронет. Другого не дано. Но охота быть во всем этом, как на дыбе! И только из-за того, что нельзя петь, играть, говорить так, как это тебе хочется! И хоть знаем мы, что есть у нас музыканты, которые в своих устремлениях не сдаются, но знаю я, как они живут, где и как им приходится джаз играть. Все это для мазохистов! Почему вообще нельзя что-то просто, чисто по-человечески хотеть и потом это просто, чисто по-человечески делать? Идиотизм какой-то!

- Нет, ну с одной стороны понятно как бы – Мечта и все такое, но тут, как бы, не до жиру, быть бы живу. Мещанин, скажете? Ну так и что! Да и потом, у нас что больше играть не на чем как только на саксе и только джаз этот, "искусство недочеловеков»? - уговаривал я себя. И в конце концов уговорил.

5. Эпилог
И вот, после этого пропал у меня как бы кураж. Мне все стало вдруг как-то не интересно в этой жизни. Напала на меня тоска какая-то. И даже денежку мне стало делать не интересно. Из кабака ушел. Заделался пенсионером. Хватит, мол, на жизнь обычного советского обывателя мне хватит, а там будем потом посмотреть.

И собрался я вдруг найти жену Чарли с детишками её. Вначале подумал было, поеду, помяну с ней хоть задним числом Чарли, но, увидев, как они живут, содрогнулся. Жили они в каком-то бараке на окраине Москвы. Ни денег, ни работы. Перебиваются с хлеба на воду. Одним словом, бомжатник. Купил я им тогда «двушку» в «хрущёбе», жену Чарли устроил к одному из своих знакомых на работу в магазин. Одним словом, мало-маленько устроил их как-то. Как свечку в церкви поставил за упокой души Чарли! 

А потом встретил я на вокзале своих знакомых, двоих этих, с которыми когда-то в кабаке учениками мы были. Жалко мне их стало, ну и предложил я им поехать ко мне на дачу, пожить какое-то время в тепле да сытости. Они согласились. 

Спустя какое-то время, говорю я им, что надо бы, ребята, помочь мне здесь кое-что по хозяйству. Огород, к примеру, перекопать после лета. Тот, который мечтал когда-то о «душевном братстве официантов» заартачился было, — «мы не рабы, рабы не мы»! — потом, однако, подумав, как следует, и злобно как-то так поглядывая то ли как на бывшего коллегу своего, то ли как на нового хозяина, согласился.  Одним словом, стали они жить у меня на даче. Работают. Не подожгли бы только по пьяни. А так все вроде как ничего.

Жаль, конечно, что заканчивал я жизнь свою не в том качестве, которого мне хотелось бы, но толи я на Саул Львовича Окуня не тяну, толи ещё что-то, но только забил я на всё это.  Больше того, работать теперь я и вообще-то нигде не хочу, а хочу быть просто сам по себе. 

Да здесь вам и не Америка. Похоже, под нашими Вождями и руководителями у нас здесь важно ни жить ради себя и отечества, а выживать. Поэтому хорошо уж и то, что жив я и здоров и могу теперь слушать джаз у себя на даче. Врубаю музыкальный центр, ставлю лазерный диск и вот тебе Бен Уэбстер, Джерри Маллиген, Чарли Паркер!.. Двое моих то ли товарищей, то ли рабов слушают все эти негритянские завывания, раскрыв свои рты от удивления и по временам о чём-то глубоко задумываются.

Примечания
*Джерри Маллиген (англ. Gerry Mulligan, 6 апреля 1927 — 20 января 1996) американский джазовый саксофонист, композитор, аражировщик, один из основателей стиля «кул».
 
*Бен Уэбстер (Benjamin Фрэнсис Webster, 27 марта, 1909 - 20 сентября, 1973) был влиятельным американским джазменом, играл на сакс-теноре. Его считали одним из трёх самых важных "теноров колебания".

*Гленн Миллер (англ. Alton Glenn Miller, 1 марта 1904 — 15 декабря 1944) — американский тромбонист, аранжировщик, руководитель одного из лучших свинговых оркестров (конец 30-х — начало 40-х годов).
*Эллингтон.  Эдвард Кеннеди («Дюк») Эллингтон (29 апреля 1899 — 24 мая 1974) — американский джазовый композитор-виртуоз.

*Чарлз Паркер (1920- 1955), американский альт-саксофонист негритянского происхождения, один из крупнейших джазистов мира.

* Би-боп" - стиль игры, характерный для Hot jazz - хот-джаза. Среди тех, кто создал "би-боп", - Чарлз Паркер.

* Hot jazz - букв.: горячий джаз. Одно из направлений джазовой музыки.

* Cool jazz - букв.: холодный джаз - одно из направлений джазовой музыки, возникшее в 1950-е годы.


Cвидетельство о публикации 600754 © Луковкин В. А. 22.02.21 16:08