• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

Мистическая игра чувств или «Решение Соломона»

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Творчеству Миа Суоно Оро посвящается.

 

     Вернулся с востока я, совершенно с другим лицом. И дело здесь не в бронзовости скул и выгоревшей на беспощадном солнце шевелюре. Произошло нечто особенное, затронувшее внутренние черты моего экзальтированного образа. Можно даже сказать, я стал человеком без наивного прошлого: без родственных долгов, семейных обязательств и краткосрочных, захватывающих образ души, желаний, но с глубоким, приобретённым чувством привязанности к великому прекрасному, где степень идеала зашифрована среди различных, иногда незаметных мелочей.

     Начиналось с малого.

     Увидев однажды, как моя Элизабет, проводит рукой над разложенными в рыночных рядах фруктами, и вынимает тот, один единственный плод, впитавший в себя всю сладость камбоджийского лета, я страстно захотел научиться проделывать то же самое. Через какое-то время моих наблюдений  за едва уловимыми движениями её природной души, за блеском океанического цвета зрачков, за движением слишком тонкого запястья, которое и бывает то лишь у годовалых младенцев, мои перезрелые отношения с рыночной едой вошли в нужное зеленовато-спелое русло. Наш неожиданный роман, увитый цветущими леями, стремительно набирал беззаботные дни. Месяц за месяцем откладывал я свой отъезд на родину и наконец, решил остаться. Неожиданно для самого себя, я научился на прилавках сувенирных лавок находить ту одну единственную фигурку вырезанного из кости слона или сидячего Будды, которая заменяла своим значением все выставленные рядом новоделы. Как правило, цена её была невелика, а облик невзрачен, и никто не обращал на неё внимания, даже сам хозяин торгового заведения. Всё, что нужно было, это внимательно осмотреть прилавок и почувствовать суть искомого предмета, почти так же, как с фруктами. Иногда таковых не находилось, и я со спокойной душой покидал лавку, как бы призывно не блестели сусальные ценности, как бы ни было обманчиво желание прибрать всё это к своим скучающим по тактильной истории рукам. Предлагаемые сувениры имели значительный эквивалент только в одураченной голове туриста. Чуть позже меня перестали интересовать экзотические безделицы, и я увлёкся свойствами ритуальных вещиц. Когда же количество устрашающих деревянных масок и ленивых до исполнения желаний, жезлов судьбы достигло предела, взгляд мой переключился на краски художественных холстов. Но найти что-либо приличное на рисовальных развалах Сием Рипа, было невозможно, потому что основу продаваемых там, разрисованных самодельными красками картонок из под обуви, мешковинных полотен с логотипом кофейных компаний на обороте, составляли наивные произведения с изображением гипертрофированных местных животных; схематичных, почти картографических джунглей, и непропорциональных, просвечивающих насквозь бронзовыми телами мулаток, бамбуковых бунгало у разляпистого сине-зелёного пятна, изображающего океан. Все эти работы местных рисовальщиков были похожи на неумелые каракули под руководством воспитательницы младшей группы детсада «Кхмер».

     Одну картинку я всё-таки себе приобрёл. Она имела приличные размеры, чем собственно меня и привлекла, (этим густо закрашенным холстом, можно было закрыть большой участок дощатой стены сквозь рассохшиеся щели, которой, утром пробивалось солнце и мешало проживать лучшие утренние часы необычных моих сновидений). Изображённая на ней белая пантера во весь формат была инкрустирована жирно намалёванными зелёными помидорами и золотыми бананами в разных изогнутых позах, что создавало впечатление оригинального панно с неподражаемым местным колоритом.

     Позже и эта наивная живопись перестала питать мои отчаянные домыслы. Я стал довольствоваться созерцанием лишь настоящих багровых закатов и узнаваемым рисунком чёрных силуэтов пальм на диком оранже угасающего неба. И после захода солнца, воображение моё научилось продлевать то бесконечное счастье, настигнувшее меня в этой колыбели цивилизации.

     Это было долгое путешествие - дорога к самому себе, к лёгкому и в то же время практичному пониманию мира. И первая моя ночь на родине, никак не желавшая породниться с глубоким и крепким сном, всё возвращала меня обратно - в джунгли моей славы, в дом на сваях, в жаркое дыхание, наполненное её дивным женственным шёпотом, в пространство, сотканное её тонкими гибкими пальцами. В сочетании с музыкой, умеющими говорить на языках любви и блаженства. Ах, если б только вы видели, как она выводит своим гибким телом танец Апсары, как верно и призывно цокают блестящие браслеты на её быстрых запястьях, перекликаясь гипнотической мелодией со своими  двойниками на щиколотках! Какая непозволительная божественная нега разливается в наблюдателе, до этого дня считавшимся обычным человеком.

      Но не в этом дело, совсем не в этом.

      Первое же утро моё, в пустой и относительно безопасной квартире, напоминало раздвоение личности. Одна моя часть ещё откидывала невидимый полог над здешней удобной кроватью, а глаза пристально искали на иссини-белой плёнке натяжного потолка надоедливых гекконов или паука-птицееда. Рука сама тянулась к месту, где в том положении мира всё ещё лежал мачете, с потемневшим лезвием от фруктовых кислот, без него я никогда не выходил из палафитта. Но всему есть предел, даже ожившим воспоминаниям на уровне соматических реакций.

     Уже за обязательным кофе, с влажными от душной душевой волосами на голове (никак не сравнится с росистой испариной камбоджийского утра), я почему-то вспомнил ни к чему не обязывающий разговор в креслах лайнера, усердно доставляющего, меня домой. Дама довольно приличного возраста, без тени загара на её цветущем ещё лице, рассказывала своей подруге историю о картинах, которые она, придирчиво заказывала у необычного художника. Но, как изменчива женская природа, как тонок баланс ума и желаний. В большинстве своём всё упирается в слова: «Разве я могла такое сказать?» А если и было сказано, то признаться в этом не сможет ни одна женщина, потому что просто забудет, что некоторое время назад её мимолётная мысль была сформулирована именно так и только поэтому неумолимо наступающие последствия этой мысли теперь пугают.

     Я всё время проваливался в дрёму, щадящую мои полюбившиеся восточные образы, надвинув sleep mask на всё ещё слезившиеся глаза от недавнего прощания с моей Элизабет в аэропорту Бангкока. Но уснуть не представлялось возможным: пузатый, плохо сшитый наглазник, непривычно давил на лицо, вызывая фиолетовые круги в области моих экзотических фантазий, добавляя несуществующие воспоминания в разбитую копилку опыта. Мне пришлось его снять, чтобы не разрыдаться тут же в кресле от цикличного фейерверка чувств или не бросится к кабине пилотов, чтобы умолять развернуть самолёт. Я старательно делал вид, что равнодушно сплю. Слушал навязчивый рассказ незнакомой дамы, стараясь вникнуть в отвлечённый сюжет чужой истории, чтобы притупить сегодняшнее восприятие своей. Постепенно я втянулся, а поскольку заняться в моём разобранном состоянии было чем-либо трудно, то когда подруги понижали голос до шёпота, подозревая мой сонный обман, и обходя, таким образом, самые пикантные места, - я весь обращался в слух.

     Дело состояло в следующем: знакомая нам уже по соседнему креслу дама, заказала у художницы, писавшей под знаком мистического реализма, полотно, на котором пожелала видеть себя со своим возлюбленным. По весьма понятным, общепринятым ассоциативным причинам, пара изображалась бегущей по берегу океана, в лучах восходящего солнца (здесь, следуя сладострастно хвастливой логике разговора двух подруг, в моём тексте, должны были разместиться уколы их душевных тонкостей и синонимы интимных пристрастий, но мы опустим эти неудобные подробности, режущие слух). Картина была написана в соответствии её пожеланиям и точно в установленный срок. Но, по словам нашей, уже знакомой дамы, увидев её, она испугалась. Потому что в эти бегущие фигуры художник вложил столько неподдельной страсти, столько огненного желания, что всё это мгновенное счастье, открытого вдруг мира, оказалось не по силам нашей героине её собственного романа.

     «Я хочу обычной тихой спокойной любви и обеспеченности, точнее сказать, любви в благосостоянии. А такого экстаза мне не нужно. Нарисуйте, на этом что-нибудь другое!» Как бы то ни было, но художница исполнила и эту её прихоть. Картина получилась крайне одиозная, сказавшаяся непонятным образом на судьбе заказчицы. В центре полотна была изображена женщина с условными гендерными чертами розовой стороны мира, в платье такого же цвета, с чёрной поверх него накидкой, с наброшенным капюшоном, с опущенной на бедро скрипкой и смычком в руках, так словно она только что закончила играть свою, без сомнения, главную партию или не начинала её вовсе. А вокруг неё в божественном саду парами бродили дивные животные и птицы целовались в райских кущах. «Эта картина какое-то время висела у меня в гостиной», - сказала дама дрогнувшим голосом, чуть не сорвавшись в слезу, - «И я получила всё, о чём мечтала в то время. Представляешь! Абсолютно всё!» - дама перешла на громкий восторженный шёпот, - «Не знаю, как она это делала (здесь имеется в виду личность художника), но всё что она рисовала, всегда сбывалось. Ко мне пришёл и покой, и достаток, но я так и осталась одна!» Подруга тревожно прикрыла рот рукой, и широко раскрыла полные удивления и испуга глаза. В это время и я уже пытался разглядеть их своим очнувшимся взором, мне всегда интересно с каким выражением лица люди могут произносить столь странные, непринятые в обществе реалии.

     Соседки по креслам заметили моё нежелательное пробуждение, и перешли на саркастический шёпот, в котором я едва уловил обрывки приглушённого разговора: «…безусловно, продала любимой подруге…», «…нужно было двигаться дальше…» и часть фразы, видимо, повествующей о дальнейшей истории общения её с волшебной художницей: «…тратилась на заказы, чтобы изменить судьбу…желания продолжали исполняться».

     Не знаю, почему мне вдруг вспомнился именно этот эпический кусок их тринадцатичасовой беседы, прерываемый иногда стыдливой тишиной, и уксусным запахом рыбных деликатесов. Этот подслушанный разговор, спас тогда моё состояние, переходящее на пиках близких воспоминаний в лёгкую любовную панику, спас сопереживанием, и додуманной моим воспалённым тогда воображением счастливой развязки необычной истории.

     Вся эта не совсем мне понятная расстановка героев в рассказе моей попутчицы показалась бы мне надуманной, ничего не значащей фантазией, спровоцированной расслабляющим туманом перелёта, так красочно клубившимся за синеватой шторкой окошечка под куском видимого крыла лайнера, если бы весомая часть меня уже не жила в мире, обозначенном другими знаками и наполненными другими желаниями. В том месте, откуда я сейчас пробирался домой, водились не только отпугивающие злых духов, воинственно раскрашенные деревянные маски; глиняные и костяные новоделы и потёртые по древность бронзовые статуэтки божков, для домашнего алтаря; амулеты из когтей диких животных, дурно пахнущие мешочки с сухими внутренностями змей и много другой всякой продажной всячины, но и кое-что ещё, до чего нужно было добираться, только оседлав свой уснувший разум, опоённый дурманом здешней экзотики. Великое и прекрасное - можно было увидеть поверх всего этого наносного и не всегда действенного, с точки зрения практического применения, эта непреходящая субстанция таилась под каждым зелёным листком, в мутных водах глинистого потока после тропического ливня, в оранжевом, прожаренном солнцем, вечернем небе, в предрассветном тумане, скрывающим фигуру девушки с кувшином на плече.  И поэтому, не смотря ни на что, душа в очередной раз отказывалась принимать объективность мира и в ней распускалась нездешним цветом уверенность, что альтернатива земному праху есть, а знак бесконечности не просто татуировка на твоём плече, закопчённом благословенными днями. В одни из таких обычных тянущихся по минутам суток, мир, построенный по твоей прихоти, в который даже если ты не веришь сам, приходит, располагается в твоём любимом кресле, и начинает вносить свои коррективы в твою замороченную до нельзя жизнь. Тем паче, если удалось не просто увидеть, а подержать в руках предметы, наполняющие его сущность, то он начинает разрастаться, заполнять собой всё пространство жизни, вытесняя из неё всякую социальную, условно навязанную чушь.

     Местные камбоджийские кмаи пользовались такими вещицами, и они спасали от притаившегося в мутных водах крокодила или налогового инспектора с шариковой ручкой вместо смертельного жала, как у местного шершня размером с указательный палец.

     Но чтобы картины меняли судьбу? О таком я слышал впервые!

     Я выпил ещё кофе, смакуя каждый его горьковатый глоток, всё ещё пребывая под впечатлением этой милой женской истории, потом примерил свой деловой костюм, скучно взирающий из тусклого целлофана, уснувший почти на полгода. Он мне показался тесным и чересчур сковывающим движения рук, сердца, внутреннего полёта привыкшей уже к океанскому простору мысли. Одеть его, однако, пришлось, потому что отложенные на неопределённый срок дела ждали моего неминуемого возвращения.

     Пока разговорчивый шофёр такси с неискоренимым кавказским акцентом расплетал новые хитроумные дорожные развязки, я с некоторым удивлением разглядывал изменившуюся Москву. Эти лояльные ленты расчерченных белыми линиями шоссе, висящие в утренней синеве многоэтажные кондоминиумы, затяжные до негодования светофоры. Хотя в моём воображении всё ещё покачивались ржавые пальмы вдоль пыльных красновато-глинистых дорог и безногие со сморщенными лицами торговцы жареными пауками и кокосами на обочинах показывали мне знаками цену: один доллар, один доллар - указательный палец вверх, а второй указательный рядом чертит в воздухе знакомую змейку.

    Вот проплыла аббревиатура модного банка на бесконечном козырьке нескончаемого многооконного дома, вот снова она дубликатом на плакате в стиснутом толстеющими продуктовыми павильонами, умирающем парке, тянущего к проезжей части, сплетённые в мольбе о свободном пространстве ветви. Реклама печатного издательства во весь строительный забор. За ним, жёлтая рука экскаватора упорно ковыряет здешний исторический грунт. На обочине, облагороженной зелёным бобриком травы, то и дело выплывают умалишённые образы рекламы: лак для ногтей в египетской бутылочке, шоколад со смыслом орехов, мыло из целебной грязи, восстанавливающий шампунь для коленок, магазин детской обуви - малыш с лицом пророка плывёт по морю в огромной пинетке, - глаза соскучились по эдакой отрицающей живую природу ерунде.

     На повороте открытое кафе с почти королевскими маркизами и ухоженными столиками под ними, приятное сочетание цветов в пластиковых горшках. Ага, вот какая-то картина мелькнула на дорожном щите, то ли лицо знакомого русского средневекового царя, то ли показалось. Название: ярко броско, - чья-то художественная выставка, тройное имя, - быстро проскочили, буквы не успели сложиться в понятные слова.

     Моя контора встретила меня приветливо, но с некоторой видимой опаской, спрятанные и уклончивые взгляды, шёпот за спиной: «Что этому заграничному гулёне теперь взбредёт в голову?»

     «А ничего не взбредёт», - ответил я своему поверенному в делах и бородатому завсегдатаю барбершопов, сидевшему напротив меня с бокалом какого-то древнего коньяка со сложным названием. Он источал ведический запах мужского парфюма и неуверенность в своей дальнейшей спокойной жизни. «Зачем что-то менять, если нет на то причины? Восточная мудрость», - добавил я, разглядывая свой несколько изменившийся кабинет с развешенными на стенах картинами, которых ранее не было. И когда эта успокоительная весть разнеслась по всем отделам, улыбки работников стали заметно приветливее - люди не любят перемены.

     «Похоже, что это не жикле?» - Спросил я у поверенного - Петра, всё ещё цедившего свой привычный напиток, - «Кто их повесил? И не чрезмерные ли это траты?» «Это секретарь», - ответил Пётр, - «Ждала вас. Как она объяснила: картины приносящие удачу, мистический реализм,… я был не против. И потом это аренда». «Что значит аренда?» - не понял я. «Мы не купили эти картины, а просто повесили их за некоторую плату, на некоторое время», - Пётр сделал последний глоток из своего пузатого бокала и по козлиному приподнял бороду кверху. Я отвёл взгляд. Этот его, вошедший в привычку жест победителя, всегда вызывал у меня крайнюю степень брезгливости.

     «Мистический реализм, - говоришь!» - и я вспомнил, где уже слышал это словосочетание.

     Остался в кабинете один. Вздохнул свободнее, словно сбросил с себя московский лоск безукоризненного глянцевого Петра. И, стоя у современного окна, уходящего в пол, смотрел на Москву с высоты своего финансового небоскрёба, а видения моей памяти всё ещё плескались в водопадной чаше вместе с Элизабет с радугой из брызг вокруг её мокрых волос, с её волшебным золотистым смехом. «These snake sdon't bitein the water» (Эти змейки в воде не кусаются), - говорит она мне, и её макушка, свитая в тугой волосяной пучок, скрывается в зеленоватой воде.

     Мне показалось, что за спиной кто-то стоит, и это чьё-то присутствие выведет меня из странного состояния ничегонеделания, и более того нежелания во всё это начинать вникать, потому что глянцевый Пётр не терпит пустоты – в этом его опасность и одновременно - величие. В голове уже крутилась новая концепция развития, чего, кого, для чего? Вспомнилась картина с белой пантерой в зелёных помидорах и золотых бананах - не плохая идея для отдела рекламы. Я обернулся, желая поприветствовать вошедшего, но в кабинете никого не оказалось, только лёгкая тень промелькнула от стола к стене с картинами, что-то вроде солнечного блика, отразившегося от стеклянных витрин выставочных полок с сувенирами за моим поворотным креслом, где многорукая богиня Кали застыла в бронзовом танце.

    Действительно, вышло солнце, и синеватое защитное стекло окна просветлело до океанской бирюзовой прозрачности. Картины на стене засветились по новому, и тут я разглядел - «Даму в розовом».

     Я сразу понял, что эта та самая картина. Внутренним чутьём, интуицией, понимайте, как хотите. Восторженный холодок пробежал у меня между лопаток.

     «Та самая картина! Та самая! Ну, надо же какое совпадение! Ну, надо же!» Ещё не совсем понимая, как такое могло произойти именно со мной, я стоял у полотна и растерянно разминал пальцы в кулаках.

     Дверь кабинета бесшумно приоткрылась, и в медленно раскрывающийся створ заглянуло пол-лица моего секретаря Анны: «Ва…», - хотела она меня назвать по имени отчеству, но я опередил её. Меня от этих церемониальных названий себя любимого мутит. Всегда, кажется, что ты не можешь принадлежать к такому неестественному, в некоторых местах даже позорному, сочетанию гласных и согласных. «Заходи, заходи, расскажи-ка мне про это!» - И я кивнул на висящие, на стене полотна. «Вам не понравилось?» - Анна проявилась в кабинете целиком и смешно, по-детски, надула губы. Так обижаются дети, не понимая причины обиды. «Что ты, что ты! Наоборот! Я бы хотел поподробнее узнать их историю. И возможно познакомится с человеком, …с художником».

     Лицо Анны просветлело, и она затараторила в своей обычной манере, выдавая в минуту гигабайты полезной и бесполезной информации. Одновременно подошла и села за стол переговоров в центре кабинета, разложив на его лаковой поверхности, покрывающей желтоватые волны карельской берёзы, свои четыре печатных листка и блокнот для записей.

     Я старался выуживать из этого потока нужные и подходящие под мою тему слова, и почему-то первый раз за всё существование этой девушки, как секретаря, стал разглядывать её. Сознание, обработанное церемониальным востоком, полным значений и условностей, теперь искало себе достойный образ для сравнения с тем великим прекрасным, вдруг поселившимся внутри тебя. В общем и целом, она была похожа лицом на мультяшного суслика, но суслик этот был стройным и симпатичным. Ей очень шла красная помада и чуть подведённые чёрной тушью большие глаза.  Её обтягивающий бежевый деловой костюм, с однотонными гобеленовыми вставками, юбка чуть выше колен, светлые капроновые лодыжки, красиво скрещенные одна с другой у металлической ножки стула и красные туфли-лодочки. «Теперь это называется деловым стилем?» - подумал я, и тут же решил, что безнадёжно отстал за полгода своего отсутствия от веяний городской моды.

     Анна встала и подошла к одной из картин с листком в руках, и заглянув туда, продолжила: «Эта картина называется «Странница на букву С». Таинственная, роковая, страстная, сметающая всех на своём пути - такой мы видим эту женщину с закрытым чачваном лицом. Чувствуется раскалённый от зноя воздух (солнце в зените), женщина кинула удивлённый взгляд. Можно придумать целую историю, глядя на это полотно. Додумывая сюжеты картин, вы как бы раскрываете магию, заложенную сюда художником, и планируете тем самым свою будущность». «Что значит будущность?» - я удивлённо поднял обе брови. «Здесь в аннотации написано - судьбу, но мне такая трактовка показалась неуместной, в связи с сегодняшним месторасположением образцов, и я заменила его на слово - будущность». Я нерешительно кивнул слову «будущность», поморщившись на слово «образцы», и Анна перешла к небольшому этюду в красно-коричневых тонах. Перевернула руку ладонью вверх и, словно поддерживая картину снизу начала: «Этот этюд называется «Гоголь в Италии». Здесь мы видим…». «Спасибо, Анна всё замечательно!» - прервал я начинающую набирать обороты неожиданную экскурсию, - «Я сам разберусь с Гоголем». «Скажи мне только, а кто составлял аннотации?» «Я в сети поискала отзывы», - смутилась она неожиданному вопросу. «Хорошо, оставь! Я их сам посмотрю». И Анна, кажется довольная собой, выпорхнула из кабинета.

     Вникать в офисную работу по-прежнему не хотелось. Я подошёл к подносу, где всё ещё царствовал ополовиненный коньяк в овальной бутылочке, со стеклянной под гранёный хрусталь пробкой, напоминающий огромный флакон с духами. Пробка с причудливым пшиком поддалась, и я чуть-чуть налил себе в низкий и толстый стакан соломенно-бурой магии. Присел на кабинетный диван.

     Выпил одним глотком, и вдруг почувствовал, что в комнате, что-то изменилось, будто сам воздух пришёл в движение, замелькали тени в потемневших вдруг окнах, стал приглушённее свет потолочных ламп, что-то звякнуло за спиной, где-то сбоку послышался шорох. Я обернулся.

     За столом, на стуле, где недавно сидела Анна-секретарь, расположился странного вида господин в чёрной атласной накидке с белым подбоем. Накидка была настолько длинной, что краешек её даже слегка касался пола небольшим загнутым треугольником. Человек, одетый в светло-коричневый костюм, явно не современного кроя, смотрел прямо на меня. Скулы его были стиснуты высокими белыми стойками воротника сорочки, который в свою очередь был подвязан индийским морелевым шарфом на выправку. Правая рука опиралась на круглый набалдашник трости, а левая спокойно лежала на столе из карельской берёзы.

     «Ну, с-с!» - Сказал гражданин в плаще, поморщив небольшие усики под чуть крючковатым носом, - «Как вам нравятся «образцы»? Нет, вы только подумайте! Образцы? Вот вы! Образчиком чего вы бы хотели быть? Невежественной глупости или мещанской пошлости? И то и другое, к вашему сведению, приводит человека к умственному краху, обезвоживает его и без того высыхающий мозг». Я хотел было возразить. Ответить что-то необычному гостю. Но он, учуяв моё желание, выставил лежащую на столе руку вперёд, как бы преграждая путь моим ещё не появившимся словам: «Нет, нет и нет! Не говорите ничего! Вы только всё испортите. Для пошлости нет оправдания, а глупость простительна только женщинам!». Гость неожиданно встал и прошёлся от стула к двери кабинета и обратно, отстукивая тростью каждый шаг, словно прогуливался по площадной брусчатке.  «Вы должны продолжить свои изыскания, иначе вы не поймёте, не поймёте ни за что, и никогда!» Я снова попытался ответить и вдруг заметил, что мои руки не могут двигаться. Я попытался их поднять, не смог, и тут же, от переполнившего меня страха, открыл глаза.

     Сидел я в своём кресле, в своём кабинете, и совершенно бессовестно спал на своих собственных руках, подложенных под голову. Они затекли: ныли и кололись в кончиках пальцев. «Интересно?» - Подумал я, - «Когда это я успел уснуть? В какой именно момент?»

    Комната была пуста.

    Офисные поясные часы московского округа на противоположной стене показывали несколько минут следующего дня. В голове ещё звучала последняя фраза необычного гостя. «Что я должен понять? И кто это вообще был? Странный сон!» Потом я подумал, что через час вокруг дома на сваях  первые лучи солнца озолотят сонные макушки пальм и низкорослый рамбутан во дворе, и расплодившиеся кусты личи, и раскидистое манговое дерево чуть поодаль. Ещё через час откроет глаза Элизабет и будет думать обо мне, поглядывая на мою фотографию над спинкой кровати. Привычно заварит кофе в глиняной турке, и станет пить его, стоя на высокой дощатой веранде, иногда отставляя чашечку на рассохшиеся перила. Откуда, после зелёной полосы джунглей, изредка прошитой петлями спускающейся вниз жёлтой дороги, видно лазоревую полоску океана на горизонте. Вокруг будут перекликаться разными голосами невидимые птицы и тихое курлыканье местных сизарей на крыше дома заведёт утро.

     Я встал с мягкого кресла, незаметно усыпившего меня, прошёлся по кабинету до дверей в приёмную, и снова остановился возле картин. Четвёртое полотно несло в себе озеро, обрамлённое скалистым берегом. На переднем плане у конусовидного ступенчатого каменного причала на берег выходили две фигуры в белом из частично скрытой пирсом лодки. Краски и оттенки цвета на этой картине сразу привлекли меня, ещё, когда я днём разглядывал все картины сразу, в присутствии Анны. Теперь мне показалось знакомым это место и сочетания родных глазу цветов уводили меня в приятную, казалось давно забытую сказку. «Где же я видел это место? Я точно был здесь», - продолжая вспоминать, я вышел в приёмную. Здесь, в полутьме дежурного света на кожаном диванчике для гостей дремала Анна, поджав коленки, насколько позволяла тесная юбка. «Почему-то не ушла домой?» - Подумал я. Туфли лодочки аккуратно стояли на полу острыми носиками наружу. Решив, что её нужно укутать чем-то тёплым я открыл рядом стоящий шкаф, в надежде найти там что-то подходящее. При этом одна из разбуженных петель разразилась ругательным скрежетом. В шкафу кроме прозрачных коробок с папками ничего не оказалось. И вдруг я услышал, что в моём кабинете тихо заиграла скрипка.

     Нерешительно и бесшумно, я вернулся обратно к двери. Нервно дрогнул указательный палец на правой руке. Оглянулся на Анну, она всё также крепко спала, подложив под щёку две молитвенные ладошки. Я ещё подумал, что так рисуют спящих только на картинках в детских книжках. Звуки скрипки стали чуть громче и я с опаской толкнул рукой дверь, чтобы издалека поглядеть, что там происходит.

     В кабинете никого не было. Со стены, где висят картины, разливался мягкий свет, и именно оттуда доносилась музыка. Я решительно вошёл. Сразу всё прекратилось. Бросил взгляд на «Даму в розовом», она по-прежнему держала скрипку у подбородка, а смычок на струнах. Я отвёл глаза и уже решил, что мне показалось и музыка, и наваждение, связанное с этим. Но тут я вспомнил, что скрипка на картине должна быть опущена и под ухнувшее и провалившееся от мистического страха сердце, резко обернулся и снова взглянул на полотно. Скрипка у дамы в розовом была опущена. «Фу-у-ух!» - Вырвалось у меня ничего не значащее, то ли ликование, то ли адреналиновый испуг, - «Что за…». Я внимательнее пригляделся к её центральной фигуре на полотне и увидел у её ног внизу почти огненное свечение, всё ещё мерцающее в полумраке кабинета. «Почему я называл её «Дама в розовом? Почему разговорчивые подруги в небесном лайнере, не смогли разглядеть в этой фигуре основного и даже невнятно описали своими словами само устройство картины?» «Если на ней тёмный плащ, собравший в себя все цвета сладострастной ночи. А в руке она держит красную скрипку, олицетворяющую самые прекрасные чувства на земле!» Я слышал эту чудесную музыку. Для кого она играла, «Дама с красной скрипкой»?

     Но тут забористый знакомый запах кофе и невнятное трепание по плечу, словно кто-то пытался вытащить меня из вишнёвого киселя, заставили меня на самом деле приоткрыть глаза. Я сидел на своём кабинетном диване, передо мной на круглом одноногом столике парил ароматный напиток, и Анна-секретарь, придерживая меня за плечо, спрашивала всё ли у меня в порядке. 

     Еще, наверное, с минуту, я был не в силах ответить на её вопрос. Видимо сказался и долгий перелёт и первая бессонная ночь в своей пустой московской квартире. Я просто сидел и смотрел, как беззвучно двигаются её губы, и смысл сказанного доходил до меня каким-то далёким небесным эхом. И вот, наконец, границы реальности восстановились, углы у кабинета встали на свои места, перестал дрожать свет в зрачках, и звук напрямую достиг ушей. Я кивнул в ответ, что всё в порядке и сделал глоток настоящего чёрного кофе, который благородным ветерком прошёлся внутри моего я, и быстро разогнал туман наваждения.

     Анна сообщила мне, что в приёмной уже сидят люди и просто жаждут со мной деловых встреч. «Сколько времени?» - Спросил я машинально. «Около трёх. Вы минут тридцать спите, ничего страшного. Я специально, какое то время не будила. Устали, наверное, с дороги». Я утвердительно кивнул. «Да, вот ещё что, Анна! Устройте мне, пожалуйста, встречу с автором этих работ», - я снова посмотрел на висящие, на стене четыре полотна. «Конечно, Вал…», - она снова хотела назвать меня по имени отчеству, но я вовремя махнул рукой и Анна, улыбнувшись, вышла из кабинета.

     Этот вечер после рабочего дня, я провёл в пыльном одиночестве своей квартиры, то и дело, отвечая отказом на приглашения старых приятелей прознавших невесть откуда, что я прибыл в Москву. Позвонила даже моя «бывшая», приятная добротная девушка с навязчивыми мечтами о мирах Борхеса, олицетворяющая пресловутые «кровь и молоко», но определённо живущая в поиске лояльных претендентов на пелёнки, распашонки, ползунки для своего неминуемого сипсика (так она стыдливо называла будущее дитя), при этом счастливо повизгивая, как нерожавшая кошка. Конечно, я привёз ей подарок, утончённую бронзовую статуэтку полубожественной  Apsara, которую она, непременно, поставит на полку и станет сдувать с неё пыль во времена широкомасштабных квартирных уборок. Но мне сейчас не хотелось никого видеть. Два раза я набрал номер Элизабет, однако, соединения не произошло, тем более что по четырёхчасовому опережению времени там уже была глубокая полночь.

     Эту вторую, ещё не привычную ночь в московской квартире, я проспал без снов, в абсолютной чёрной неге сонного присутствия и только под утро, неизвестно откуда пришедшее, с первым лучом светила ко мне в дощатый домик на сваях залетел наш ручной  попугай, отодвинув цепким клювом приколотый к проёму дверей матерчатый полог. Я уже слышал, как он хлопает крыльями, гоняя утреннюю прохладу по комнате, и сев в изголовье на спинку нашей с Элизабет, кровати он громко сказал: «Rsnnu iur!», - Что обозначает в переводе с кхмерского «живите долго».

     А я открыл глаза в московской квартире.

     На тумбочке рядом захлёбывался мелодичным звонком телефон. Попытался дотянуться до него, но сонные пальцы выпустили неорганичный предмет. Он свалился на прикроватный коврик и обиженно примолк. Тут же с пола, зуммером, донеслось приветственное уведомление об смс. Я выцарапал настырный девайс с цепкого ворса,  и, сдувая с него намагниченные пластиковые волоски, наконец, добрался до присланных букв.

     Писала Анна-секретарь: «Встреча с автором картин (следовало тройное имя, которое я осознал только потом) назначена на 18.00. Пятница, такого-то августа, и имелся адрес художественной мастерской, где меня будут ожидать в назначенное время». В ответ моей заботливой Анне я отправил ликующий смайлик и, удостоверившись, что сегодня и есть та самая осмысленная пятница, почувствовал странный холодок в области затылка. Так всегда бывает со мной, когда я начинаю заранее волноваться по ещё непонятным, но уже захвативших разум, поводам.

     Весь день я поглядывал на часы, хотя прекрасно понимал, что времени ещё предостаточно. Два раза я посмотрел на циферблат в плавучем кафе на набережной Москвы-реки, пока мелкое хлюпанье водной ряби о понтоны сопровождало мой завтрак. Покинув это шумное место из-за явившихся туда туристов, и шествуя по набережной, я ещё четыре или пять раз взглянул на часы, почти через равные промежутки бесконечно долгих минут. Моя деловая активность, назначенная на первую половину пятницы, замылилась опозданием оппонента, но потом проблема решилась за пару минут, и я несколько раз подряд снова смотрел на циферблат, не совсем понимая, почему прошло так мало времени. Потом я специально снял с руки часы, и убрал их во внутренний карман пиджака, чтобы не отвлекать себя этим бесполезным вскидыванием запястья к глазам, но тут же их достал и вернул обратно: руке потерявшей этот небольшой, но спасительный вес сделалось неуютно, а мой затылок от нарастающего волнения похолодел в два раза сильнее.

     После обеда, который я пропустил, заменив его сигаретой, до меня дозвонилась Элизабет, и на своём чудном, ломаном английском вперемешку с русскими глаголами, сообщила мне о своём безусловном присутствии в моей жизни. Я сразу поддался её очарованию, плавая в лотосах её слов, а когда очнулся, то пора было ехать на встречу, которую мне устроила Анна.

     Вот я стою перед дверью, за которой меня ждёт Миа – автор работ произведших на меня самое сильное, я бы даже сказал магическое, впечатление за всю мою жизнь. Сердце моё бешено ухает: «Как рассказать о том, что со мной произошло? Как можно вообще об этом говорить?» - И я переминаюсь на ватных ногах некоторое время, прежде чем нажать на кнопку звонка.

     Дверь открыла выразительная женщина и с порога напомнила мне… . «Что? На «панночку» похожа? Разоблачайтесь, обувь снимать не нужно» - Миа с улыбкой заметила моё замешательство. Я утвердительно кивнул. В полутьме тесного коридорчика её до безумия подходящие под образ черты лица действительно напоминали это гоголевское амплуа. И пока я вытаскивал руки из тесного летнего плаща, удаляющийся голос продолжал говорить: «Когда вышел фильм «Вий», я училась в младших классах обычной школы, мальчишки затаскивали меня в пустой класс на перемене, распускали мне волосы, и с криками разбегались. Пугали себя таким образом».

     Я вошёл в лёгкий запах сандала, ароматной канифоли и масляных красок, кажется, ещё примешивался запах ладана, и едкого лака, но эти два запаха были еле уловимы.

     В мастерской горел верхний свет. Люстра в виде дракона с перепончатыми стеклянными крыльями распространяла его красно-жёлтую ауру. В этом магическом сочетании тёплых полутонов, я и разглядел лицо Миа. В нём присутствовали, казалось, все основные черты обязательной художественности: высокий приятный лоб, обрамляющие его длинные тёмные прямые волосы, большие русские глаза с еле заметным восточным разрезом, прямой греческий нос и приятной полноты итальянские губы, от которых я никак не мог оторвать мужского взгляда, когда они двигались в параллельной транскрипции к произносимым словам.

     Миа сняла черноволосый парик, открывая светлые вьющиеся пряди: «Не пугайтесь, молодой человек! Я тут образы создаю. Работаю с костюмами. Мне как раз нужен был гоголевский вид». Я улыбнулся. Со светлыми волосами она стала похожа на добрую волшебницу из прилежно забытой сказки.   

     «Вы тот человек, у которого сейчас находятся три моих картины и один этюд?» Я утвердительно кивнул. «У вас есть способность видеть», - Миа протянула мне открытую ладонь, как это делают все мужчины при знакомстве, но сделала это как то по-женски, я бы даже сказал по-царски снисходительно. Видимо она просто хотела, чтобы я подержался за её руку. Я коснулся её своей ладонью и не успел произвести дружеского рукопожатия, как она убрала её.

«Дама с красной скрипкой проснулась?» - спросила она как бы невзначай. «Откуда вы…», - начал было я удивлённо, но подумал, что художнику лучше знать, на что способны его полотна, - «Да, знаете, необычное проявление живописи. Было нарисовано одно, теперь другое. Музыка чудесная, свет…». «Я знаю, знаю!» - Миа вздохнула, - «Хотите кофе?» Я сказал своё растерянное: «Да, можно».

     Из-за небольшой палисандровой ширмы отделяющей кухню от пространства мастерской доносилось равномерное гудение газовой плиты, несколько раз взвизгнула электрическая кофемолка. «Когда  не выкупили ту картину, Я имею в виду, то, что было написано на полотне до «Дамы с красной скрипкой», - Миа начала рассказывать историю полотна в процессе приготовления кофе, словно знала, что я уже пойму о чём она говорит, - «Заказчица тогда решила, пусть будет то, что само родится из моего сознания». Миа выглянула из-за ширмы, протирая в руках кофейную чашку полотенцем и уточнила: «Таких заказов, как этот было много, и вы знаете, всегда сбывалось написанное. Дама со скрипкой не единственная». Я слушал очень внимательно, полагая, что это раскроет тайну моего случайного видения. Миа продолжала: «Новое изображение появлялось на холсте медленно, в соответствии с интуитивной дорожкой. Небо горело золотистым светом. Дама в розовом с накидкой иссини-чёрной, почти траурной, но торжественной с красной скрипкой и придворным лицом ничем не напоминала заказчицу. В строгом одиночестве стояла она среди холодных синих растений, лишь где-то у ног почти из земли пылал то ли свет, то ли огонь. Стволы деревьев не имели ни плодов, ни даже листьев. Страсть влюблённых превратилась в двух жаб, слившихся в экстазе продолжения рода, на которых пикировала фантастическая птица. Природа была пустынна и в тоже время наполнена любовью, но только для других. Парочка ланей спускалась по склону. Архитектура на высокой горе была почти разрушена, так как разрушилась впоследствии жизнь испугавшейся истинного чувства. Так и стоит она в гордом одиночестве, даже не смея сыграть на пылающей скрипке свою мелодию. Хотя вашу мелодию она сыграла, что меня, несомненно, радует». Миа вышла из-за ширмы и поставила на круглую столешницу две чашки кофе.

«Но как такое возможно!» - как мог, выражал я своё удивление, - «Ведь я видел и слышал всё так явно, так реально!» «Молодой человек! На свете есть много миров вокруг нас, которые нам не дано увидеть, но при определённых условиях, при назначенных для этого предметах, кстати, - мои картины могут стать такими окнами, мы можем заглянуть в них, и весьма успешно», - Миа сделала глоток кофе и прикрыла глаза от вкусового удовольствия. Я уважительно промолчал в ответ. Теперь мне стало интересно, как выглядит моё лицо, принявшее за правду эти непозволительные в обществе реалии. Поискал глазами зеркало, но взгляд везде натыкался на лики одетые в потемневшие, с островками серебра, оклады или лаковые полотна картин в рамах с истёртой позолотой.

   «Некуда повесить зеркало», - продолжила моя собеседница, словно опять услышала мои мысли, - «вчера отдала, подарила не распакованное итальянское, ну, нет у меня места для своего отражения. Да и отражения всегда разные, зачем гоняться за каким-то одним».

     Я ещё раз оглядел комнату, понимая про себя, что только что видел уже знакомое мне изображение, но не найдя его случайно скользнул взором по стопке бумаг, лежащих на жёлтом солнце стола. Вот на полиграфических буклетах – портрет царя, виденный мной недавно на рекламном плакате с тройным именем. Миа заметила моё любопытство: «Иоанн Грозный, сейчас на выставке…», - но не успела договорить. На диванчик рядом с ней прыгнул с пола вислобрюхий серебристо-серый кот, и, глядя на меня умаляющими жёлтыми глазами, что-то проворчал хриплым басом. «Это Тролль», - сказала Миа, и продолжила объяснение, - «Дело в том, что техника, в которой я работаю, имеет странное свойство. Иногда цвет меняется. Он вообще играет при разном освещении. Не мудрено, что вы увидели совершенно другую даму. Другой зритель, владелец, слушатель, - и дама будет отражать действительные чувства и желания каждого нового человека, к которому она попала в руки. Вообще на ней накидка под названием «ночь», а ночь, как вы понимаете, бывает разноцветной». Повисла кофейная пауза: «Вы говорите, слышали чудесную музыку? Если это правда, то вы просто влюблены. Вы ведь влюблены?» - Миа вопросительно вскинула на меня взгляд своих с восточным узором глаз. «Да, да без сомнения, я влюблён и сильно скучаю!» - ответил я смутившись. Однако неожиданно для самого себя осознал, что совершенно забыл в пылу увлекательного разговора о своей далёкой Элизабет.

     «Вот видите, значит, всё работает - это музыка вашей любви. Вы слышали музыку своего чувства». «Да, она прекрасна», - ответил я задумчиво. Уголки губ Миа едва заметно приподнялись.

     Разговаривали мы долго, время сжималось, освобождая пространство, и не хотело расставаться с нами. В беседу вплетались то египетские названия, включая разрушенный храм Карнак и далёкие прекрасные Фивы, то угольная тема викторианской эпохи, угрожающая длинным кринолиновым платьям лондонских красавиц, то ледниковый период, ожидающий в будущем непокорную Москву. И уже когда я неохотно, но по понятным соображениям вежливости собирался покинуть гостеприимную мастерскую, Миа откинулась на диванную спинку и взяла на руки сонного кота, показывая всем видом, что разговор ещё не окончен и произнесла: «Николай Васильевич, пояснит вам суть вещей, если сочтёт нужным. Не пугайтесь! Вероятность его появления в вашем случае велика». Конечно, я кивнул с пониманием, хотя ещё не совсем догадывался о ком идёт речь, но решил уточнить, тот ли это о ком я думаю. И тут выяснилось, что оба мы в юном возрасте бывали в гоголевских местах на Украине и даже жили там по нескольку месяцев к ряду. Я у родственников, а Миа знакомой тётки, знакомой тётки. Возможно, даже мы ходили по одним тропинкам обозначенных гусиным спорышом, растущим здесь повсеместно, пили воду из одного журавлиного колодца и боялись в одной и той же непроглядной украинской ночи, дававшей приют, как влюблённым, так и нечистой силе, поселившейся, с лёгкой руки Николая Васильевича в этих заповедных местах. «Первый раз, именно там он мне и явился», - говорила Миа, - «Я тогда читала его взахлёб, и до сих пор это мой любимый писатель. Первый приближённый к Богу». «В смысле?» - переспросил я. «На картине Иванова «Явление Христа народу», он изображён всех ближе к фигуре Спасителя». Я вспомнил, что тоже читал про это, но как то не придавал этому значения. «Так что ждите гостя. Мне расскажите потом». Я кивнул утвердительно и произнёс неуверенно: «Мне кажется, что он уже посещал меня, говорил что-то о женской глупости и о каком-то необходимом исследовании». Миа протянула ко мне руку и крепко сжала мои пальцы: «Хорошо запоминайте, то, что он вам скажет, и не пытайтесь спорить с ним».

     Ещё у нас осталось на двоих одно воспоминание, восприятие места этой благословенной земли: удивительной розовой нежности высокие мальвы с большими болотного цвета листьями на фоне выбеленной цыганской белой маслянкой хаты под соломенной крышей и подведённым бельевой синькой основанием. Солнечный день в подарок вместе с фруктовым запахом сада.

     Откланивался долго, не хотелось уходить. Неожиданно стали всплывать всё новые и новые темы для беседы: паракасские черепа, давно терзавшие мою любознательность или заброшенные катакомбы подземных городов по всему земному шару. Последнее - до свидания - и придворная тишина пустынной парадной, ещё какое-то время продлевали мою эйфорию, где присутствовали все участники увлекательной беседы со своими темами. В том числе и Аменхотеп, взирающий на синий луч, бьющий в небо из брошенного его прародителями пирамидона. В его глазах тоска и надежда. И только на улице я понял, прикурив от ликующего волнения удивительно вкусную на первой затяжке сигарету, что всё это со мной происходит на самом деле.

     Тот мой гость, в чёрной накидке с белым подбоем, оказался не менее реальным, чем «Дама с красной скрипкой». «Кажется, он мне сказал продолжать изыскания. Что бы это могло значить?»

     На улице разливался запахом нагретых солнцем лип душистый августовский вечер. С ближайшего шумного проспекта в проёмах сермяжных пятиэтажек просачивались сквозь ветви деревьев огни оранжевых фонарей. Я внутри себя, радуясь, какой-то своей небывалой удаче, поймал такси и вместо домашнего адреса почему-то назвал офисный, обнаружив подмену, только когда машина остановилась в конечном пункте. Но всё равно вышел и стал подниматься на свой рабочий этаж по боковой лестнице, получая удовольствие от движения мышц в ногах, в спине, от счёта этажей. Мысли всё ещё перебирали недавний разговор с Миа, поворачивали его, чтобы рассмотреть с разных сторон, пробовали на вкус новыми идеями, темами и возможными ответами.

     Сверху, навстречу мне спускался человек. Его поступь была неспешна и почти совпадала с моими ощущениями шагов. Я ещё подумал, что не все любят астеническое скольжение зеркального лифта, где приходится молчать несколько минут с полузнакомыми людьми в закрытой коробке, стараться не дышать, чтобы не хапнуть случайно носом полдневный запах из чужого рта, который не принято замечать, словно ты в элитном коровнике. Запах набитый неунывающим языком  в бестолковых разговорах о том,  как бы ещё более прилежнее и бессовестнее устроить себя в метановом болоте социальной жизни и благословенную, разъедающую ноздри, вонь дорогого парфюма.

     «Ага, и вы про тоже!» - Услышал я голос, надвигающийся на меня сверху, - «Да, знаете ли, эти господа и раньше не умели прилично пахнуть. Вы даже не представляете, как мог чадить у своей конторки коллежский регистратор или какой-нибудь губернский секретарь. Что-то среднее между прелой листвой и прошлогодним навозом. Просиженные на облучке портки извозчика пахнут пристойнее, чем истёртые о присутственные кресла форменные панталоны. Что уж говорить о статских и тайных советниках, тем более, если он действительные и имеют класс. Запах этих господ не заглушить ни чем. Даже если вы, скажем, идёте по городской площади и, приподнимая в приветствии краешек цилиндра перед знакомыми дамами, поведёте литературным носом в их сторону, то наверняка поверх розовой туалетной воды и горьковатой ванильной пудры унюхаете, мужеский аромат из кабинетов департамента, а у иных от безделья и сердоболия, мужнин запах сквозит из самой тайной канцелярии. Дело здесь даже не в естественных выделениях человеческого тела, здесь что-то другое, отвергаемое пока наивной наукой, но очень важное. Я бы даже сказал запах души, духа, весьма и весьма специфический, его ермолкой ни с каким вышитым узором не прикроешь».

      Я слушал этот монолог не видя говорившего, пока он не появился на лестничной площадке, на которую я поднимался сам. Узнал я его сразу. Тот мой, уже знакомый персонаж. Только одет он был, на сей раз, весьма и весьма экстравагантно: малиновый свитер и жёлтые восточные шаровары, заправленные в тёплые вязаные носки. На ногах толи кожаные калоши, толи меховые нанайские онучи. На голове у незнакомца сиял, вышитый речными неровными жемчужинами высокий синий кокошник. Такой надевали русские красавицы на церемониальные праздники.

     Незнакомец присел на первую ступеньку, спускающуюся с верхней площадки, и жестом указал на место рядом. Я медленно поднялся к нему и присел, искоса поглядывая на его чёрные прямые волосы, подстриженные под высокий горшок.

     «Все истории, чему-то учат», - сказал незнакомец, не поворачивая ко мне лица, - «но никто не хочет слушать. Изначально многие хотят быть правы и правоту свою подтверждают кулаками, узловой плетью, поддельными бумагами,  хитрыми уловками, предательством или ещё какими пакостями друг для друга. Вот и в вашей пока ещё нетронутой завистниками судьбе, произойдёт насилие над душой. Но речь теперь не об этом. История моя не столь скабрезна, сколь поучительна.

     Знакомая вам уже дама, исполняющая свои желания с помощью заказных полотен, несколько раз обращалась к мастерству художника, чтобы получить то, что ей не может принадлежать. Смирение не удел страждущих. Ею были хитростью выманены у мастера несколько картин якобы на продажу, и оставлены себе. Взять, например, полотно с изображением Храма Христа Спасителя. В те недостойные времена, когда храм сей был разрушен и на его месте воздвигнут водяной котлован, где люди оголялись посереди матушки-Москвы. Прости Господи!», - при этих словах незнакомец три раза ловко перекрестился, – «художник рисовал это знаковое место непременно с храмом, словно он до сих пор там и стоит. Так вот присвоение сего достойного полотна, позволило даме этой жить теперь рядом с восстановленными верой и правдой святыми стенами. И многое так она в своей жизни получила с помощью лукавства и обмана».

     Я сидел рядом и словно впал в неизлечимый столбняковый ступор, всё понимал и слышал, но не мог двинуться с места. Незнакомец продолжил после того, как указательным пальцем правой руки вспушил кончики усов: «Только Соломон не дался ей в руки!» Тут вдруг я почувствовал, необыкновенную лёгкость во всём теле. Язык мой заворочался и тут же с него сами собой слетели слова: «Так Соломон то когда жил, этой дамы ещё и в помине не было!» Незнакомец повернул ко мне лицо, и я увидел, как наливаются гневом его зрачки: «Соломон тем временем, в двух домах сразу пребывает, стараниями Всевышнего, не иначе. Потому как, дама сия, что любви всеобъемлющей и пылающей испугалась, как только прознала, что наместник монастыря, духовник самого управляющего порядком, чиновника высших сфер, решил подопечному своему дорогой подарок преподнести, в качестве полотна рисованного, прикинулась эдакой несчастной да обделённой и ну выклянчивать «Решение Соломона». Вот ведь, скверная баба, где надо и слезу пустит, и горы золотые наобещает. Картина это, невежда!» - почти крикнул он мне в лицо, я вздрогнул и открыл глаза.

     «Гражданин, гражданин! Горазд ты спать, приехали уже! Минут пять добудиться вас не могу. Эх, работы нынче пошли, люди засыпают чуть ли не насмерть». Я осмотрелся по сторонам, ещё не совсем принимая неожиданную смену картинок в своей голове и только через несколько секунд до меня дошло, что я сижу на заднем сидении такси, которое стоит у моего московского дома.

     Пришлось с извинениями расплатиться за поездку, и выйти в оранжевый свет уличных фонарей.

     Поднялся, стараясь сильно не вдыхать, на пахнущем псиной и сладкими духами лифте на свой жилой этаж, скинул с ног ботинки, не развязывая путаные затейливо шнурки, прошёл в спальню и рухнул на не заправленную с утра кровать лицом вниз.

     Сон отказывался возвращаться. Мысли плодились и размножались с неимоверной скоростью, не давая тонкому живому мостику сна соединить заново два чуждых берега реального и нереального. Перевернулся на спину и достал из кармана летнего плаща телефон.

     Миа ответила сразу, будто уже ждала звонка: «Решение Соломона это?» - Начал было я свой пространный вопрос, но голос в трубке настойчиво переспросил: «Приходил?» «Приходил», - ответил я. «Не совсем мне ясна…», - начал я снова говорить ещё даже не понимая, что хочу узнать. Но Миа, опять меня остановила решительной фразой: «Значит, вам нужно знать!» И я уже замолчал, не понимая о чём спрашивать, а она продолжила: «Решение Соломона  - это картина, купленная у меня настоятелем одного храма и подаренная президенту. А для настырной заказчицы я нарисовала другую, такую же, однако, та первая и есть главная. Сами понимаете, Николай Васильевич не может не обратить внимание на такого рода историю. Вот только почему именно на неё, для меня пока тоже загадка». Миа помолчала, помолчал и я. Спросила вдогонку: «Что ещё говорил?» «Обозвал меня невеждой», - ответил я смущённо. В трубке раздался смех: «Это он может! Не огорчайтесь. Одно то, что он к вам приходит, уже многое значит. Звоните, если что», - разговор прервался.

      Первое что я решил сделать, оставшись один в тишине зашторенной квартиры, это выкупить все четыре картины себе навсегда, сколько бы они не стоили. Именно сейчас в эту минуту мне стало понятно, что несут они в себе больше чем пресловутые деньги мира. Второе моё спонтанное желание было дозвониться до Элизабет и постараться уговорить её приехать в Москву, что само по себе уже могло лишить её идентичности. А это значило только одно, что она превратится в дурно пахнущую цивилизацией московскую мегеру с желаниями соразмерными её врождённой наивности, что хорошо уживалось в ней только в местности, где она родилась. Но мне хотелось, чтобы она приехала, правда всё меньше и меньше, однако я не мог себе позволить так думать. В третьем же своём желании, я боялся признаться даже самому себе, потому что связано оно было с Миа. И я отпустил своё последнее желание на волю случая и попытался объяснить себе всё происходящее в последние дни накопившейся усталостью и резкой сменой временных и климатических поясов.

     Этим долгим вечером я никак не мог уснуть. Мне вдруг показалось, что я совершенно зря проживаю свою жизнь, вернее проживал её до поездки на восток, а теперь это ощущение вернулось, и этот самый восток меня держит, не позволяя идти дальше. И что только теперь, вернувшись оттуда, с новыми значениями духа, с новым видением реальности, я столкнулся с неизвестными ранее для меня свойствами мира, которые никак не мог объяснить, если бы не побывал там. Если бы не встретил Элизабет. Но более всего меня сейчас угнетала мысль о том, что во всём этом огромном многоквартирном доме, где я живу, нет ни одной родственной мне души. Я оглядывал свысока своего появившегося у меня видения дом, заглядывая в каждую квартиру; улицу, расчерченную освещёнными окнами; квартал, со слепыми прямоугольниками крыш; город, весь в электричестве, но без света, и не находил нужного огня, кроме горящего яркими лучами сияния из мастерской, где я сегодня понял себя.    

     Плодом моих саркастических размышлений о быте и бытие явился собирательный образ законопослушного мужика в майке алкоголичке на голое зеленоватое тело, поедающего на своей кухне пельмени. Нет, он не пил водку стаканами и не курил взасос Беломор, он просто мирно поужинал и лёг спать, потому что ему завтра на работу и так изо дня в день, из года в год, из века в век. Он будет всегда приходить с работы в свою квартиру и есть пельмени и ему не захочется разглядывать картины или читать стихи. Он будет равномерно жевать тесто с мясными шариками и думать, что завтра рано вставать. И это всё о чём он будет думать.

     В этом месте мне должно было стать страшно, но мне стало всё равно, и я хотел было заварить себе любимый ночной кофе, но обернувшись на плеск воды, увидел подплывающую к конусовидному причалу лодку.

      Две почти невесомые фигуры в белых одеждах стояли на разных концах небольшого судёнышка. Старец с седой бородой, словно парил над носовой частью лодки, а девушка мерцала на корме, то источая яркий белый свет с радужными отливами, то схлопываясь, оставляя место пустым. Лодка медленно скользила по совершенно тихой воде и, поравнявшись со мной, сидящим на причале, остановилась. Я зашёл в неё, и мы снова двинулись по гладкой зеленовато-синей глади между причудливых колючих желтовато-пепельных скал на другой берег этой странной сонной реки.

     Мои спутники не проронили ни слова, и только когда лодка коснулась бортом песчаной отмели на другой стороне, старец показал мне рукой, куда следует идти. Шел я недолго, потому что попал на извилистую жёлтую дорогу, поднимающуюся в гору, показавшуюся мне очень знакомой. И уже через какие-то мгновенья, я понял, что сейчас сначала будет небольшой садик из фруктовых деревьев, потом утоптанный глиняный двор с вымощенными дорожками из камней и дом на сваях.

     Элизабет сидела на низкой трёхногой табуретке под верандой и что-то размалывала деревянным пестиком в медном блюде. Она меня давно заметила, но продолжала сидеть и делать своё дело. Я подошёл и примостился рядом на землю, удивлённый и восторженный от того, что так легко смог к ней попасть, не смотря на ментальную дальность разделявшую нас. Некоторое время мы молчали. Потом она произнесла равнодушно на кхмерском: «Ты освобождён и можешь идти». Я хотел было возразить, но прилетел наш ручной попугай, сел ей на плечо и, переминаясь с лапы на лапу, распушил грозно свой цветной хохолок, зацокал изогнутым клювом, выражая крайнее недовольство. Он всегда делал так, когда пытался своим грозным видом прогнать чужака со своей видимой территории.    

     Я открыл глаза.

     На часах было десять. Сквозь неплотно прикрытые жалюзи пробивалось солнце. Совсем неожиданно и бесповоротно пришло осознание того, что мы с Элизабет никогда не будем вместе. Просто потому, что принадлежим к разным мирам. А если и был краткий по земным меркам миг нашего единства, то блеск его уже затерялся в шумном и многолюдном аэропорту Бангкока; в фирменных бликах  магазинных витрин суетливого Гонконга, где мы совершали необдуманные покупки, только лишь для того чтобы потешить себя; в потерянной тишине Анкор Бата, привыкшего уже хранить свою вечную тайну.

     Я тут же набрал номер Элизабет, пытаясь по инерции чувств разрушить пришедшее вдруг наваждение, но соединения не произошло. И вот странное обстоятельство, мне стало легко, словно на том конце нашей невидимой связи, уже было всё решено и её гибкие небесные пальцы, удерживающие меня, разжались.

     День собирался быть долгим, и я никак не мог найти себе в нём места. Анна-секретарь, видя моё рассеянное состояние, всё чаще носила мне кофе, самовольно отменила все назначенные встречи, о чём я узнал только после обеденных часов, но промолчал, не желая себе лишнего внутреннего шума. Бородатый Пётр приволок мне после полудня чрезвычайно бумажные отчёты, в которых мы лениво разбирались и подсчитывали выросшую вдруг в несколько раз прибыль. Ушёл довольный, и унёс с собой свою полированную сущность, и сегодня почему-то этим меня расстроил. Мне было одиноко, и жалостливая слабость к самому себе самовлюблённым ядом разливалась внутри. Только оставшись один, я как бы невзначай подошёл к картинам.

     Они весь день присутствовали на периферии моего сознания, толи, помогая, толи, поддерживая меня. И только сейчас я решился подойти к ним и на картине с лодкой и причалом узнал своих возничих, доставивших меня к Элизабет. Почему-то этому не удивился. Не удивился я и через неделю, когда в очередном моём видении появилась странница на букву «С» из третьей картины и на мою просьбу снять чачван ответила отказом: «Если я сниму его, то ты меня узнаешь, и не пойдёшь со мной, а тебе нужно идти дальше». Потом она надела мне на безымянный палец правой руки кольцо со словами: «Царь Соломон прислал его тебе», - взяла меня за руку и повела в области пока ещё далёкие от моего воображения.

     А пока я стоял в своём кабинете и разглядывал четыре полотна странным образом повлиявших на мою жизнь.

     Зазвонил телефон. Я подошёл к столу и взглянул на экран. Светилась давнишняя моя фотографическая заставка: серый чешуйчатый ствол пальмы с растопыренными пальцами острых листьев на самой макушке свешивался над полукругом песчаного заливчика, тут же в песке торчала отполированная волнами ветка, похожая на спящего крокодила. Это фото я сделал, когда бродил в одиночестве по побережью Сиама недалеко от городка Сиануквиль, ожидая катер на острова. На фоне заставки было написано «Входящий звонок. Миа»

     Я с радостью схватил трубку.

 

21.11.2020. Б.В.

 


 

 

 

 


 

 

Cвидетельство о публикации 595886 © Бодров В. В. 21.11.20 11:43

Комментарии к произведению 3 (5)

  • Berg
  • 24.11.2020 в 06:05

Какой не длинный, не скучный и не водянистый текст! Я помню начало камбоджийской темы. Этот читается с приятной тяжестью, или как бы с весом что ли. Прописанные как в палехе мелочи в каждой сюжетной косичке - вау! Музыка из неоткуда, мистические герои с белым подбоем. Элизабет, пьющая кофе, который ставит на что-то деревянное, синее небо...Фантастика на фоне зимней московии, Ощущение, что не читал про, а перечитывал то, сам написал, а значит пережил и вспомнил.

Спасибо за хороший внятный отзыв!) И Я помню, что ты помнишь! Наверное память это лучшее, что у нас есть. Всегда рад тебя слышать.

  • Berg
  • 27.11.2020 в 12:31
  • кому: Бодров В. В.

Взаимно рад. А это, кстати, какой год был? Раз в неделю интернет, длинные письма-рассказы. Остров какой-то с пальмами.

Сергей Вячеславович. Очень понравилось. Во-первых, образный литературный стиль. Во-вирпых, философия. А в-третьих. Картины действительно меняют жизнь. Если постоянно смотришь на них. Возможно потому что мы сами их выбираем и это наши тайные желания К которым мы изначально стремимся. Люди отличаются восприятием мира через органы чувств. В вашем рассказе раскрыта полная гамма. Даже для категории людей, в жизни которых немаловажную роль играют запахи. Герой ведёт монолог с самим собой. При минимуме диалогов. В диалогах проще всего передать характер. Используя различную лексику и т д В монологе передать характер может только писатель. Вам удаётся.

С уважением. Алиса.

Рад, рад, что вы появились, что увидели, что поняли. Такие отзывы дорогого стоят. Рад познакомится.

Взаимно. Я тоже очень рада познакомиться. Творческих успехов.

Отлично, Валерий Вячеславович!

Для тех, кто понимает, о чём это.

Спасибо, Игорь!