• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

Ненаписанный реквием

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Ненаписанный реквием
 
- На одной из вершин высоких гор есть, скрытый от глаз людских, замок. В нём когда-то ютилось Счастье. Так давно решили властители мира и судеб - не должен человек обладать этим благом в полной мере. Ибо притупляются почти все желания его и он становится алчным, циничным, охочим до власти. Потому как счастье должно быть заслуженным и даваться понемногу. Только так познают достойные вкус его.
Но когда же это, вкусивший гордыню и строптивость, человек был терпелив? Ему хотелось всего и сразу: дармового богатства - ворам, безоговорочного почитания к себе - властолюбцам, абсолютного дозволения - сластолюбцам. И всем им виделось счастье в удовлетворении собственных пороков, и было мало им его. Потому посылались розыскные группы за Счастьем, готовились армии на его покорение. И царил хаос во всех селениях, и гибли орды, в поисках его, и всё было напрасно. Тогда решили разбить управители мира Счастье на осколки, да развеять по ветру, чтоб досталось всем - каждому своё; чтоб прекратились войны и начался мир. А в таинственный замок, вместо Счастья, поселили Разочарование - специально для тех авантюристов, что надеются, алчут и вожделеют. Пусть насладятся находкой сполна, когда найдут тайное место, в таинственной стране Синие Мандрагоры.
- Хах, - ухмыльнулся Егорыч, дослушав рассказ. - Опять ты Антон намудрил. Назвал цветком сказочную страну. Что ж тебя вечно заносит? При добром начале, ты верно ляпаешь хлёсткую глупость. Как и в истории с реквиемом. Опять погнался за красивым словом? Они же губят тебя. Их хорошо принимает глупенькая Жаклинка, но любой редактор выкинет рассказ в корзину.
- Ты чё, Егорыч, классная сказочка, - возмутилась дама лет 35-40, с немытыми, сальными прядями волос. - И я не глупая, я - Лилит. Синие Мандрагоры тоже классно, как Ассоль.
- Зурбаган, - грустно поправил Антон.

Компания состояла из трех человек: самого Антона, который считал себя писателем, его критика, тихого пьяницы, учителя географии Егорыча, и преданной слушательницы Жаклины - "женщины, утопившей зубы в алкоголе", как когда-то пошутил Антон. Правда, будучи в хмельном состоянии, он называл её ещё "Музой" и "Лилит". На "Музу-музыку" Жаклин обижалась, а, вот, таинственное имя Лилит она примеряла на себя с охотой.
Это были единственные друзья Антона. Точнее верные его слушатели. Больше он не нужен был никому.
Компания сидела в полупустом зале, в забегаловке "У Сэма." Антон читал своё новое творение. Он-то и пришел сегодня, чтоб получить мнение Егорыча - единственного человека, который поддерживал его литературное хобби. Время для разговоров всегда выбиралось утреннее и сидели первую половину дня. Пока не было народа и до тех пор, пока особо буйные завсегдатаи не принималась насмехаться. 
 
С первых же обидных окриков, - "поэт грёбаный" - троица поднималась и под общий смех выходила из рюмошной. Только Жаклина пыталась огрызнуться в ответ.
- Алкашня конченая, - смешно срывалось с беззубого рта, от чего типичные, перекошенные лица завсегдатаев, сминались, как губки, в морщинистых гримасах.
- Чухай, соска, - грозили ей сквозь смех. - Надуй поэту три пера.
Привыкшие к подобным оскорблениям, выйдя из забегаловки, они расходилось: Антон плелся к себе домой - творить, а Жаклина с Егорычем в другую "рыгаловку" - "распылять безрадостные дни."

После душевных посиделок "У Сэма", Антон старался идти по улице сосредоточенно, не шатаясь, не глядя прохожим в глаза. И был он в этот момент угрюм и задумчив, словно нёс вселенскую тайну и боль. Он шел, крепя душу, насколько это позволяло хмельное самообладание, и рассуждал про себя:
- За что? Почему они все ненавидят меня? Что я им такого сделал? Кого и чем обидел? Я ж, даже, извинюсь, когда на ногу наступят, и помогу любому с открытой душой... А тут - "поэт грёбаный". Обидно. Чем я хуже их? Тем что люблю сочинять, рассказы? Но, ведь, за это кожи не сдирают... А может, потому что неудачник? Так и при этом я не ворую воздуха. Но и они не пример для меня - чужой жизнью тоже жить не хочу.
И припоминал он все издевки, которые летели в его сторону, ото всех: от прожженных алкоголиков в мерзком баре, от чванливых нуворишей-соседей, даже от их избалованных, хамоватых детей во дворе.
Основное большинство, окружавшее его, так или иначе пыталось задеть самолюбие, надменно показать своё превосходство над никчемным "писакой", специально задеть в подъезде или плюнуть под ноги, зная что "это несчастье" не ответит.

- Ух, слишком много мути разворошил в себе. Самый момент приниматься за работу... Авось сегодня выйдет замечательная вещь. Созрел. Чувствую, получится, - успокаивал себя, входя в квартиру. Спешно скинув обувь, почти бежал к столу приниматься за письмо.

В состоянии, когда казалось, что сивуха достигла ватерлинии - зрачков - принимал и чувствовал он мир по-другому. Будто открывались в нем особые чакры и приходило просветление.
Антон принимался за дело, пытаясь нещадно изобразить мерзость человеческого безразличия и цинизма. Писать хотелось безжалостно, выворачивая нутро, чтоб всем становилось мерзко от душевной грязи и человеческой придури. Но, в то же время, почти до судорог жалел он себя, как слабую личность. От этого ещё сильнее подначивало выплеснуть эмоции на бумагу:
- Пусть за мной останется хоть что-то путное, - брюзжал он. - И когда стану землей, все поймут - я тоже поедом ел себя за слабость и безволие.
В жгучем чувстве затравленной жертвы, ему становилось сладко, потому что осознавал, как комфортно быть слабым. В этом была особая, душевная мораль. Ведь, обижаясь на всех, он становился выше их, лучше и чище духовно. Настолько сладостно ощущал он себя на выдуманном распятии, что и сходить с него не хотелось, ведь у условной Голгофы беснуются обидевшие его, недостойные - "святая простота".

- Я чувствую, я смогу, - твердил он. - Вы все поймёте, что никогда нельзя обижать человека, который никому не мешает. Даже, если он не такой как все. Потому что мне тоже больно...
Но, после недолгого раздумья, внимание его переключалось на воспоминания, и писать уже хотелось об упущенных шансах, о растраченном на пустяки времени, о том в чем винил лишь себя. Эти терзания он и называл условно "Реквием" - им он довольно часто пытался отслужить литературную мессу загубленному таланту. А по-сути это должна была быть исповедь неудачника. 
 
Но очень скоро проходила обида, менялись мысли и рождалась другая тема. Не мог он долго держать в себе зла и обид. Уж не терзали больше Антона грубые тычки соседей, пьяные реплики алкашей в баре, и забывались сальные ухмылки толстой барменши.
- Кустодиевские музы не ведают жалости, - улыбался он и забывал про несправедливый мир и входил в иное измерение, где был он принят со вниманием и интересом. Там встречали его либо голубоглазая девушка Муза, либо пленительная Лилит. И с каждой он вел особый разговор и для каждой писал отдельную историю. Если Музе обычно посвящались стихи, то Лилит настойчиво требовала беспощадной мистики.
И обе дамы твердили:
- Не прекращай писать, - иначе раздавят. - Для тебя это жизнь. Остальное фикция.
Написанные в добром состоянии духа творения, по-особенному принимались утром скупым на похвалы Егорычем и эмоциональной Жаклин. Эти дни считались Антоном удачными. И выходил он из смрадного бара, не обращая внимания, на посвисты пьянчуг.
- Это овации, - говорил он себе, помня, как только что собирались в улыбке морщины на лице чуть охмелевшего учителя, как заворожённо слушала Жаклина. И сам он понимал, что есть что-то доброе в его несовершенных рассказах, которые по нраву ему самому и его двум слушателям.
- А ради этого можно и потерпеть насмешки. Пусть всё будет по-хорошему, к чему мне месть на бумаге? Я ж писатель, я добрый, - успокаивал себя,
вспоминая только что прочитанный рассказ: 
 
"...И жил в стране синих мандрагор юноша, единственный из жителей, кто добровольно отказался от Счастья, ибо был обласкан двумя сущностями женского рода - божеством - светлоликой Музой и зеленоглазой демоницей - страстной Лилит.
Любил эфеб обеих, но совершенно по-разному. Если Музе он клялся в верности и писал стихи, то к Лилит срывался каждую ночь - настолько манящей была страсть ее. И не мог он отказаться ни от одной, потому что первая слушала его напевы, а вторая дарила вожделенное - себя. Днём, при свете солнца, молодец восторгался кроткой нимфой, а ночью, словно дикий зверь, срывал запретную для смертных страсть демоницы. И был он мил и обласкан обеими, потому что умел и любить и придаваться страсти одинаково искусно, потому что жил так, как чувствовал - тонко и самозабвенно.
Но всему приходит конец, и встал выбор. Обе красавицы поставили условие:
- Ты должен выбрать, - решили они. - Либо душевная услада, либо дикая плотская жажда. Ты должен принадлежать лишь одной из нас. И времени на раздумья тебе всего ничего: короткая человеческая жизнь.
 И поселили они его в тот замок, в котором обитало Разочарование, чтоб не решился поклоняться больше никому.
- Выйдешь же из заточения, как только это позволим мы. Потому что мы и есть твоё счастье. И стал он слаб, нерешительным и унылым во всем, ибо Разочарование не отходило от него ни днём, ни ночью - оно хорошо знало своё дело.
Так и жил несчастный узник, заточённым в замок, не в силах решить: кто из этих красавиц больше мил ему, чего больше хочет - одухотворённости или страсти. Вязко и томительно проходила его жизнь - в решении этой задачи.
Когда же уставал от всего и в отчаянии порывался выбросится с самого верхнего этажа, к нему поочередно являлись его любимые женщины - Муза, а за ней Лилит. И тогда он вновь становился нежным, пылким и юным. Опять лились по утрам сладкоголосые песни божеству, и страстно терзал он всю ночь плоть роковой демоницы. Счастливым становился тогда пленник, потому что счастье его теперь принадлежало этим двум сущностям - светлому и тёмному началу. Лишь они питали жизнь его и только в них был смысл."

... В спину летели колкие шутки. Те из посетителей, что слышали рассказ подначивали хмельную Жаклину: 
- Муза три пера, - и продолжали искать счастье "на дне стакана".
Не обращая на них внимания, хмельной Егорыч отворял перед Антоном дверь заведения, почтительно кланяясь:
- После Вас, мастер!
И, как обычно, за массивной дверью забегаловки, разбредались эти трое, каждый в свою сторону.
Только шёл теперь Антон, не торопясь, улыбаясь прохожим, повторяя неведомо кому, что-то несуразное:
- Не съедят они меня. Не растопчут, милые дамы. Пока есть вы, всё будет хорошо. Реквием подождёт. Кого ж мне из вас, всё-таки выбрать? 
Cвидетельство о публикации 593188 © Замоз(Мамичев) С. В. 14.09.20 14:11

Комментарии к произведению 1 (0)

Написано неплохо. Есть, конечно, некоторые " болячки" у текста, но это исправимо.

А вот сути рассказа не поняла. Что вы хотели им сказать? Каков посыл? Повествование обрывается внезапно: две истории, не связанные друг с другом родились, чтобы умереть? Начало предложило многообещающую историю, а её и не оказалось. Полный сумбур. Рассказ нужно или дописать, или убрать.