• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Моему приятелю-то ему что, ему-то, одному у матери, да ещё с самоварными делами этими, хорошо жилось, ни то, что нам. Наши родители работали без роздыха, но «счастья, счастья на века», всё как-то было не видать.

После посещения театра

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Вот, вспомнил я свой первый в жизни поход в театр и решил описать это во всех подробностях.  А было это в 50-е года прошлого века.  Приехала к матери моего приятеля сестра из Тулы с самоварами - привезла она их на продажу, - а приятель мой, изловчившись, стянул у неё из пиджака, висевшего на спинке стула, сотенную и показал её потом мне. Как сейчас помню, была это такая солидно-большая, хрустящая в руках, бумаженция. Эдакого благородно-серого оттенка с розово-зелено-голубыми разводами посерёдке. Я загорелся и сразу же приятелю своему: «Давай отдохнём культурно! В театр, например, сходим», - приятель согласился. Он, правда, насчёт театра был не очень, хоть и мог это себе иногда позволить, но в то же самое время - такие деньжищи для 15-летнего парня да в те времена -  надо же было их куда-то пристроить, да так, чтоб можно было бы потом вспомнить об этом, пожить потом с этими чувствами о хорошем. 

Короче говоря, пошли мы с приятелем в театр, что назывался тогда имени Моссовета, а находился на площади имени Журавлёва, одного из тех  борцов за счастье человеческое. Подходим к кассам. Кассирша говорит, что билеты на только «Не все коту масленица». Я спрашиваю, а в каком смысле? А в таком, отвечает она мне. Да так, знаете ли, вызывающе как-то! И у меня засосало под ложечкой!.. Ну, словно она что-то знает про меня такое… Ну, не хорошее как бы что-то. Стою я, молчу, не знаю, что дальше говорить. А приятель мне, да ладно, чего ты, а в окошко: "Можно и на "Не все коту масленица". И подаёт деньги. А дело было где-то до обеда ещё, касса только что открылась. Кассирша говорит, у меня нет сдачи. Мне это показалось подозрительно как-то, и я стал тащить приятеля за рукав от окошка, а он мне опять, да, ладно, чего ты. А в окошко кассирше: "Мы сейчас разменяем где-нибудь". 

И пошли мы с ним в продуктовый. Не меняют. И подозрительно как-то так смотрят на нас. «Странно все это как-то», - подумал я. А может потому, что одеты мы - то есть, в основном-то, конечно, я - был не ахти как. Ну, а на ногах-то и вообще-то были у меня какие-то стёганные из ткани старого пальто бурки в галошах. Видок у меня в них был, я представляю! Ну, прям, только что освободился. Да и выражение лица у меня при этом было, я думаю. Ну, то есть, соответствующее тряпочным буркам, спрятанным в галоши и украденной сотенной, что была у нас. Однако приятель мой не сдавался. Ну, а я-то уж и тем более. 

Вышли мы с ним на улицу. Приятель хохочет, а я говорю, давай, пойдём в другой магазин и купим что-нибудь из еды, тогда продавщица нам даст сдачи. Приятель согласился. Пошли, взяли, по настоянию приятеля, сыру «Пармезан» для солидности триста грамм и белого хлеба. 

- Гуляй рванина от рубля и выше! – хохоча, проговорил я,  вываливаясь из дверей на улицу, но приятель меня поправил.

- Ну, почему! Просто, чтоб было потом, что вспомнить!

И пошли мы опять к кассам театра. Взяли билеты. Время до начала спектакля ещё было, и мы решили как-то избавиться от сыра и хлеба. Не идти же со всем этим добром в театр. Пошли на сквер. Сели, начали есть. 

- Не выбрасывать же, - говорю я приятелю и откусываю. - У-у, вкусно! Пища богов! - говорю. - Однако суховато. Нет, плавленые сырки «Дружба» все же лучше. Их в кустах есть удобнее! – говорю.

- Зато у этого сыра вкус какой! Божественный какой-то! 

- Но суховато! – парирую я. 

Приятель хохочет, но жуёт. Жую и я. Кое-как одолели половину, а все оставшееся завернули в бумагу и спрятали в кустах. Решили, что после театра обязательно доедим. 

Пошли в театр. Перед входом в фойе у нас проверили билеты, и мы пошли к вешалкам. А вокруг-то! Мать твою так-то! Красиво! И уютно как-то так вроде! Однако, народу в театре, кот наплакал. Ну, чуть ли ни мы одни только такие театралы во всем городе!.. Хотя спектакль-то был дневной. Может поэтому. В выходной день все нормальные люди в это время только завтракать садятся, а мы пришли в театр. Сдали мы свою одёжку на вешалку, и только было устремились по великолепному фойе к покрытой коврами лестнице, чтоб добраться до бельэтажа, как гардеробщица, удивлённо вскинув брови, говорит.

-Молодой человек! А галоши? - и показывает пальцем на мои ноги. 

Я представил себе, как это я пойду в своих рваных бурках по театральным коврам, и покраснел. Мне сразу стало как-то не по себе. Однако делать нечего, я снял галоши и отдал их гардеробщице. А сам быстренько-быстренько, увлекая за собой хохочущего приятеля в верх по лестнице, и, минуя открытое пространство, в зал, на свои места. 

Моему приятелю-то ему что, ему-то, одному у матери, да ещё с самоварными делами этими, хорошо жилось, ни то, что нам. Наши родители работали без роздыха, но «счастья, счастья на века», всё как-то было не видать. 

Короче говоря, уселся я на своё место и все антракты и до самого окончания спектакля сидел, как приговоренный, на своём месте и не смел никуда выйти. «Да, это тебе не то, что около нашего метро «Электрозаводская», где всегда хоть и грязно, как в свинарнике, но зато, как дома», - глубокомысленно вдруг  заметил я. 

Нет, я понимал все убожество своих мыслей.  Сижу, мол, в театре, в таком здании, на таких креслах, слышу такие разговоры на сцене, вижу таких людей, а сам тем временем со всеми своими мыслями и чувствами нахожусь на какой-то там вонючей площади возле метро. "Странно, - подумал тогда я, - на какой-то там зассанной площади перед метро мне всегда хорошо, а вот в театре этом я вдруг почувствовал себя неуютно!.. Почему»?

Но тогда я уже вдруг понял, что для меня эта площадь возле нашего метро была хоть и зассанная, но по-демократически доступная какая-то и потому как бы родная. Мне там на ней и всегда-то было уютно как дома, хоть я и плевался от этого. В театре же сидел я в бельэтаже в рваных бурках и, разглядывая всех этих театралов в партере и ложах, чувствовал себя отвратительно. 

И чувствовал я, что сейчас меня понесёт: «Суки,  - клокоча, зрела во мне тема, - и откуда вы только берете деньги на то, что бы быть такими театралами и так во все одеваться и жрать такое в буфете во время антрактов», - но, молча, глотая злость и раздражение вместе со слюнями, я сидел, культурно подобрав свои ноги под кресло и всем улыбался, изображая из себя театрала. Вы не смотрите, мол, что я такой, как бы не такой как вы, у меня только бурки не такие, а так я свой. Я посижу пока здесь. Не беда. Все равно я в театре, и мне тоже, как и вам, все это нравится, и я тоже, как и вы, культурный такой и всем интересующийся молодой человек. Ну и так далее… 

Как только мы вышли из театра на свежий воздух, приятель мой тут же пристал ко мне с расспросами.

- А ты чего такой задумчивый какой-то? Как тебе пьеска-то?

А я из-за того что во время антрактов ни куда в своих рваных бурках не выходил, чувствовал себя страшно не комфортно в данный момент. Мне страшно хотелось сейчас отлить где-нибудь и потому, промычав ему что-то злобно-матерное, я страстно устремился в сторону под своды сумеречно освещенного подземного перехода под Казанской  железной дорогой, что маячил в данный момент на горизонте.  Приятель за мной. 

И вот стою я у стены подземного перехода – ну и приятель мой тут же - тоже захотел как бы очень вдруг – отливаю, плотски наслаждаюсь легкостью в паху, а приятель опять ко мне с тем же вопросом.

- Ну чего? Как пьеса-то?- уже отряхивая последние капли, повторил он свой вопрос.

- Да ничего, в общем-то, - отвечаю. – Особенно хорош там этот… Ахов. Хозяин этот. «Какой для тебя закон писан, дурак? Кому нужно для вас, для дряни, законы писать? Какие такие у тебя права, коли ты мальчишка, и вся цена тебе грош? Уж очень много вы о себе думать стали! Написаны законы, а вы думаете это про вас. Мелко плаваете, чтобы для вас законы писать. Вот покажут тебе законы! Для вас закон — одна воля хозяйская!».

- Да-да! А то еще это!.. «Связался я с тобой говорить; а говорить мне тошно. Либо ты глуп, либо ты меня обманываешь. Русской пословицы ты не знаешь: воруй да концы хорони? Не знаешь? Поверю я тебе, как же! А коли, в самом деле, ты, живя у меня, ничего не нажил, так кто ж виноват! Цена вам, брат, всем одна, Лазарем ты мне не прикидывайся! На честность твою я, брат, не расчувствуюсь, потому ничем ты меня в ней не уверишь. Отчего вам хозяева мало жалованья дают? Оттого, что, сколько тебе ни дай, ты все воровать будешь; так хоть на жалованье хозяину-то выгоду соблюсти. А награжденьем вас, дураков, манят, чтоб вы хоть немножко совесть помнили, поменьше грабили.

И то, что Ипполит ему там. «Значит, вы, дяденька, и сами обманываете и желаете, чтоб вас обманывали? Жаль, поздно сказали. Но я был совсем на других правилах и по тому самому считаю за вами, по крайности, тысяч пятнадцать».
- Считай больше, считай больше, уж все одно,  - говорит племяннику дядя. - Двух грошей медных я тебе, милый, не дам. Что я за дурак!

- Да-а! Это, уж, точно так! – застегивая ширинку, отвечал я приятелю своему. И добавив к сказанному : - Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей. 

- Людей не жалеть, бабы еще нарожают! – проорал приятель на весь туннель под железной дорогой Казанского вокзала. И мы заржали с ним во всю глотку. 

- Ну как спектакль-то? – спрашивали меня уже вечером мать.

- Да ничего! – отвечал я ей уже лежа в постели и почти что засыпая.

- Что, интересно было?

- Познавательно! - уже зевая, отчал я ей и, отвернувшись к стене закрыл глаза.

Но не спалось мне. И все ночь я перебирал в своей памяти наше житьё-бытьё. Вспомнил детство свое и отца своего, вспомнил, как после первого его исчезновения, спросил я у матери, «а где отец мой». И как начал я спрашивать об этом у неё, будучи ещё совсем маленьким, так она мне все только и рассказывала, рассказывала о том, где он. И каждый раз после очередного его исчезновения что-нибудь новое.

После моего появления на свет, исчез он вначале на Финском фронте, получив там ранение, попал в госпиталь, после чего ему дали какой-то там отпуск и даже какую-то бронь на два года, которую ему выхлопотало начальство той фабрики, на квадратных метрах которой мы и жили. Отец наш был шофер, и он очень был нужен начальству этой фабрики здесь, рядом с ними, - ведь они здесь воевали, а не на фронте. Да отец наш был и не против. Он вообще был у нас эдакий безотказный. Патриот как бы. Правда, молчаливый и всегда задумчивый какой-то. Что не помешало ему, в общем-то, за время брони ещё двоих из нас настрогать. 

Но затем он все же опять исчез. И теперь уже на Второй Мировой. Скажете, а как же бронь? А дело было так. Наша семья жила на первом этаже двухэтажного дома, что был при 4-ой меховой фабрике, и у всех у таких, как мы, были погреба. Там у нас хранилась картошка, капуста и все такое прочее, кто что сумел для себя раздобыть и вырастить на огородах, которые государство милостиво разрешило нам иметь. Правда, начальство этой фабрики жило на втором этаже, но у них, для тех же нужд, имелись рядом с домом сараи, по крышам которых мы, пацанва, играя в войну, с удовольствием бегали, уничтожая фашистов, под грохот крыш. 

И вот однажды, по предложению своего начальника, подписался наш папаша - ведь начальству у нас перечить себе дороже обойдется - привезти из подшефного колхоза неучтённую картошку. С одной стороны, на плохое дело подписался человек, но с другой - в кино везде показывают, как всё у нас у всех есть, и как все у нас, как в «Елисеевском», что в самом центре столицы нашей родины стоит, живут хорошо, а на самом-то деле… 

Помню, как в связи с этими делами отец наш уговаривал мать нашу.

- «Да это даже и не воровство! Так, маленькая хитрость и только»! Надо помогать друг другу, тогда и тебе помогут! - втолковывал он ей. 

Слова и мысли эти были, естественно же, не папаши нашего, а начальства его, но когда на них кто-то стукнул, то за совершенное судили не начальство это, а папашу нашего. 

Власть-то наша по части наказаний всегда была, да и до сих пор всё ещё, зело расторопна, так что загремел наш патриотично-готовый на все папаша под фанфары из-за этой картошки. А! Как вам это?!...

- Подумаешь, делов-то куча! - говорил он нашей матери после оглашения приговора. – Отсижу! Тем более что начальство обещало тебя с детьми здесь не оставить в беде. Пожрёте здесь хоть досыта. 

Понятное дело, что по всем делам посадить-то надо было бы начальников его, но кто такое когда у нас видел? Они ж все партийные были! И, казалось бы, бронь у отца нашего была, но тут все газеты уже пестрели заголовками - «Родина мать зовет!» - и у его начальства все пошло не так, как им хотелось бы. То есть, наш отец оказался в штрафбате. Правда, это не мешало ему там на фронте кричать во время атак «Ура, За Родину и за Сталина!». И так до самого Берлина. До падения Рейхстага.

Но вот, наконец-то, и Победа. Война кончилась. Наш отец при орденах уже сумел ещё одного из нас произвести на свет Божий. Чему был очень рад, и все говорил.

- Ну вот, теперь-то уж заживём мы все не то, что раньше. И, - добавлял он, - бог даст, перестанем мы, может быть, мыкаться на этой лимитной жилплощади. Всё-таки теперь я не просто так там какой-нибудь  хухры-мухры, а при орденах и с ранением. Слушайте, а если бы вы видели, как живут там!.. Ну, все эти!.. Ну, где мы воевали!..

Однако, через какое-то время в многодетной семье нашей настал большой напряг с деньгами - тогда вокруг нас многие, вообще-то, так жили. И вот, как сейчас помню. Мне тогда лет десять, наверное, уже было. Сидим мы как-то, - отец, мать и я - в кинотеатре «Родина» и пялимся на экран, на котором показывают нам историю о сытой и счастливой жизни «Кубанских казаков». И вдруг отец говорит моей матери.

- Слушай, а что если мне завербоваться куда-нибудь? 

- Да? Ты думаешь? – отвечает мать, разглядывая счастливую жизнь на экране.

- А что? Вот же, живут люди! 

Мы тогда, будучи комсомольцами, все о происходящем вокруг нас знали и понимали так, как нас тому учили.
 «Будет людям счастье,
 Счастье на века; 
У Советской Власти 
Сила велика!
Припев: 
Сегодня мы не на параде, 
Мы к коммунизму на пути. 
В коммунистической бригаде 
С нами Ленин впереди»!
Ну и так далее. 


Короче говоря, завербовался тогда отец наш через «Дальстрой» шофёром на Колыму на три года. Уж больно там шофера шибко хорошо зарабатывали. Но пока это он туда добрался да освоил трофейную американскую технику, которая пришла к нам тогда по ленд-лизу, да освоился на новом месте, как в стране у нас произошла денежная реформа. Реформа в виде деноминации. Обмен наличности производился за одну неделю, для жителей крайнего севера за две. Подготовка к реформе шла с 1943-ого года в строжайшей тайне. Работники госбанка и министерства финансов выявляли у кого за годы войны скопились излишки для конфискационного обмена. Целью было вывести спекулятивные накопления, то, что многие вклады были заработаны честным трудом, не учитывалось. Вы ж понимаете. Государству нужны были деньги. И вот это уже значило для нашей семьи то, что отец наш, погнавшись за «длинным рублем» для семьи, попал, то есть исчез для нас надолго.  Высылал он нам после этого государственного коварства с Колымы какие-то деньги, но все это уже были не те деньги, на которые можно было бы еще как-то жить нам здесь впятером.

И целых десять лет отец наш никак не мог выбраться оттуда. И удалось ему это только вместе со всеобщей амнистией в стране. Нет, отцу не говорили, что Родине он нужен на Колыме, просто ему чинили там, в «Дальстрое» всяческие препятствия при расчёте, ну, а так как навигация там была только раз в год, по весне, то он все никак не мог попасть на пароход. 

Тогда после Второй Мировой в СССР оказалось много трофейной техники. Вот на одну такую трофейную херовину отцу и надо было попасть. Это была одна такая шикарная плавающая посудина, эдакий дизель-электроход, названный в Росии «Россия». Вот на него-то и надо было отцу попастьЧ чтоб доплыть на нем от порта "Находка" до порта «Владивосток». Ну а уж потом только во «Владивостоке» сесть на поезд, который довёз бы, наконец-то, нашего отца до семьи - жены и детей его. 

И то-то потом была у него поездочка! От «Владика» и до столицы нашей родины на товарняках! С чемоданом облигаций Государственного займа развития народного хозяйства СССР в компании со всеми освобожденными уголовниками и политзэками! 

Короче говоря, вместо трехлетнего прибывания  на "Колыме" по контракту, отец наш, смог только через десять лет освободиться из колымских объятий «Дальстроя». 

Больших денег с Колымы он не привёз, но зато привёз с собой целый чемодан облигаций, - тогда ведь на них подписывали всех добровольно-принудительно, но пригодились они нам потом для того чтоб оклеивать ими, засиженные клопами станы. Ну и как я потом стал догадываться новую жену для себя. Тайную, разумеется. Но что уж теперь об этом говорить-то. Все это были как бы досадные мелочи по сравнению с тем, что стал он  для нас совершенно незнакомым каким-то человеком. 

Когда он рассказывал нам что-то про работу и жизнь на Колыме, то слушали мы его, комсомольцы, как враля какого-нибудь, который горазд был врать про живущих там, на Колыме советских тружениках, между которыми уж будто бы царит там зло и ненависть вперемешку с извращённо понимаемым добром. Рассказывал нам про нашу русскую народную певицу Лидию Русланову! Будто бы она там сидит за что-то. 

Или вот рассказывал он нам одну такую историю. Крутил он там на Калыме этой баранку на на своем американском дальнобое каком-то «Diamond». И уж будто бы это был какой-то там американский тягач такой. Вранье, небось. У нас что, кроме танков да самолетов-истребителей никакой больше техники своей тогда не было! Ну да ладно. 

И вот, так как все автослесаря там были только из зеков, спер у него какой-то там хмырь набор авто инструментов от этого самого американского «Diamond». Пришел он утром в рейс, а инструментов нет. Очуметь! «И как же я без них теперь здесь, без этих американских инструментов буду работать? – думает». И «рожа» у него при этом была, как говорил он, грустная-грустная. Я думаю, как если бы перед вынесением ему смертного приговора. И тут к нему подходит бригадир, ну, то есть, пахан всех этих там хмырей, и спрашивает у него: 

- Что грустный, батя?

- Да вот, - говорит, - пришел, а, - хотел было сказать, что инструменты у него кто-то спер, но потом передумал. Презумпция невиновности что ль? Нет. Тогда мы об этом знать ничего не знали и слышать-то ничего не слышали! Просто.  И потому он сказал. – Инструменты никак не найду, а как без них в рейс идти. Хана мне теперь!

А у него с этим паханом хорошие, в общем-то, отношения были. Ну как и здесь в Москве с начальством своим, я думаю, потому и пахан, успокаивая его, сказал.

- А ты поезжай. Мы здесь разберемся.

Ну, он и поехал. Отработал, слава те богу, без проблем. А утром на следующий день опять в рейс. Приходит в гараж. Подходит к машине. Открывает дверку кабины, а на сиденье у него один из хмырей с перерезанным горлом. Очуметь! Подходит бригадир хмырей, ну то есть пахан этот их, и спрашивает.

- Ну как дела батя? Инструменты нашел?

Отец говорит, смотрю я, хмырь с перерезанным горлом у меня в кабине на сиденьи лежит, а на полике весь набор инструментов. 


- Очуметь! Вот сочиняет, а!? Ну или что он там нам про «власовцев» рассказывал. Будто они все там сидели и были все не в робах арестантских, а в военном обмундировании со второй мировой. Во даёт! 

А про гипнотизёров! Их, говорил он нам, столько там было. Как собак не резанных! Рассказывал про них такие истории! Сидит он, будто бы как-то во время рейса в столовой, а на против него за столом какой-то там хмырь. И ухмыляется этот хмырь ему прямо в лицо. Отец почувствовал себя как-то не уютно, но решил перетерпеть. Думает, а ну его, поем да поеду. Сунул ложку в тарелку с борщом, а борщ-то у него в тарелке замерзший. Очуметь! А хмырь на против сидит и ухмыляется! Да ещё говорит отцу:

- Бать, а это не твой там тягач на улице горит? – и показывает ему глазами на окно. А там бегут уже люди с ведрами, и кто чем и как пытаются сбить пламя с тягача. У Бати глаза на лоб полезли. Оставил он свой замерзший борщ, вскочил да уж наладился было бежать спасать своего американского кормильца, «Diamond», как хмырь этот вдруг говорит ему:

- Да ты ладно, Бать. Успокойся. Садись, поешь спокойно. 

Смотрит отец, а за окном уже нет пожара и людей с вёдрами. Да и борщ уже не замерший, а очень даже вполне нормальной температуры. Молча, поел он, да и на выход. 

  Да он потом, будучи, в общем-то, малообразованным, просил у меня даже найти ему какую-нибудь литературу об этом самом гипнозе. Очень уж он этим делом заинтересовался. Раздобыл я тогда ему такую книгу. Была она дореволюционного ещё издания и обошлась мне не дешево. И долго потом читал ее наш отец с вытаращенными от удивления глазами. И все приговаривал при этом: «Во, как нас баранов окручивают-то! Во, дела-то!» 


И стал наш отец, после прочтения этой книги, весь какой-то такой испуганно-недоверчивый ко всему, злой весь какой-то, больной и раздражительный. Понимать способен он был только свои личные горечи и обиды, а нас, своих детей и мать нашу он как бы и не видел. Да, это уже был и не человек вовсе, а какой-то отработанный человеческий материал. Видно было, что вернулся он к нам уже ни жить, а доживать около нас. Со временем нам стало жалко его.

Сотворил он всех нас в промежутках «между боями за "светлое будущее" нашего государства, но видели мы его только мельком и в результате чувствовать его как отца толком никогда и не чувствовали.  Да, это было именно так! Потому, что не в кино это было -  "Жди меня, и я вернусь" – а в неподцензурном реале.

А с приятелем мы потом долго ещё пировали на ту сотню. Он даже себе картонный фильмоскоп купил для просмотра мультиков и прятал потом его в лопухах в овраге, пока его там кто-то ни спёр у него. А тётка его тогда так и уехала, никому не сказавши о пропаже у неё денег. Толи племянника пожалела, толи со счета в деньгах сбилась. 

Да, а тот «Пармезан» с хлебом, что спрятали мы тогда в кустах, пропал. Толи собаки его утащили, толи какие-нибудь такие же, как и мы с приятелем, любители деликатесов. Приятель мой был доволен таким обстоятельством, и долго потом хохотал над этим, а я очень жалел. Хотел этим сыром ещё сестёр своих и брата угостить, чтоб и они узнали, что есть не только плавленый сыр «Дружба», но ещё и вот такой.

Да, было время, и был тогда у нас на площади большевика Ивана Журавлева театр имени «Моссовета», но теперь театра этого там уже нет. И давно уже. При Н. С. Хрущеве ещё театр этот стал обузой для финансов министерства культуры и переехал он тогда в самый что ни на есть центр столицы нашей, в сад «Аквариум», что у «Маяковки». А само здание передали Московскому электроламповому заводу. Под Дом культуры как бы для них.

Да от названия завода этого потом и все названия у нас там пошли - улица «Электрозаводская», станция метро «Электрозаводская», платформа Казанской железной дороги «Электрозаводская». Да и мы все уже, имея в виду ещё и ул. Гольяновскую - заодно уж! - стали называться "голь электрозаводская". Одним словом, прощай театр и культурная жизнь, ибо раньше-то от нашего дома до театра было ещё не очень далеко, а что потом стало! А поезжай-ка ты в центр! Но для рабочего подростка, живущего на окраине «культурной» Москвы, посещение театра, находящегося в центре столицы, казалось тогда чем-то из ряда вон выходящим. Во-первых, все это очень далеко, во-вторых, не во что было одеться, - так чтоб людей не пугать. Ну а в-третьих, это, конечно же, из-за денег. Всегда их, почему-то на это культурное, находящееся где-то там, не хватало…

И вот вижу я теперь иной раз в интернете таких, как А. Проханов и С. Кургинян, слушаю их гневные филиппики по поводу сегодняшнего общества потребителей и про то, как все у нас теперь стало плохо. И все из-за этих, мол, дерьмократов и либерастов! И диву даюсь я на них.  Ведь один из них - писатель, сценарист, публицист, журналист, общественный деятель, член секретариата Союза писателей России, главный редактор газеты «Завтра», лауреат премии Ленинского комсомола. Другой - российский политический деятель, театральный режиссёр, политолог и лидер движения «Суть Времени». Элита, мать их так-то!  И хочется сегодня спросить у них – Так вы семьдесят пять лет были у руля и всех нас учили всему тому, что и как надо делать, чтобы быть творцами, а не потребителями учили, учили, чтоб всем нам было «счастье на века», и что же теперь? В чем проблема-то? Где все те наученные вами? Где они? Что-то не видать их таковых  среди нас и сегодня. Особенно, если при этом иметь в виду нашу извечную ложь и коррупцию.

Больше того, все, ото всего того «высокого», что вы нам когда-то так пропагандонисто-тотально впаривали, кинулись мы теперь в сторону прямо противоположную, потребительскую и, по выражению С. Михалкова, стали как «поплавки». Это, как я понимаю, он о нас, сегодняшних, не способных мыслить самостоятельно и живущих заемными мыслями из интернета. Понятно, да? Но может быть мы от того это теперь такие, что в нашем отечестве давно уже нет культа самостоятельного мышления?  И если раньше мы спокойно глотали запихиваемое в нас властями, то теперь мы делаем то же при помощи интернета. 

Ну а для моего отца все тогда кончилось очень даже плохо. Оставив после себя записку со словами «простите вы мне мою некультурную старость, простите меня глупого за все», покончил он жизнь свою самоубийством. После чего я тогда только и прозрел, поумнел, стал понимать, что тут происходит в нашем Государстве, и кто тут кому и за что служит, и что с такими, как я и мой отец, вытворяют гипнотизеры всякие ради нашего как бы «светлого» будущего. 

Одним словом, я ещё после смерти отца своего стал все это - «Сегодня мы не на параде, Мы к коммунизму на пути» - воспринимать как дьявольскую издёвку работников культуры, которые жили в те времена в столице в сладости и довольстве за счёт таких наивняков как я и мой отец. И, похоже ничего у нас в этом отношении не меняется.  Вот уж, казалось бы, одно дело служить Отечеству и совсем другое – какому-нибудь там Его превосходительству, но и до сих пор у нас многие все ещё хотят быть в услужении у Его превосходительства, а не у Закона и своего собственного разумения.
======================
Примечание

*Русский советский поэт, прозаик и публицист, общественный деятель. Герой Социалистического Труда. Лауреат Международной Ленинской «За укрепление мира между народами», Ленинской и трёх СталинскихЧитать дальше
Родился: 22 ноября 1896 г., Санкт-Петербург, Российская империя
Умер: 8 февраля 1979 г. (82 года), Москва, СССР

*Официально появление твердого сыра в нашей стране связано с именем великого самодержца Петра первого, который завез этот молочный продукт из Голландии, массово популяризировал и наладил широкомасштабное промышленное производство его. Наверное думал, что так мы уже будем почти что европейцами.


Cвидетельство о публикации 594031 © Луковкин В. А. 06.10.20 22:55