• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Быль
Форма: Рассказ

Великая битва

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Великая битва

Как и у любой другой войны, у этой была своя причина. И, как повелось со времен Париса и Менелая, этой причиной была женщина. Высокомудрые историки и дипломированные политологи, конечно же, с такой трактовкой не согласятся и будут долго нудеть насчет объективных предпосылок, конфликтных ситуаций и глубинных течений - но не верьте им! Потому что эту причину я видел сам, своими глазами…
Причину эту звали Ингой и, когда всё закончилось, мы с Андрюхой конфисковали казённый уазик и отправились в Пилтене лично взглянуть на новоявленную Елену Прекрасную. М-да, велика всё-таки власть Афродиты! Ибо что в ней нашел гарный парубок Мыкола Гупало, понять было решительно невозможно: оно, конечно, обаяние двадцати лет несомненно присутствовало, но столь характерная для прибалтийских барышень широкая кость, некоторые уплощения там, где мужской взор ожидает увидеть приятные нашей натуре округлости, светло-серые - нет! светло-светло-серые, некоторые даже сказали бы, белёсые - глаза… В общем, великий Леонардо несомненно смог бы передать её красоту благодарным потомкам, менее даровитому художнику это удалось бы с трудом, а о бездушном фотоаппарате и говорить не приходится.
Но Афродита повелела, Эрос послал стрелу и Мыкола пригласил Ингу на второй танец. Тут, чтобы читателю было понятно, надобно отметить вот что. Ритуал дискотек в пилтенском клубе был вещью священной и неприкасаемой: первые шесть танцев латышские барышни танцевали с латышскими же кавалерами, Иванам и Мыколам полагалось танцевать с Галями и Оксанами. Седьмой композицией, невзирая ни на какие пристрастия и предпочтения, обычно ставилась «Nightflight to Venus», заслышав звуки которой можно было вспоминать о пролетарском интернационализме. На этот случай тоже был разработан соответствующий церемониал: представитель группы из семи-восьми джентльменов выбирал себе партнёршу, только что оттанцевавшую с представителем аналогичной по численности противостоящей группировки, и демонстративно приглашал её; леди, в лучших традициях, благосклонно кивала головой. Ну а уж после начиналось: «Слышь, ты, пойдём выйдем!», «Да я маму твою…», «А ну, хлопцы, разберёмся с этими…», «Уроды, мля!» Слова с делом не расходились и человек этак пятнадцать-двадцать следовали на задний двор клуба; несколько минут они били друг другу «по мордам» (с ударением на «а»), и, удовлетворившись этим, мирились и в знак вечной - до следующих танцев! - дружбы выпивали заранее запасённую под скамеечкой водку, после чего возвращались в клуб; тут-то и наступало полное и безусловное равенство наций и народов. Конечно же, в случае приезда на танцы цыган из посёлка под Вентспилсом или танкистов из соседнего полка всё было совсем по-другому, но обычно…
Поэтому, когда Инга, не в силах противиться олимпийским богам и не вполне соображая что делает - ну совсем как Елена Прекрасная! - благосклонно взглянув на Мыколу, потупила свои бездонные (светло-серые и бездонные? - ну да, так вот получилось, ну не Гомер!) глаза и протянула ему свою руку, случился небольшой локальный катаклизм. В виде всеобщей драки прямо в зале, с участием как мужеска, так и женска пола, с причинением, как потом казённо писал в протоколе участковый, капитан Николаускас, материального ущерба клубу. Мебель, шторы, колонки с магнитофоном, пара стёкол в окнах, ну и по мелочи кой-чего.
Ну да и бес с ним, с колхозный клубом! Мы же не древние греки, чтобы упёрто следовать «единству места»; жизнь - она штука странная и древнегреческим авторитетам не подчиняется (да знаю я, знаю, что Аристотель этого не говорил!). Мы с вами перенесёмся теперь на аэродром сельскохозяйственной авиации, мирно дремлющий в паре километров от злополучного клуба. Потому что при «первых раскатах грома», вмиг осознав, что добром это всё не кончится, Мыкола буквально вытащил оторопевшую барышню на улицу и, не дожидаясь момента, когда изумлённые широко распахнутые глаза Инги начнут наполняться осознанием момента (ох, пошутить бы сейчас про основательную неторопливость менталитета прибалтийского, да толерантность не позволяет!), усадил её в коляску отцовского «Урала» - да, читатель, ты не ослышался: ну а как ещё уважающий себя юноша, имеющий в семье мотоцикл, должен добираться на танцы в посёлке городского типа, пешком, что ли? - и, обдав сонную вечернюю улицу облачком синеватого, резко пахнущего бензином дымка, помчал на аэродром.
О сплетения судеб людских! Вот работал бы он, Мыкола наш свет Гупало, скажем животноводом или электриком, трактористом на худой конец - и вся бы эта история тут же и закончилась. Но, увы, он был техником на аэродроме сельхозавиации: под этим гордым названием скрывалось невеликих размеров поле с тремя кукурузниками, старенькими, но на удивление надёжными. Их немудрёные моторы Мыкола, вероятно, мог бы собрать-разобрать с завязанными глазами, как автомат Калашникова, но надобности такой не было. Естественно, когда в ремонтных трудах его наблюдалось окно, а хорошее настроение у пилотов наличествовало, доводилось ему и летать на этих крылатых птицах: официально, конечно же, пассажиром, под предлогом контроля работы только что отремонтированного мотора. И, как вы прекрасно понимаете, и как потом уверяли следователей пилоты, никто из них никогда Мыколе штурвал ни на секунду не доверял, ничему не учил и, сознавая всю меру ответственности, даже смотреть на процесс управления самолетом не разрешал, ну а как иначе!
Так что тем вечером на аэродроме случились настоящие чудеса. Чудо первое. Василь Фёдорыч, бдительно стороживший аэродром, ни тарахтения мотоцикла не услышал, ни Мыколу с Ингой у самолёта не увидел. А что до поллитровки, сильно пахнущей самогонкой… Хотел было поведать следствию директор аэродрома, отставной майор Кунц, что самогонка эта по запаху подозрительно похожа на известный всему Пилтене продукт, производимый Мыколиной бабкой Оксаной Павловной, но застеснялся - то ли своих дедуктивных способностей, то ли близкого знакомства с предметом; в общем, так и не поведал. Сам же Василь Фёдорыч уверял, что принес эту бутылку «издому» с целью отмыть, наполнить водой и поставить туда букет полевых цветов. И не спал он ни секунды, глаз не сомкнул, напротив, увидав неурочно взлетающий самолет, немедленно бросился звонить куда следует, да вот только телефон, зараза такая, хрен те знат, то работает, а то часами никуда не дозвониться! А что потом - так не разорваться ж ему: два километра (с ударением на «о») до посёлка, да два обратно - а аэродром-то без охраны как оставить?
Чудо второе. Хоть и радовал себя частенько отставной майор Кунц бураковым самогоном - а что вы хотите, горбачёвские были времена, по талонам, бутылка в руки - но с ключами у него порядок был армейский: под роспись «сдал-принял», вечером в сейф, на ключ закрытый и бумажкой с майоровой подписью опечатанный; ключ от сейфа в карман директорского пиджака убранный и домой в том пиджаке ушедший. Мало того, не только кабины кукурузников на ключ закрыты были, но и на бочки с топливом служивой закалки человек замки навешал; порывался он, предвидя грядущие противоугонные системы, и на шасси самолетов цепь с замком накрутить - но тут уж не знаю, удалось ли. Говорят, удалось. И каким-таким образом Мыкола наш, в сейф не залезая и бумажки опечатывающей не порушив, все хитрые директорские замки пооткрывал, так никто и не понял.
Чудо третье. Оказался наш Мыкола дивным самородком: не учившись ничему и никогда, глаз на работу пилотов ни разу не бросивши, умудрился он не только мотор завести - это-то ему по должности положено, еще бы не умел он мотор заводить! - но и вырулить на взлётную полосу. А дальше - полный газ, штурвал на себя…
И, знаете, что интересно: вот пишу я с легким снобизмом про сельский клуб в посёлке городского типа, про бураковую самогонку, про мордобой еженедельный и прочие свинцовые прелести советской жизни, вы, читатели мои любезные, с усмешкой это читаете и, несомненно, оммаж Максиму Горькому оцениваете. Да только, если честно, я вот иногда завидую этому Мыколе: угнать для любимой девушки самолёт и…
Скользнув над тёмными кронами сосен, лилово-синей тенью контрастирующими с низким серым балтийским небом, лететь над прозрачно-чёрным морем, над белыми барашками монотонных волн, иногда снижаясь так, чтобы эти волны увидеть, поймать, чуть не коснувшись воды пропеллером, их брызги на стекло кабины; а потом подняться вверх, чтобы разом охватить весь узор прибрежных огоньков: город, порт, нефтеналивная база, посёлки, рыбацкие лодки, маяки. И, в конце концов, развернуть самолёт и направить его прямо на огромный бледный диск Луны. Добавить газ до полного, до рева и хрипа старенького мотора, нестись прямо к Луне. И повернуть голову, и увидеть лицо Инги, какой же красивой была она в тот момент…
Но Афродите - Афродитово, а законы неумолимого Аполлона требуют продолжать наш рассказ. А потому, оставим наших героев в небе в самый счастливый миг их жизни и перейдем в царство Ареса. Понимаю, что многие из вас, о читатели, будут этакой загогулиной сюжета крайне недовольны и потребуют от меня отчёта о дальнейшей судьбе Мыколы. Увы, но ничего сказать не могу - честно не знаю, сами что-нибудь придумайте, ладно?
В ведомстве Ареса же в тот момент царили, как это ни парадоксально звучит, мир и покой. Считанные минуты назад сыграли отбой; личный состав, во всяком случае, теоретически, мирно почивал в койках, дневальные и караул, ещё не начавшие клевать носом, наслаждалась тишиной и благолепием. Дежурные офицеры подбивали итоги дня, заполняя журналы не скажу каких показателей. На экранах радаров обстановка также была штатная: где-то там, далеко за Готландом, последний рейс из Стокгольма в Барселону чинно следовал своим маршрутом; через полчаса ожидался Париж-Хельсинки. А надо вам сказать, что и при достаточно пристальном внимании летящий почти над самым лесом кукурузник локаторам заметить довольно сложно, площадь отражающей поверхности у него ничтожна - вы не поверите, но хвалёным «стелс-технологиям» до Мыколиного старенького АН-2 семь вёрст до небес. Так что дежурные расчёты что радиотехнических войск, что приданного им радара «большого» (уж, извини, читатель, не буду раскрывать деталей), дерзкую эскападу Мыколы Гупало, как это ни прискорбно, про… В общем, профукали, проспали, пропустили и прозевали. Наверное, близлежащий «маленький» и поймал бы, его «пятнашка», опробованная ещё во Вьетнаме и в Египте, на такую мелочь как раз и была заточена, да и сам он, со своими штатными антеннами, работал по целям на любой высоте - хоть по наземным. Но для этого «маленького» надо было поднять по тревоге, а кто ж это сделает, если не…
И вот тут в действие вступает наш подлинный герой - сержант пограничных войск КГБ СССР Иванов. Сержант Иванов в тот момент уныло брёл по ночному лесу, матеря про себя злодейку-судьбу и пшённую кашу с горохом, которую повар заставы, ефрейтор Гаджикурбанов, умудрялся готовить на комбижире так мерзко, что даже оголодавшие солдатские желудки не всегда её мирно принимали. И, как результат сегодняшнего обеда, пятеро бойцов ивановской заставы весь день - хотел было написать - не слезали с толчка, но как можно-с! При дамах и детях! - маялись диареей, несмотря на выданные фельдшером таблетки активированного угля, ни хрена они не помогали! Пришлось срочно перекраивать график патрулирования, и (беда-мать-печаль!) вместо долгожданного воскресного увольнения в город Иванову выпало в субботнюю ночь брести по мокрому ночному лесу и беззвучно материться, а также в красках представлять себе завтрашнюю воспитательную процедуру, проводимую им, Ивановым, в отношении злыдня повара. И даже напарнику не мог сержант Иванов выразить свою печаль: ввиду чрезвычайных обстоятельств, патрулировал он сегодня не со своим обычным партнёром, а с недавно прибывшим на заставу рядовым Гасановым, который, хоть и был взят в армию с третьего курса бакинского университета, но по-русски понимал с большим трудом.
Сержанту Иванову было скучно, мерзко и противно; даже курить уже совсем не хотелось. Самое дурацкое в этой ситуации было понимание того, что за полтора года шатания туда-сюда по берегу моря под дождём и снегом, он ни разу не встретил не то что нарушителя, ну или хотя заблудившегося штатского - вообще никого, как, в общем-то, и все остальные ребята, что с его заставы, что с соседних. Ну серьёзно, какому идиоту из блока НАТО пришло бы в голову под покровом ночи тайно подплыть к этому запретному берегу и высадить на него какого-нибудь агента «два нуля - семь»: куда бы он, этот «два нуля» дальше пошёл? И самое главное - зачем?
Но - с судьбой не спорят, а сержанты погранвойск- тем более. А потому сержант Иванов подошёл к «точке», отомкнул привычным движением крышечку, достал массивную, образца второй мировой, телефонную трубку и уныло забормотал в неё: «Первый, первый - я восьмой! Как слышишь меня, приём!» Дальше, собственно, должен был состояться обмен обыденными казёнными фразами - дескать, слышу тебя хорошо, доложи о состоянии дел, всё нормально, штатно, следую по маршруту далее, но…
В этот самый миг сержант Иванов услышал тарахтенье Мыколиного аэроплана и, сам себе удивляясь, строго по инструкции проорал в трубку: «Слышу шум моторов, высота малая! Первый, приём?»
Вот так и началась великая битва, память о которой будет жить в веках…
Изумлённый «первый», впервые за свою службу столкнувшийся с нарушением ритуала, долго не мог понять, что ему говорят, но Иванов был злобно настойчив, а потому пришлось его сообщение записать в журнал и действовать далее согласно норм и правил. И понеслось: «Вентспилс, в квадрате икс-игрек на двадцать два ноль девять шум моторов, высота малая. Как поняли, приём?» «Рига, икс-игрек шум моторов, высота малая. Приём?» «Ленинград, шум моторов, высота малая». Оперативный дежурный погранвойск в Ленинграде освежил в памяти порядок действий в таких ситуациях и с радостью обнаружил, что он, порядок этот, прост до незатейливости: надлежало записать сообщение сержанта Иванова в журнал и немедленно оповестить о шуме моторов «профильное ведомство», а именно - штаб армии ПВО.
Потом волна покатилась в обратную сторону, только уже по ПВО-шным линиям связи: Ленинград, Рига, Вентспилс: «в квадрате икс-игрек на двадцать два ноль девять шум моторов, высота малая». Ну, а мы люди привычные, как поётся в старой песне: «И пошёл, командою взметён!» Завыли в военных городках сирены, майоры и капитаны, второпях натягивая гимнастёрки под недовольное бурчание жён, хлопнули дверью и потрусили в сторону дивизионных командных пунктов; зажёгся свет в казарме, сонный старшина ломанулся в оружейную комнату, солдаты разбегались по станциям и постам, выводили из гаражей заряжающие машины, рядовой Мурзаев, бормоча себе под нос какие-то замысловатые ругательства на неведомом русскому уху языке, тащил на пригорок, в пулемётное гнездо, тяжеленный ДШК - машину убийственную, но чрезвычайно громоздкую. Ночь, морось, сирены, прожектора, люди, снующие в самых разных направлениях, воющие моторы ЗИЛов. И руководящие указания, сначала мои, а потом командира дивизиона, транслируемые на всю округу - прапорщик Корытько, мать его, так и не удосужился разобраться с кнопкой отключения наружных громкоговорителей; указания, неуклонно следующие завету Петра Первого: «воинский приказ должен быть отдаваем так, чтобы исключить двусмысленное понимание». Двусмысленность приказов была исключена, а потому на наивный вопрос гостившей в городке невесты лейтенанта Андреева - «Ребята, а почему у вас на улице всю ночь кто-то матерился?» - никто из господ офицеров ответить не смог.
Врать не буду, мы, хоть и старались, но Мыколу обнаружить не смогли - далековато он от нас был, но Женька Ачкасов с «Южного» его накрыл в два счета; начальство же, ко всеобщему изумлению, тоже не сплоховало. Мы, честно говоря, ждали от них чего угодно, могли ведь и МИГ-25 на перехват поднять… Для штатских поясняю: этот монстр за минуту старенький кукурузник догонит, перегонит, залетит в воздушное пространство Швеции и начнет там разворот на обратный курс; если проще, то… попробуйте топором ногти подстричь. Могли Женьке дать команду на поражение, но это надо было Москву запрашивать. Но - кто-то допетрил поднять пару вертолётов; дальше уже всё было делом техники и нас не касалось: беглый аэроплан догнали, развернули и заставили сесть на ближайший военный аэродром.
Что уж там потом было с Мыколой, я, повторюсь, просто не знаю; Ингу, как лицо похищенное, сняв показания, просто вернули в Пилтене. Наших ПВО-шников примерно вздрючили за то, что пропустили нарушение госграницы. А вот сержанту Иванову реально свезло: его наградили настоящей медалью - «за выполнение задач по охране священных рубежей Союза Советских Социалистических Республик и проявленные при этом мужество и героизм», а, в придачу, предоставили десятидневный отпуск для поездки на родину, не считая времени на дорогу, разумеется. И, конечно же, довели это решение до личного состава погранвойск Прибалтики - в назидание остальным и как пример для подражания.
И - началось.
Естественно, все пограничники Прибалтики, без деления на национальность, возраст и членство в ВЛКСМ, захотели медаль и отпуск; впрочем, отпуск, всё же, в первую очередь. И, заслышав любой шум, хоть отдаленно напоминающий звук мотора, немедленно о нём докладывали по команде; до анекдота ведь доходило: «слышу шум автобуса, высота малая!». А у нас, что вполне закономерно, выли сирены, бежали люди, ревели моторы, Мурзаев тащил тяжеленный пулемёт ДШК наверх, в пулемётное гнездо. Минут сорок-пятьдесят радары полосовали воздух во всех направлениях и ничего не находили: «Хорошо смотрели? Точно никого? А не как в прошлый раз? А то я вам такое никого! Ну-ка ещё разок проверьте!». Потом выключались, загоняли машины в гараж, строились на отбой («Где, глядь, этот дятел Мурзаев?!»), помогали Мурзаеву закатить драндулет на стальных колёсах куда следует, опять строились. Офицеры расходились по домам, успокаивали жён, укладывали детей, выкуривали по сигаретке на крылечке, снимали сапоги… Чтобы минут через двадцать-двадцать пять снова услышать вой сирены. Две-три тревоги за ночь считались редкой удачей, обычно их было штук по пять.
На четвёртую ночь мы поняли, что пора сдаваться. Нет, я, конечно, встречал в своей жизни множество людей, которые могли не спать сутками; ну, так они мне, во всяком случае, говорили. Особенно хрупкие барышни этим отличалась, некоторые сильно впечатлительные после томика стихов Альберта Асадуллина по три ночи не спали, так испереживались. У меня лично опыт совсем другой, но, сильно подозреваю, что это потому что хрупким барышням не приходилось днём проводить занятия по химической подготовке - сидеть в противогазе в палатке с хлорпикрином, а по ночам бегать по несколько километров в шинели и сапогах. Но я, хоть не таскал туда-сюда тяжеленные железяки и не крутил тугие ручки, на третий день опрокинул на себя миску с борщом - элементарно уснул за обедом, с ложкой в одной руке и куском ржаного хлеба в другой. Ночью сильно помогало курево, правда, приходилось поджигать новую сигарету от недокуренной, чтобы процесс не останавливался - пара пачек «Родопи» за ночь уходили влёт… Но, повторюсь, это был удел офицеров, солдатики же наши засыпали в любых позах и положениях; нам же оставалось толкать их, трясти, орать им на ухо и обливать холодной водой…
Понимаю вас: «О ужас! О беспредел! О мучители-садисты, дедовщина и палочная дисциплина, издевательства! О твердолобые деспоты, никогда не читавшие Толстого и Достоевского!» Хотя - посмотрел бы я на вас, когда в уазике, везущем детей в школу, засыпает водитель; очень, знаете, хочется увидеть, как вы его будить станете - нежно и тактично. Не сажать в таком состоянии за руль? Не вариант: мы честно освободили водителя от ночной беготни, даже перевели из казармы в каптёрку, чтобы дать хоть ему возможность выспаться… Но сирены, вой моторов, лязганье железа, топот десятков кованых сапог. Так что спасибо старшине Павленко, что заметил, растормошил, заставил выйти из машины и по утреннему холодку сделать пару кругов бегом, этого до школы хватило и даже чуть больше. И хрен с ним, что на обратном пути, когда уже вырулили из города на почти пустую дорогу, срубило обоих - и Павленко и водителя, молдаванина со странной фамилией Фукс; ну съехали в кювет, ну помяли старый казённый уазик; бывает. Кстати, после этого случая было принято решение детей в школу не возить вообще: ну а толку-то, они всё равно одни двойки оттуда приносили. Нет, тут вот соврал - не только двойки, но ещё и замечания в дневниках: «Спал на уроке музыки»…
В общем, на четвёртую ночь в дивизионе царил бардак. Солдатам разрешили спать прямо на рабочем месте: в кабинах и гаражах, многострадальному Мурзаеву выдали ватник, ватные штаны и офицерскую плащ-палатку, чтобы не закоченел на своём пригорке; господа офицеры же, понимая, что идти по домам бессмысленно, нервно курили прямо на командном пункте. Коллективный разум искал выходы из сложившегося положения; ох и икалось же, наверное, в ту ночь матушке сержанта Иванова! Отупевшие за бессонные ночи мозги сгенерировали несколько идей: от вполне реальных до просто фантастических. Старшина Павленко предложил договориться с рыбколхозом - он играл в футбол за его команду и, по окончании службы, планировал там и остаться - и днём отсыпаться во временно пустующем сарае у причала: «Ну, мы, товарищ майор, им крышу в сарае починим, там дел-то пятерым солдатам на день, а они этот сарай пока погодят под рыбные бочки пускать!» Это предложение, вообще-то, было вполне реализуемо, но командиру нашему, майору Воробьёву, не сильно нравилось - дураку ясно было, что посылать на дневную лёжку одних только офицеров бессмысленно; а с участием солдат эта афёра моментально всплыла бы на поверхность с весьма печальными лично для него последствиями. На другом конце спектра лежало предложение прапорщика Корытько записать процесс боевой работы на магнитофон и транслировать эту запись начальству, а никаких сирен не включать вовсе. Корытько вообще был у нас… особого ума человек он был. «Ты, Корытько, если в Сибирь захотел, - нежно сказал ему командир, - так это я тебе, человек особого склада ума, нетрадиционным образом уестествлённый жирафом в нетривиально отталкивающей позе, легко устрою; за одно предложение это тебя туда завтра же и отправят. Если заняться нечем, иди лучше гайку на 32 солидолом смажь и на ригель себе надень - ты куда пошёл, глядь?!»
Мозговой штурм, дважды прерванный на очередной «шум моторов, высота малая», вполне закономерно закончился словами мудрого старого капитана Сашки Филиппова: «Да хер ли тут думать, Матвеич! Взять водки побольше, пива ящика три и к погранцам ехать надо, пусть орлов своих угомонят!» «Да хорошо бы, Сашка, а дальние заставы как? Всех не упоить!» «Да чё дальние заставы, пусть они своих соседей дрючат, нам их взбздень хорошо если пару раз в неделю долетает. А пару раз в неделю, хер ли нам, здоровым бабам, потрахаться пару ночей в неделю?!»
Сашка Филиппов был воистину мудр, ибо своё предложение о полной и безоговорочной капитуляции он облёк в форму будничного призыва забухать с погранцами; ущемления чести и достоинства войск ПВО и лично майора Воробьёва впрямую не просматривалось, а результат мог оказаться вполне удовлетворительным. На преображение майора было приятно посмотреть: только что перед нами сидел невыспавшийся и отвратительно злобный долбоклюй, срывающийся на своих подчинённых по любому поводу и без него - как он вмиг превратился в мудрого руководителя и разумного хозяйственника! Чуду подобно! «Значит, так! - начал планировать операцию майор. - Водки хорошей мы хрен достанем, спасибо родной партии и лично Михал Сергеичу; я лучше им из резерва спирта налью пару литров, нет! - тут литра три надо будет. Мне ехать нельзя, Валерка ужрётся. Сашка, ты кого-нибудь с заставы знаешь? Чёрт, тебе ж завтра в штаб на политучёбу. О! Иван, Андрюха! У вас же этот, как его, старлей-пограничник, имя ещё нерусское, в корешах, ну на дне рожденья у тебя, Андрюха, к нашей Лариске-разведёнке клеился! Берёте завтра в одиннадцать уазик, как раз винный откроют; купите пива ящика три, хорошего возьмите, тёмного курземского, его дают сколько унесёшь, деньги потом верну, и, часам к семи вечера, езжайте на заставу! Так оно и вообще лучше будет, типа летёхи сами по своей инициативе к корешу приехали. Полтора литра шила и ящик пива командиру заставы; полтора и второй ящик - офицерам, третий ящик - чтобы разговор сложился. Да, водка у вас есть? Нет? Алкоголики малолетние, ладно, дам свою, с одного пива много не порешаешь. Только так: Иван пусть сам пьёт и погранцов поит, а тебе, Андрюха, уазик вести, Фукс, молдаванин хренов, уже совсем никакой, сам за руль сядешь. Так что ты без беленькой, три бутылки пива, ну максимум четыре. Хотя ты лось здоровый, ладно - пять бутылок, не больше. Но ты смотри там, Андрюха, ты разговор в теме держи; как они начнут на местных баб и официанток из «Каравеллы» сворачивать, ты их к делу возвращай!»
Бывают приказы, выполнять которые - одно удовольствие. Сидеть на вечернем солнышке за столом… Какой стол был у ребят с погранзаставы! Под могучим старым клёном с узловатыми мощными ветками, смыкающимися над головой; с, как сказали бы тридцать лет спустя, панорамным видом на море, с заботливо выложенным из тщательно калиброванных булыжников мангалом, так разумно расположенном, что вращать шампуры и сплёскивать шашлык белым вином можно было не сходя с места… И время визита наш мудрый командир выбрал отменное - те полтора часа, когда дневной ветер, дувший с теплой земли в прохладу моря уже стих; а ночной, с моря на сушу, еще не начался. Так что разложили мы с ребятами нежнейшую салаку горячего копчения, старшина Павленко нам привозил её прямо из рыбацкой коптильни; отличалась она от магазинной ровно настолько, насколько портвейн из города Порту отличается от «Агдама»; хлебушек да лучок порезали, кирпичик тёмного, почти чёрного, рижского хлеба с тмином, сала напластали. Разлили водку по гранёным стаканам и… Наверное, любители высокой кухни, знатоки Мишлена, за полтора метра по запаху отличающие телятину по-венгерски от говядины по-венгерски, презрительно скривятся: фи! Пиво, водка, сало и копчёная салака с репчатым луком! Quel cauchemar!!! Эти продукты не сочетаются от слова совсем! Впрочем, скажут они, таких продуктов просто нет; то есть, может, они где-то и есть, но в таком виде они категорически не должны попадать в желудок существа, гордо именующего себя человеком. Да из того же лука можно такие чудесные блюда приготовить! Надо только не быть варваром… Нет, ребята! Иногда мужчинам всё-таки надо быть варварами и, после того, как драгоценная холодная огненность терпких капель скатится куда-то вниз, мгновением цепко обожжёт тебя, расслабит, заведёт и вознесёт одновременно, надо (ничего, что я руками, дрожащими от недосыпа руками с жёлтыми от беспрерывного курения пальцами?) положить на кусочек рижского тминного колечко лука, прикрыть его тончайшим ломтиком сала, выдохнуть…
И вот ведь что интересно. У древних греков были предусмотрены боги на все случаи жизни: и для пьянства, и для любви, и для любых других дел; только вот бога чревоугодия, покровителя тех, кто любит хорошо покушать, я что-то среди них не припомню. Так что покровительствовали нам тогда Арес с Дионисием, смотрели они на нас с прекрасной горы Олимп, смотрели и завидовали нашей амброзии.
Но, как говорил дедушка Крылов: «По мне уж лучше пей, да дело разумей!». Поэтому, мы с Андрюхой ни на секунду не забывали зачем приехали; Андрюха, правда, потом рассказывал, что когда мы из первой бутылки водки последние капельки выцеживали, я уже совсем никакой был и на официанток из «Каравеллы» разговор перевести пытался. Не верю! - то есть в то, что никакой был, верю вполне, ещё бы, пиво с водкой мешать после четырёх ночей без сна; но вот в то, что интересами дела пренебрёг - да никогда! Так что гостинцы мы передали, разговоры поговорили. Капитуляцию нашу погранцы приняли без проблем и мы, слегка нетрезвые голуби мира в серых шинелях, привезли в дивизион заверения дружбы и вечного братства между зелёными и чёрными погонами.
Пятая ночь отличалась от предыдущих только тем, что я был сначала пьяненький, а потом - с похмелья; но перманентные пробежки и целительный свежий воздух часам к четырём эту благость из моего организма удалили; впрочем, заслышав очередную сирену, мы тешили себя надеждой, что командование погранцов, ввиду ограниченности времени, просто не успело как следует разъяснить своим солдатикам новые правила поведения.
На шестую ночь случился облом. Сирены выли по-прежнему, майор Воробьёв смотрел на нас с Андрюхой волком. Подозреваю, что если бы у остальных представителей нашего доблестного офицерского состава ещё оставались хоть какие-нибудь силы, нас бы, как проваливших суперответственное задание, да ещё сопряжённое с халявной выпивкой, покритиковали бы достаточно сильно; но у напоминавших зомби людей только и оставалось сил на то, чтобы при виде нас сплюнуть себе под ноги и горестно выматериться.
Утро же восьмого дня, увы, принесло нам облом полный. Ни свет ни заря, не дожидаясь утреннего развода, в дивизионе объявился сам командир погранзаставы; прибыл он к нам один на новенькой белой шестёрке и за рулём сидел лично. Уже одно это добра не предвещало, так как ясно было, что пить с нашим командиром он не намерен, а деловых вопросов у нас с пограничниками отродясь не было - где мы, а где КГБ СССР. Пробыл он в кабинете майора Воробьёва минут пять от силы, после чего как-то особенно энергично прошествовал до машины и умчался в неизвестные дали, рванув с места так, что пыль ещё долго висела над дорогой. Напротив, командир наш даже не вышел проводить своего коллегу, что в мирные времена считалось крайне дурным тоном и вполне могло быть воспринято как нарочитое оскорбление. Было очевидно, что принёс нам пограничник какие-то крайне дурные вести; каменно-чёрное лицо командира нашего подтвердило, что в ожиданиях мы не обманулись. Выйдя к нам, майор Воробьёв довольно долго собирался начать свою речь, видно было, что он мучительно перебирает начальные фразы, но не может ни на одной из них остановиться. Неловкое молчание прервал дневальный, сунувшийся было доложить нам какую-то бытовую хрень; Воробьёв, к изумлению нашему, даже не потрудился послать его на три буквы. «Дверь закрой!» - мрачно рявкнул майор и, убедившись, что его приказание выполнено, окинул своих слушателей тяжёлым взглядом и тихо, но очень убедительно, продолжил: «Это песец, мужики, это просто полный песец! Собаки, мать их, суки академика Павлова! Пойти, что ли, надербениться и спать завалиться…» «Да что случилось-то, Матвеич?» - Сашка Филиппов, прослуживший вместе с Воробьёвым больше десяти лет, был единственным, кто осмелился этот вопрос задать. «Песец, Сашка, песец нам всем, вот что случилось. Погранцы вернули спирт, а так больше ничего не случилось. Они им и по-хорошему - и увольнения в город каждую субботу, и аэробику разрешили по телевизору смотреть, и даже чемпионат мира по футболу после отбоя обещали. Когда поняли, что не получается по-хорошему, пригрозили дембелем под ёлочку; их деды потом сами разбирались с молодняком. А только всё бессмысленно - словами ты ему объясняешь или сапогом по жопе; пока говоришь, он вроде разумный. А потом он ночью шум мотора услышит и - пипец! Рефлекс, как у шавки драной, как у последнего кобеля вшивого: ОТПУСК! Глаза стекленеют, мозги останавливаются: «ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДОМА, НЕ СЧИТАЯ ВРЕМЕНИ НА ДОРОГУ!» И так у любого, что у салабона, что у дембелей; и ничего погранцы с ними сделать не могут. А нам ещё десять дней дежурить и ни хрена мы, Сашка, ещё десять дней не продержимся. И хер бы с ним, если просто залёт какой, ну навешают люлей изрядных - мне побольше, вам поменьше; ну, на худой конец, объявят неполное соответствие, премии лишат и выговор с занесением влепят; хер с ними - дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут. А если убьётся кто? А тут, мать его, выглядень конский, безусловный рефлекс у них - и что ты с ним сделаешь? А делать что-то надо, прямо сейчас, потом поздно будет, только вот что?» Он замолчал и обвёл нас взглядом, не ожидая, впрочем, ответа на свой вопрос; тем неожиданнее прозвучала реплика Андрея. «Товарищ командир! - майор Воробьёв был военным в шестом поколении и от неуставного Андрюхиного обращения, будившего в нём смутные воспоминания о дедовских рассказах про Первую Конную и партизанские подвиги Ковпака, обычно таял и неизменно приходил в сентиментальное настроение, чем Андрюха всегда бессовестно пользовался. - Товарищ командир! Есть одна идея, только никак мне её не сформулировать, надо бы подумать крепко. Давайте так сделаем: Вася Павленко казарму на себя возьмёт, а мы с Ванькой дежурство закроем, заодно и подумаем; а Вы людей до обеда поспать отправите. Да и Вам, товарищ командир, пару часиков покемарить не помешало бы. А если вдруг, не дай бог, зараза какая-нибудь из штаба приедет или другая какая фигня случится, так мы сирену врубим, по любому никому ни до чего будет минут двадцать…» «А что за идея-то?» - угрюмо заинтересовался майор. «Да, товарищ командир, это ж Вы правильно сказали про рефлекс и про собаку Павлова; как сказали, у меня как будто что-то щёлкнуло в башке, только что - не понимаю; надо сесть спокойно и разложить всё по полочкам».
Майор Воробьёв, когда была такая надобность, прекрасно умел исполнить роль тупого солдафона; но, по жизни, дураком отнюдь не был. А потому, окинув взглядом своё изрядно потрёпанное воинство, усмехнулся и приступил к командирским обязанностям: «Молод ты ещё, Андрюха, мной руководить! Товарищи офицеры, слушай приказ! По служебной надобности отбываю из расположения части на три часа; офицерскому составу приказываю до моего возвращения заниматься индивидуально, согласно личным планам. В тринадцать ноль-ноль общий сбор здесь же; всем быть отдохнувшими, чисто выбритыми, наодеколоненными, бодрыми и весёлыми. Старшим по казарме и по территории оставляю старшину Павленко, ты, Василий, личный состав тоже… в ленинскую комнату загони, пусть труды классиков пару часов поизучают. Ничего, товарищ замполит, самостоятельно пусть изучают. Уснут? Да как можно! Они ж комсомольцы все! Иван, дежурство на тебе, если что, объявляй готовность номер один и сирену врубай. А ты, Андрюха, думай, крепко думай, такой вот тебе от «товарища командира» боевой приказ будет, сам напросился. Вопросы есть? Вопросов нет. Вольно, разойдись!»
Когда они разошлись, я спросил Андрюху: «Что за идея? Колись давай, в жизни не поверю, что у тебя в башке щёлкнуло, а ты сразу не понял что!» «Да, Ванька, не хотел при Воробье говорить: он ведь, чудила, почти правильно всё сказал, только вот… условный рефлекс с безусловным перепутал». «Дай подумаю секунду, туповат я сегодня - ё! А ведь ты прав!» «Ну так а фигли ж!» «Значит, есть решение?» «Есть, только его придумать надо!» И мы сели думать решение…
В офицерском фольклоре есть замечательная загадка: «В каком месте сказки про Буратино и золотой ключик упоминаются войска ПВО? Как ни в каком? Да вот же - настала ночь и в стране дураков закипела работа!»
Настала ночь и в стране дураков закипела работа. Офицерскому составу была прочитана лекция о сугубом отличии условных рефлексов от безусловных и озвучена серия древних анекдотов про собак академика Павлова; майор Воробьёв, ещё с обеда посвящённый в курс дела - попробовали бы мы его не посвятить! - довольно ухмылялся, в то время как основная часть аудитории откровенно недоумевала; а у прапорщика Корытько от обилия умных слов приключилась жесточайшая, как сказали бы в девятнадцатом веке, мигрень. Как назло, первая тревога за ночь случилась с запозданием, оттянув воплощение нашей идеи аж до половины второго ночи, но - настал он таки, настал час победы!
Очередной «шум моторов, высота малая», очередная боевая работа, отбой - готовность номер два… «Станцию не выключать! - предательски дрогнул голос майора Воробьёва. - Андрюха, давай!» Андрей взял в руки микрофон связи с оперативным дежурным бригады. «Боцман - Экватору!» «Экватор, слушаю тебя, - недоумённый волжский говорок подполковника Светлякова, дежурившего в ту ночь, - чего ты хотел?» «Боцман, я - Пятьсот пятый! Боцман, передайте соседям: наши часовые видели сейчас двоих неизвестных, шли со стороны моря!» «Экватор, ты охерел? Какие часовые, какие соседи? Кончай пургу нести!» Этого душа нашего командира вынести не смогла, он вырвал микрофон из рук Андрея и заговорил сам: «Боцман, я Экватор, Первый на связи. Подтверждаю - двое неизвестных со стороны моря, необходимо срочно информировать соседей. Как поняли, приём!» После почти минутной паузы до оперативного в Вентспилсе дошла вся пикантность ситуации. «Она как, - хмыкнул подполковник Светляков, - лично первый и подтверждает! Понял, не дурак, соседям сейчас доведу. А точно видели или, может, померещилось? Приём!» «Боцман, так ночь же. Ветер, тени. Часовой докладывает, что вроде видел. По инструкции - обязан известить соседей, приём!» «Известим! - повеселевшим голосов сообщил нам Светляков. - Вас понял, конец связи!»
До Сашки Филиппова дошло первым и он бросился к штурвалам наведения всё ещё работающей станции, развернул антенны в сторону погранзаставы и включил телекамеру, мощнейший объектив которой позволял видеть самолёты чуть ли не на двадцати километрах. Естественно, деталей мы и не ожидали, какое там - ночь, да и пригорок наш был не так сильно велик, чтобы поверх леса всё видеть - мы всё же за небом наблюдать были приставлены; но вспышка света над заставой была заметна даже на двадцатисантиметровом чёрно-белом экранчике. «Есть! - восторженно прохрипел Сашка, - Есть! Мужики, вы, хер вам в рот, гении!»
Чего не знаю - о том врать не буду. «Застава в ружьё!» - это всё, что я когда-либо слышал и читал о тревоге на погранзаставе. Уж завывали там сирены или нет, кто куда бежал и что при этом кричал - ей-богу, свечку не держал. Но долг свой ребята исполнили честно, аж на трёх машинах выдвинулись в наш район, пятью блок-постами перекрыли дороги и тропинки, несколько групп прочёсывали лес… В общем, часа три они занимались важным и ответственным делом.
С того момента наша победа была предопределена. Нет, конечно, ещё пару дней они держались с нами на равных - за счёт хорошей физической формы, мы-то уже неделю не спали толком. Но потом… Сами понимаете - мы ведь, добежав до станции, сидели в тепле под крышей и крутили штурвалы, а они реально часами бегали по сырому лесу; жалко их было, конечно, но процесс переориентации условного рефлекса прекращать было нельзя: они нам «шум моторов, высота малая», мы - «двое со стороны моря». Загорелась лампочка, зазвенел звонок - только вместо мифических десяти дней отпуска получите теперь три часа вполне реальных пробежек по ночному лесу. Хотите ещё раз попробовать? Милости просим, достаточно сказать в телефон условную фразу. Не хотите? Ну, на нет и суда нет: нет «шума моторов», нет и «неизвестных с моря», можно спокойно отдыхать в тёплой кроватке…
Ещё через три дня у нашего с Андреем домика, гордо именовавшегося «общежитием младшего офицерского состава», тормознул уазик с погранзаставы и наш добрый знакомый, старший лейтенант Имант Судзинис, начал выгружать из него ящики с тёмным курземским пивом - ящиков было пять…
Священный мир был подписан в субботу, на берегу великой латышской реки Яунупе, недалеко от моста на дороге Вентспилс - Мазирбе. Нас как раз сняли с дежурства и, неофициально, разумеется, дали нам отгул на целые сутки. Майор Воробьёв взял с собой всех желающих, количество спиртного, которое мы загрузили в машины, я, пожалуй, озвучивать не буду: люди военные сами поймут, а штатские просто не поверят. Кстати, в первый и последний раз в истории войск ПВО, жёны, отправляющие своих благоверных на подобное мероприятие, ничего хорошего им не сулящее, не просто не возмущались предстоящей грандиозной попойкой - они даже напекли нам каких-то вкусняшек. Вася Павленко надыбал где-то целого барана, а капитан Беридзе с погранзаставы взялся приготовить настоящий грузинский шашлык…
Был один из последних по-настоящему тёплых сентябрьских дней, ленивое прибалтийское солнышко уютно согревало нашу разношёрстную, но на удивление благостную компанию. Майор Воробьёв, сидя на бережку чуть в стороне от всеобщего веселья, о чём-то солидно беседовал с начштаба заставы, Сашка Филиппов травил анекдоты, капитан Беридзе, с раскрасневшимся от жара углей лицом, раздавал направо и налево фантастической красоты шашлыки …
Мы с Имантом реквизировали спрятанную в кустах старую рыбацкую лодку и качались на волнах у самого моста, там, где великая река Яунупе разлилась в тот год чуть ли не до восьми метров в ширину; кажется, изначальной идеей была ловля лосося на спиннинг, но потом - плеск воды, шелест листьев, холодное пиво под ржаные сухарики с крупной солью… Короче, это был просто релакс; благодатное всепонимающее молчание и оранжевое тепло солнца сквозь закрытые веки.
На мосту же бесновался известный всей округе инспектор рыбнадзора, Семён Васильевич Пролетарский, он как раз проезжал мимо и, увидев наш импровизированный пикник, возбудился настолько, что попытался составить и вручить нам «Акт» о нарушении чего-то там. Однако его попытка сойти с дороги справа от моста и всучить этот документ злостным нарушителям была пресечена дружелюбным ефрейтором с зелёными погонами, который объяснил товарищу Пролетарскому, что здесь имеют место быть «учения погранвойск». Слева же от моста рыбинспектора встретил наш кадр - рядовой Мурадов; долго говорить он не стал, ограничившись лаконичным: «Стой! Застрелить буду!». Поэтому, возмущённый до глубины души Семён Васильевич, подпрыгивая от возбуждения, размахивал на середине моста актом и во весь голос обличал проклятых оккупантов, угрожая пожаловаться на их бесчинства прямо в ЦК КПСС лично Михаилу Сергеевичу Горбачёву.
И тогда Андрей вдруг засмеялся. Он заливался смехом, он тонул в нём; его трясло, он почти плакал, всхлипывал, вытирал глаза рукавом, замолкал, но его вновь пробивало; остановился он только тогда, когда смеяться дальше сил уже не было. «Ты чего, Андрюха?» - спросил его я. «Слышь, Имант, - в последний раз всхлипнул Андрей, - а ведь это ж тебя товарищ Семён Пролетарский оккупантом поганым, попирающим священную латышскую землю, обозвал!»
Прикорнувший на корме лодки поганый оккупант, старший лейтенант погранвойск КГБ СССР Имант Судзинис, не открывая глаз, улыбнулся какой-то беспомощной, почти детской, очень доброй и светлой улыбкой и расслабленно показал товарищу Пролетарскому средний палец…
Cвидетельство о публикации 594057 © Капелюшный И. Т. 07.10.20 19:15

Комментарии к произведению 3 (3)

После перехвата самолета интерес теряется. Интереснее узнать, что стало с Мыколой, чем о страданиях погранвойск КГБ. Естественно, бывший политзек бывшему КГБ-исту - не товарищ.

Очень рад Вас видеть среди своих читателей, давно не было Вас на литсовете. Даже если Вам эта вещь не понравилась, мне все равно приятно, что сочли возможным потратить свое время на ее чтение.

А что до Мыколы... Знаете, мне важно было передать тот "аромат времени", ту странную смесь свободы и несвободы (политпросветработа одновременно с Огоньком Коротича), характеров людских (вроде бы солдафонов законченных, но очень интересных людей, руку которым подать не зазорно), жалобы Горбачеву на произвол партии, в конце концов, инспектора Пролетарского, называющего латыша Иманта оккупантом. А про Мыколу - я просто не знаю, а врать не хочется.

Вы ведь и сами хорошо понимаете, насколько история бывает разной:

Дали пять лет, освободили через два по амнистии, женился на Инге, сейчас заместитель мэра Вентспилса ...

Чекисты уговорили сотрудничать, получил условно по хулиганке, вышел, стучал, с развалом СССР уехал в Россию, спился...

Дали 15 лет, сидел в Коми, вышел после развала СССР, уехал на родину родителей в Ивано-Франковск, фермерствует помаленьку...

Миллион вариантов есть...

Абсолютно преемственная история:

Сначала появляется какая-нибудь Харита или Грация, Эрот или Купидон натягивает тетиву, к развлечениям подключается Арес или Марс, но Афина или Минерва призывает сразу Диониса, Вакха, Бахуса и Либера. Все вместе идут в гости к Пану и Фавну.

Во все века так было, только антураж менялся.

Чудесная история, Иван Терентьевич!

Спасибо на добром слове!

"Не верю!" :) Не истории с самолётом - с этим понятно, ежели станешь приукрашивать, выйдет фальшиво. Но если дело было под Вентспилсом, то и боги участвовали не древнегреческие, а славянские или на крайний случай германские.

Тогда уж древнелатышские...