• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Она такая поверила и, значит, садится с журналом за столик нога на ногу, так, чтобы халат съехал с колена, и мне открылась вся ее перспектива. Намек понимаю и начинаю психическую атаку. Чешу нос, смотрю поверх нее, в окно, далеко вдаль: – Комбат говорит: «Кирюха, оформляй документы, поедешь на юг. Деньжат не жалей. Ищи, говорит, Кирюха, жену. Считай, что это приказ». Сказал и слежу за реакцией. Сидит, как сидела, с журналом, вроде как намек не поняла. На самом деле все поняла, поэтому халат и не поправляет.

КАПИТАН - ЛЕЙТЕНАНТ

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
КАПИТАН-ЛЕЙТЕНАНТ

- Вы действительно лейтенант? - Лицо администраторши перестало быть таким неприступным.
- Да, лейтенант. Лейтенант Промышленников, в отпуску. Тридцать суток в отпуску отдыхать. - Я восстановил черты своего лица, как на фотографии.
- Не в этом дело. - Женщина колебалась. - У нас, понимаете, номер двухместный, но там дама. Вы в самом деле лейтенант?
- Да, лейтенант Промышленников в отпуску. День в день тридцать суток. Вот военный билет, отпускная, справка из госпиталя.
- Ну, тогда вот ключи. Номер сто пять.
видеоверсия:
- Два полста пять. - поправил я гражданскую математику.
Администратор поморщилась.
- Но что бы ни-ни! Дайте слово и номер части.
- Слово лейтенанта. - Я спрятал ключ в китель, ушитый с боков, и ударил каблуком о каблук. - Мерси боку!
В лифте я причесался. За одеколоном Серегиным пол-литровым лезть далеко, поэтому просто плюнул на ладонь и подклеил челочку: лейтенант!
У двери с номером два полста пять я поправил уставный зеленый галстук на душной резинке и постучал.
Тук-тук
ту-ту-ту-тук
тук-тук
ту-ту-ту-ту - что означает на азбуке Морзе: «Как слышишь? Прием. Это я».
В ответ раздался раздраженный голос:
- Кто я?
- Полста пять! - ляпнул было я свой войсковой позывной, но вовремя спохватился и сказал по-граждански: - Промышленников Кирилл Эдуардович.
- Ах вот как! Опять все сначала? Опять!
Бабий голос, на спор. Кровь дунула в голову, и я смешался немного:
- Нет, это не тот. Это лейтенант, он будет здесь жить. Он в отпуску отдыхать.
Поверила. Открывает, но с осторожностью. Опытная гражданка, видать.
Чтобы вызвать доверие, я вытянулся по струнке и прямо на нее не гляжу, но изучаю внимательно, как учили на спецподготовке - через отражения в трюмо и в глянцевой боковине чайника. Обобщаю оперативные данные: баба в халате, в моих, стало быть, двадцати трех этак летах. Ногти красные, как и губы, и волосы красные, в бигудях. Бигуди - как торпеды, но маленькие. А сама сидит у окна рядом с пальмой. А пальма растет из кадки.
- В самом деле, лейтенант? - спрашивает.
И та туда же!
- Да вот же, - говорю, - фура, на фуре клеймо, справка из госпиталя. Что еще показать?
- Давно, похоже, в лейтенантах-то ходишь, бравый.
- Как поняла? - удивляюсь.
- Фуражка больно засаленная.
- Так ведь не положено новой.
- Вот и я о том же.
Прохожу в комнату, ставлю желтый свой чемодан, говорю:
- Меня, между прочим, Кирилл, а вас?
- Ишь ты, лейтенант еще, а нахал.
- А что, если так! - Козырем достаю из чемодана коньяк, зачехленный в картонный футляр. - Пять звездочек.
- Какие пять? Две! - удивляется дама.
- У меня - две, у коньяка - пять. «Генеральский резерв» называется. На вот, нюхни, если не понимаешь.
Нюхает, кокотится или кокетится, но говорит:
- Аксана я, гвардеец.
Добро, думаю, так держать. Еще один-два маневра - и можно идти врукопашную.
Подхожу к окну.
Юг.
Сочи.
Январь.
Зима.
- Зима, - говорю, - красна. Ни много ни мало Цельсия десять градусов. - Забрасываю, понятное дело, удочку дальше.
Клюет:
- А что зимой в отпуску-то?
- Так ведь лейтенант еще я.
- А-а-а…
- Но скоро того, - многозначительно поднимаю брови, - начнется.
Она такая поверила и, значит, садится с журналом за столик нога на ногу, так, чтобы халат съехал с колена, и мне открылась вся ее перспектива. Намек понимаю и начинаю психическую атаку.
Чешу нос, смотрю поверх нее, в окно, далеко вдаль:
- Комбат говорит: «Кирюха, оформляй документы, поедешь на юг. Деньжат не жалей. Ищи, говорит, Кирюха, жену. Считай, что это приказ».
Сказал и слежу за реакцией. Сидит, как сидела, с журналом, вроде как намек не поняла. На самом деле все поняла, поэтому халат и не поправляет.
Ладно, думаю, Кирюха, наши шансы растут. И иду в ванную бриться.

В отличие от многих, я бриться люблю. Особенно в отпуску. Приятно жужжит по коже электробритва «Днипро», и густая щетина от бороды падает на пол. От тщательного бритья мое отражение в зеркале уменьшается и открывает белый бок эмалированной ванны.
До сего дня я так и не мылся в ванной, хотя знал практически все и о технических характеристиках, и о функционале резервуара. На свалке невдалеке от поселка, где я родился и вырос, стояла почти такая же. В ней скапливалась дождевая вода и плавали головастики, похожие на чернильные кляксы. А курсантами нас еженедельно водили в баню, и я всю дорогу думал о ванне. И вот теперь ванна в моем распоряжении, я лейтенант, и у меня целый взвод головастиков.
«Рота, подъем! Рота, отбой! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Отставить!» - командую я. Кто-то может сказать, что я развожу дедовщину. Это не так, я время для них устанавливаю. День и ночь назначаю. Они тянут два года, а я - двадцать пять. Двадцать пять лет - это, можно сказать, навсегда. Ни прошлого, ни будущего, только армия.
Смотрюсь в зеркало: брови, уши, глаза, один нос, два родимых пятна. Даже сейчас, когда ни противогаза на мне, ни шлем-маски, даже сейчас, когда я в отпуску и временно не военнообязанный, я все равно офицер и прежде всего лейтенант.
Чем глубже я опускаюсь в ванну, тем больше воды переливается за борт и собирается в лужу вокруг невойсковых войлочных тапочек. Что чувствует человек, когда лежит в ванной? Наверное, то же, что и подлодка, зашедшая в док: укус электрода, удар молотка по заклепке, поглаживание валика, втирающего в корпус антикоррозийную смазку. Я не корабль, но я как бы чувствую, что идет осмотр и ремонт всех моих жизненно важных узлов. Командую себе: «Рота, отбой!». И сразу проваливаюсь в глубокий и длинный ров сна. И я то ли иду по дну, то ли плыву по рву вместе с кроватью. И слышу команду: «Рота, подъем!». Стремительно одеваюсь, бегу на плац, с плаца - на завтрак, с завтрака - на полигон, с полигона - на полосу. Затем сижу, прислонившись к сосне, и ем кашу из котелка, в то время как пот с моего носа капает на разваренную перловку. Затем звучит команда «отбой!» - и я засыпаю. И просыпаюсь. Я вижу вокруг себя воду и вспоминаю, что в отпуску. Я вспоминаю, как в отпуск меня провожали ребята. Трое суток, как пить дать, гуляли на авиатопливе и энтузиазме, то есть без закуски. Как на лафете доставили меня в аэропорт, как погрузили на борт и обеспечили коридор. И вот я здесь. В чемодане коньяк, одеколон, гавайская рубашка и плавки. За дверью Аксана. Впереди тридцать суток. И чувство такое, что вот-вот женюсь. Семью заведу. Обустроюсь. И полный вперед на штурм получать звезду за звездой: старлей, майор, подполковник, полковник, и так вплоть до самого главного маршала...
- Гуляем, господа офицеры! - закричал я, захваченный в плен эмоциями восторга. - Гип-гип, ура!!!
На четвертом «гип-гип!» снаружи раздался голос Аксаны, однако не тот, который я слышал вначале, высокий и звонкий, как сигнал горна, но низкий и глухой, как уханье гаубицы.
Она сказала дословно:
- Прекратите орать, я милицию позову.
Тревога! Свистать всех наверх - подсказывает смекалка. Натягиваю штаны, китель, ботинки - все, кроме галстука, и выскакиваю из ванной. Спружинив, хлопает по спине вилка с проводом от электробритвы «Днипро», и я оказываюсь в спальном пространстве.
Смотрю: нет Аксаны, а вместо нее мужик, не старый еще, но уже рыхлый и лысый, овал лица пористый, красный. Совсем негеройский овал.
И этот овал, с видом хозяйствующего субъекта, вскрывает своими кривыми артрозными пальцами желтый мой чемодан.
Наверное, мне нужно было ему хоть что-то сказать для начала, но больно невмоготу стало мне от его запаха. Это был запах того, чего я не мог вынести ни как человек, ни как офицер: прогорклого сала, прокисшего пива, слежавшейся старой одежды, хронической неудачи и полной капитуляции. Короче, думают пусть ученые, размышляют пусть следователи, а я ударил его электробритвой по шее. Отпрянул он, а я засмеялся победно и обернулся в поисках Аксаны моей. Мол, смотри, как я вора уделал. А ее-то и нет нигде.
Как так? А кто же тогда обещался милицию вызвать?
Я стушевался, даже хуже - сменжевался на время, за что и получил от краснорожего желтым чемоданом по уху. Я, конечно, упал - я забыл вам сказать, что в моем чемодане еще лежали гантели. А он указывает рукой на торшер, цинично так намекая: в другое ухо не хочешь?
Я замотал головой. Мне было не столько больно, сколько я испытывал к нему уважение. Мужик-то не сдрейфил. Контратаку затеял. Тут мне и показалось, что он в чем-то свой. А дальше и подтвердилось: мужик снял со спинки стула армейский (как сразу я не обратил внимания?) китель. Бывалый, расшитый с боков, и спрятал в него свой живот. Гляжу, мать честная, погоны капитана на нем. Комроты, если не зампотыл.
- Документы! - орет.
Протягиваю билет, рапортую по форме:
- Лейтенант Промышленников. В очередном отпуску. Расквартирован в номер для проживания под честное слово. Готов разрешить недоразумение и убыть немедленно, позвольте только забрать мой чемодан.
- Твой, - ухмыляется. - А это ты видел?
И тычет мне в нос дулю с обгрызенным ногтем, и еще документ, согласно которому он - капитан Про-мыш-лен-ников, в отпуску, тридцать суток, день в день, и фотографию, где он с пергидрольной Аксаной и желтым моим чемоданом стоит.
- А есть, - спрашиваю дрогнувшим голосом, - еще доказательства?
Вообще говоря, он не обязан был мне ничего больше доказывать, но, видно, ему меня жалко стало, и он дал посмотреть свой альбом.
- Любимый наш, отпускной, - сказал он. - Листай в обратном порядке - больше поймешь.
- Есть, - отвечаю, хотя и не понимаю, о чем он. - Так точно!
Открываю последнюю фотографию. Там Аксана сидит нога на ногу в зеленом халате и держит яблоко. Слева пальма в горшке. Справа стоит капитан, в одной руке желтый мой чемодан, а другую Аксане положил на плечо.
И так двадцать пять страниц или по-нашему половина полста.
Капитан везде в салатной рубахе, в фуражке, Аксана - в халате и с яблоком. И только халаты разные: где зеленый, где красный, где в петухах, где в подсолнухах, а где и вообще черт знает в чем. Ну и оба поначалу, то есть в конце, такие дородные и багровые, как перезрелые помидоры, а ближе к концу, то есть в начале альбома, худые и бледные, не набравшие еще в себя жизненных ядов. А пальма не меняется, потому что искусственная.
Двадцать пять страниц - это двадцать пять отпусков.
То, что я - это он, я понял где-то посредине просмотра, но все равно пролистал до конца весь альбом. Не хотелось мне верить, что это и есть вся моя, так сказать, жизненная история.
- Это все? - спрашиваю.
- Это все, - кивает и садится за стол.
Мне становится грустно, так грустно, что даже ударить его не могу. И дезертировать не могу, без Аксаны и чемодана.
Пока я размышлял, капитан выпил коньяк. Всю бутылку залил одним махом, затем крякнул, занюхал изнанкой фуражки и, пошатываясь, вышел из номера. В дверях он обернулся и сказал фразу, которую я повторяю каждый день до сих пор.
Он сказал:
- Я смотрю, ты деморализован, Кирюха. Не стоит. Наоборот. У тебе на руках все козыри. Жизнь она без разведки проходит, и никто не знает, куда проруха-судьба заведет. А ты теперь знаешь. Так что действуй. Запускай свой «гип-гип!» и вперед! Только Ксюхе не говори. Ей такое не понравится сходу. Ей все нужно постепенно. Если постепенно, то стерпится-слюбится…
Cвидетельство о публикации 598678 © БрБ 13.01.21 09:57

Комментарии к произведению 2 (2)

Приятно и читать, и слушать.

Большое спасибо! За отзыв и дружбу!

Хорошо, Виталий.

Грустно, но хорошо.

Большое спасибо, Игорь!

Будем стараться быть веселее.