• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Рецензии на произведение:

Воронов И.
Дракоша

Иллюстрации к произведению:

"НР" 2
Повесть о солдате, который не хотел служить в армии. Действия происходят в 1984 году в психиатрической клинике в Подмосковье. Иллюстрации Екатерины Носуревой.

Неоновый Рай ч.1

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

“Неоновый рай”

Часть первая

«Надзорка»

“Знаешь, Мэри, что такое человеческая душа? - прошептал он с за-крытыми глазами. - У животных нет души. Она - та часть человека, которой становится известно, когда с мозгом его что-то неладное. Лично я всегда это чувствовал, Мэри. Ничего не мог поделать, но чувствовал”.
Галапагосы, Курт Воннегут

Глава 1. Судебный барак


Военный Уазик с красным крестом на двери зашуршал шинами по крупной гальке и остановился возле парадного входа психиатрической больницы №2 имени В.И. Яковенко. Из кабины выскочил рослый офицер и тройным прыжком взлетел на крыльцо. Рабочий день уже давно закончился, но в здании светились два окна. Капитан подёргал ручку и чертыхнулся - дверь была заперта. Порывшись в кармане, он достал монету и постучал ей в окно. Занавеска отдёрнулась и сразу же задёрнулась. Через несколько секунд дверь открылась, и офицер скрылся в темноте. «Слазьте, приехали, - подумал я и посмотрел на моих конвоиров. - Последняя остановка: станция Петушки». Два солдата сидят у меня по бокам и крепко держат меня за руки. Больше часа мы были в пути и всё это время они молчали, и руки мои не отпускали, по-видимому, им запретили даже на меня смотреть не то, что разговаривать. Пару раз я поймал их беглые взгляды и увидел в них осуждение, непонимание и страх.

- Может, выйдем, покурим? - попытался я освободить руку.
- Не положено! - стиснул мою руку конвоир.
- М-м-м, - понимающе промычал я.

Спустя несколько минут офицер выскочил на крыльцо и помахал рукой.

- Выводите его! - крикнул он и исчез в дверном проёме.
- Вставай! - толкнул меня солдат в бок. - Ты сам идти сможешь?..
- Конечно, смогу, - не спеша выбрался я из машины и побрёл к крыльцу в сопровождении конвоя.

При входе в больницу резкий запах медикаментов ударил мне в нос и напомнил детство. В вестибюле было тихо, темно и прохладно. Сбоку из открытой двери стелилась неоновая дорога света - туда меня направили мои поводыри. В небольшой приёмной за столом сидел бородатый врач в очках и чепчике и записывал показания офицера.

- Вы свободны, ждите меня в машине, - распорядился капитан.
- Есть! - отдали солдаты честь, и вышли из приёмной.
- Ну, мне всё понятно, - щёлкнул врач ручкой и посмотрел на меня. - Диагноз знакомый… Определим его в судебно-медицинский барак и понаблюдаем за ним пару месяцев, - сделал он паузу и оценил меня взглядом. - Или может обратно в армию, а молодой человек?..
- Делайте што хотите, - проворчал я и опустил голову. - Мне всё равно.
- Да он нам в армии не нужен! - возмутился капитан. - В тюрьму его отправьте, доктор, там ему место…
- Ну, это не мне, а комиссии решать, - пощёлкал врач ручкой.

Я поднял голову и посмотрел на психиатра. Лицо у него было умное, но глаза злобные и немного нервозные. Отроду ему было лет тридцать пять, и бороду он отрастил явно для солидности.

- Вам отсюда две дороги заказаны, молодой человек, - поправил он очки на переносице и погладил редкую бороду. - Обратно в армию или в тюрьму. Вы это понимаете?..
- Уж лучше в тюрьму, - ухмыльнулся я. - Там спокойней.
- Ах ты, гад! - вскочил офицер со стула. - Вот видите, доктор, он сам туда хочет…
- Ничего-ничего, полежит у нас с недельку и сам в армию запросится, - злорадно улыбнулся врач. - У нас ведь не санаторий, товарищ капитан, условия экстремальные…
- А в армии он пойдёт под трибунал, - пробубнил капитан и сел на стул. - Ты за что механика покалечил, бандит?!

«Э-э нет, под трибунал я не пойду, потому что присягу не принял, - подумал я и нагло взглянул офицеру в глаза. - А механика я за дело избил, только жалко, что с его дружками не успел рассчитаться». Одним воскресным вечером я закончил работать над агитационно-показательным плакатом и начал собираться в казарму, хотелось поспать на кровати - три ночи я спал в мастерской под столом. Время было уже позднее, и новобранцы все спали, но «дедушки» с «черпаками» бодрствовали и говели до полуночи на выходных. Замполит нашей части, у которого я как писарь-художник, был в личном подчинении, разрешил мне ночевать в мастерской до тех пор, пока я не закончу работу. Военная часть, в которую я попал служить с пересыльного пункта в Москве, была кадровая и образцово-показательная. Мне можно сказать повезло - о такой службе мечтают многие солдаты, но не я. Дедовщины в этой части практически не было, так как старослужащих было двадцать человек, а новобранцев двенадцать. Были ещё в части прикомандированные «партизаны», но они не вмешивались в наши отношения.

К службе в армии я был хорошо подготовлен в техникуме и на улице и морально-физические испытания меня не пугали. Физически я был развит нормально и подъём с зарядкой для меня были не в тягость. Также ел я всегда немного, и семь часов сна мне было достаточно. К моему внешнему виду никто не мог придраться, я всегда был чисто выбритый, подшитый и начищенный. Может это не нравилось старослужащим. Конечно, больше всего им не нравилось, что я писарь-белоручка и нахожусь в личном распоряжении замполита, поэтому меня нельзя напрягать. Как-то раз я забыл закрыть дверь в мастерскую и ко мне зашли два «дедушки» и велели мне заняться оформлением их дембельских альбомов. Я культурно им объяснил, что я писарь, а не художник и рисовать не могу. Для подтверждения своих слов я взял сапожный нож и начал оттачивать карандаш. Тесак в моих руках, по-видимому, подействовал на «дедов», и они ушли недовольные. Я знал, что такая наглость в армии не прокатит и мне придётся за это ответить.

Выйдя из мастерской, я закрыл дверь и почувствовал, что за моей спиной кто-то встал. Медленно развернувшись, я увидел двух знакомых «дедов» и механика-хохла, который работал рядом в мастерской. Я понял, что сейчас меня будут бить, и оценил обстановку. С тремя солдатами мне было не справиться, а убегать смысла не было никакого - разве что поискать дубину на ходу, но дубины в военных частях, где попало, не валяются. «Эх, жаль, что я тесак с собой не прихватил, - подумал я и приготовился к бойне. - Так бы они от меня побегали как курицы по балке. А может рвануть к пожарному щиту? Там есть багор и вёдра - можно отбиться. Нет, не успею, забьют по дороге, козлы!». После короткого разговора со мной «дедушки» приказали «хохлу-черпаку» заняться моим воспитанием, потому что это была его прямая обязанность, а не их. Механик был слегка подвыпивший и удар у него получился замедленный - я сгруппировался и прыгнул на него. Завалив хохла на землю, я попытался перевернуть его на себя и прикрыться телом, но через несколько секунд я потерял сознание, получив чем-то тяжёлым по голове.

Пришёл я в себя от позывов к рвоте и острой боли в затылке. Хорошо облевавшись, я собрался силами, встал и открыл дверь. Лицо у меня практически не пострадало, но на затылке выросла большая шишка, и болели бока от сапог. В казарму я решил не идти и заночевал в мастерской под столом. Всю ночь я толком не спал и думал, как поступить с моими обидчиками. Не мог я просто так взять и забыть о случившемся, да и «деды» не дали бы мне этого сделать. Первым я решил проведать механика - он работал один в мастерской, а потом уж заглянуть к «дедушкам», если получится.

- Ну что ж, это мы в его личном деле отметили, - похлопал врач по журналу. - Хулиган… Мария Матвеевна, вы позвонили в барак?
- Да-да, Сергей Леонидович, позвонила, - ответила женщина из соседней комнаты. - За ним скоро придут…
- Ну, тогда осмотрите его, пожалуйста, - попросил её врач.
- Проходите сюда, - позвала меня медсестра.

Я вошёл в соседнюю комнату и подошёл к крупной женщине, сидящей за столом. Мощным телосложением и строгими чертами лица она мне напомнила мою украинскую бабушку. Такая баба на скаку коня остановит и в горящую избу войдёт.

- Хронические заболевания есть? - спросила она.
- Не-е-е, - покачал я головой, - я же солдат…
- Сейчас и плоскостопных забирают, - сделала медсестра пометку в журнале. - А инфекционные болезни были?..
- Да нет, кажется, не было, только корью в детстве болел.
- А Боткина болел?
- Нет.
- Зубы целы?
- Мг-г.
- Открой рот.
- А-а-а, - повиновался я.
- Ладно, иди за ширму раздевайся, - встала медсестра из-за стола и подошла к платяному шкафу. - Какой у тебя размер одежды?
- Сорок шестой, - зашёл я за ширму и стянул сапоги.
- А обуви?
- Сорок второй, - размотал я портянки.

Несколько минут медсестра копошилась шкафу, подыскивая для меня одежду.

- Трусы и майку тоже снимай, - положила она бельё на кушетку и бросила ботинки на пол.
- Зачем?
- Мне надо тебя хорошо осмотреть. Не стесняйся, сынок, давай раздевайся…
- Ладно, - стянул я нехотя трусы и майку.
- Так-с, ну у тебя всё в порядке, - быстро провела осмотр медсестра. - Хотя нет, погоди, а что это у тебя за ссадины на боках? Подними-ка руки.
- Это я с койки упал, - приподнял я руки.
- От падения таких синяков не бывает, - потрогала она мои рёбра. - Больно?
- Терпимо…
- Постойной боли нет?
- Нет.
- Хорошо, значит, перелома нет. Так, ещё какие-нибудь ушибы есть?..
- Шишка на затылке, - вспомнил я.
- Ну-кась повернись, - осмотрела она мою голову. - Тоже упал?
- Мг-г-г, - промычал я.
- Понятно. Ты случаем не эпилептик?
- Не-е.
- Ну ладно, если что-нибудь заболит, обратишься к медсестре в бараке.
- Хорошо.
- Ну а сейчас одевайся…
- А можно мне моё бельё одеть? - взял я двумя пальцами заношенные трусы. - А то это какое-то несвежее.
- Нет, родной, не можно, - собрала она мою одежду и села за стол. - Бельё у нас старое, но чистое, давай одевайся.

Я облачился в затхлую робу и надел стоптанные боты без шнурков. «В таких шароварах и башмаках-скороходах далеко не убежишь, - подтянул я штаны и взглянул на ботинки. - Ох и ласты, по-видимому, сорок пятый размер».

- Извини, но твоего размера не было, - улыбнулась медсестра. - Ну, тут недалеко идти.
- Дойду как-нибудь…
- Да ты присядь, сынок, за тобой скоро придут.
- Спасибо, - сел я на кушетку и взглянул на медсестру.
- Я у тебя в кармане пять рублей нашла, - показала она купюру. - Я их в опись внесу, ты сможешь ими воспользоваться, у нас есть магазин.
- Ладно, - кивнул я головой.

Перед тем как заглянуть к механику я сунул лезвие «Нева» в один карман, а пять рублей в другой, предварительно свернув купюру как фантик. Ночью я обдумал все детали и решил «косить» из армии. Эту идею я вынашивал в себе уже давно и не считал это дело позорным как многие новобранцы. У меня отсутствовало чувства долга, которые нам навязывали коммунисты, и я не хотел умирать и убивать людей за их бредовые идеи. Объяснять это нашим военным было бесполезно и не целесообразно. Поэтому на призывных комиссиях я прикидывался «шлангом», жалуясь на слабое здоровье, но после двух обследований меня признали абсолютно здоровым и зачислили в строевые войска. Мысль о том, что мне придётся служить в армии, вводила меня в депрессию и паранойю. Зная свой скверный характер, я понимал, что это может трагично закончиться. С подчинением у меня всегда были проблемы - приказы я не выполнял, а если исполнял - то делал плохо, больше урона приносил.

С раннего детства во мне поселился бесёнок, которым я не мог управлять. Он дёргал меня за язык, и я высказывал людям правду в глаза, что многим не нравилось. Впервые это проявилось, когда моя мама везла меня в детский сад. Зима была очень холодная, и мама закутала меня словно куколку в пуховую шаль. Одна женщина в переполненном автобусе спутала меня с девочкой и начала со мной заигрывать и говорить, что у меня красивые глазки. Мама не стала её поправлять - подумала, что та успокоится, но тётка продолжала лебезить и называть меня лапочкой. Я долго терпел, но не выдержал и громко заявил: «Я не девка! А ты тётка - писька-какашка!!!». В автобусе все смолкли, а женщина побагровела и вытаращила зенки. Моя мама чуть не сгорела от стыда, но автобус вовремя остановился, и мы выскочили за две остановки до садика. А после окончания первого класса у меня проявились плутовские наклонности. Получив табель, я обнаружил небольшое количество пятёрок, а мне так хотелось порадовать родителей, и я поставил сам себе пятёрки: по истории, астрономии и иностранному языку. Мама долго подшучивала надо мной по этому поводу и сохранила этот табель, а папа прозвал меня маленьким фармазонщиком.

Первые три года учёбы в школе у меня прошли без особых проблем. Старые преподаватели умели ладить с детьми, но на смену им пришли учителя: жестокие и бессердечные люди. Нашего одноногого директора фронтовика сменила учительница по географии из станицы. Ольга Карповна Зозуля была коммунист и эту должность заслужила у партии, работая с трудными подростками в спецшколе. Спустя пару лет моя школа превратилась в колонию общего режима. И новых учителей директриса подобрала по своему образу и подобию, а выглядела она как надзирательница из концлагеря. Ольга Карповна носила тёмные кримпленовые платья с белыми воротничками и сапоги-чулки на тракторной платформе, а летом полувоенные туфли. Косметикой она практически не пользовалась - только подводила глаза иногда. После летних каникул она всегда устраивала утренние проверки: вставала на парадном входе и выявляла накрашенных девиц и пацанов с чёрными руками от кожуры грецкого ореха. В такие дни я заходил в школу через мастерские или продуктовый люк в столовой. Директриса меня сразу невзлюбила и повесила ярлык хулигана - лишний раз попадаться ей на глаза я не хотел.

Когда я был в пятом классе, к нам в школу пришла новая математичка и стала нашей классной руководительницей. Ираида Константиновна Руднева как многие математики была немного не в себе, пребывая в другом измерении. За урок она разбивала десяток мелков об доску и такала без остановки как сорока: за полчаса она сказал 284 раза «так», и я сбился со счёта. Также она сильно картавила и была рыжеволосой еврейкой, но по паспорту числилась русской. Ираида Константиновна была всегда взъерошенная и вечно куда-то спешила, теряя на ходу вещи. На месте она спокойно стоять не могла, да и сидеть тоже. Её нервозность передавалась всем - кто вступал с ней в контакт. Когда она подходила к доске - в классе всегда начиналось заметное оживление. Ираида начинала писать уравнение и незаметно входила в математический раж, забывая обо всём на свете. От доски она отходила вся в меле как припорошённая снегом ёлка, а руки она обычно вытирала об подол своего платья. У неё была два кримпленовых платья: одно коричневое, а другое бардовое. Наверное, директриса её в школу взяла из-за платьев, но у Ираиды они были другого фасона и без белых воротничков.

Восьмой класс я окончил с аттестатом 3.8 балов, но характеристику мне выдали тюремную - с ней могли принять только в колонию строгого режима или расстрелять, чтобы не мучиться. Ираида Константиновна потрудилась на славу - в характеристике не было ни одного хорошего слова, только приписка в конце утешала: занимался спортом и имел хорошие способности. Я отлично понимал, что с таким «волчьим билетом» в нормальное учебное заведение не стоит соваться, но по просьбе мамы я отнёс документы в престижный техникум и сдал вступительные экзамены на четвёрки. По балам я проходил по конкурсу, но прочитав мою характеристику - приёмная комиссия ахнула и обомлела: никто не хотел бандита в техникум брать. Когда я забирал свои документы, одна миловидная девушка посоветовала мне попробовать поступить в другой техникум, где был вечный недобор, но прежде обратиться в школу - чтобы мне переписали характеристику. В школу я решил не ходить, но идея с другим техникумом мне понравилась, учиться в профтехучилище я не хотел, да и в школе тоже. Изъяв характеристику из папки, я поехал в другой техникум сдаваться. Там меня встретили дружелюбно и приняли документы, не заметив исчезновения характеристики. Но после окончания первой сессии заведующий отделением сделал запрос в мою школу и, получив копию характеристики - был шокирован и парализован. С этого момента я стал его врагом номер один, и он начал на меня охоту.

Виталий Федотович Краснодед был отпетый коммунист и воспитанник Ставропольского детского дома. Прожив в Ростове двадцать лет, он так и не смог избавиться от своего гаркающего акцента, а говорил он как Михаил Горбачёв с сильным ударением на «ГА». В техникуме он занимал должность заведующего отделением и преподавал «Охрану труда». Семьи у него никогда не было, хотя, как мужчина он выглядел неплохо, правда, роста он был маленького - поэтому носил обувь на каблуке, но он не пил - не курил, был аккуратен и пунктуален, но свою личную жизнь так и не сложил. Может поэтому он был психически неуравновешен и ненавидел людей, а может, оттого что вырос в детдоме. Свою неудовлетворённость он вымещал на студентах и молодых сотрудниках техникума. За свою карьеру он выжил десяток учителей и исключил сотню студентов. Двух моих друзей из группы он исключил лишь за то, что они со мной общались, и успеваемость у них была хуже - чем у меня. У меня с успеваемостью были проблемы, но мне везло, и я умудрялся сдавать все сессии и зачёты. Это Виталия Федотовича очень бесило, но он ничего не мог поделать. Многие преподаватели симпатизировали моей борьбе с самодуром и ставили мне завышенные оценки иногда.

В тишине гулко хлопнула входная дверь. В приёмную вошёл коренастый санитар и поздоровался с офицером и доктором.

- Привет, Мария, - встал он в дверях.
- О-о, здравствуй-здравствуй, Виктор, - улыбнулась медсестра. - Давненько я тебя не видела.
- И я тебя тоже…
- В отпуске был?
- Нет, в отгуле, - зевнул санитар.
- Хорошо погулял?
- Неплохо. Дров на зиму заготовил.
- Молодец ты, Виктор, хозяйственный… повезло твоей Людке.
- А кого вы нам сегодня даёте? - заглянул он за ширму и взглянул на меня. - Самоубийцу или симулянта?..
- А мне почём знать, - пожала медсестра плечами. - Для меня они все пациенты.
- А для меня дезертиры! - прорычал Виктор и встал в прежнюю позу. - А почему его к нам селят, а не в свободное?..
- Ему надо побыть под надзором, - перевязала медсестра шнурком мою форму. - Это указание врача…
- Родине надо служить, а не под надзором здесь валяться! - возмутился санитар. - Что за поколение выросло?! В наше время о таком и не слышали. В армии было за счастье служить.
- Ох, Вить-Вить, жизнь нынче другая, - запричитала медсестра.
- Да какая жизнь, Маруся?! У них же всё есть! Они просто с жиру бесятся, бесы!!!
- Ой, ладно, Боцман, не бранись! - отмахнулась она и встала из-за стола. - Не всем же в море плавать…
- Ходить, - подкрутил санитар ус. - Плавают фекалии в клозете…
- Ой, ну простите, ходить! - вильнула медсестра мощным задом и подошла ко мне. - Твоя форма останется у нас, когда будешь выписываться, вернём. Понял?
- Да-а-а, - встал я с кушетки.
- Ну а сейчас иди с санитаром, - указала она рукой на порог.

Боцман стоял в дверях, опершись плечом о косяк, и изучал меня взглядом. Я тоже оценил его взглядом и понял, что с таким дядькой лучше не шутить. Виктор Семёнович Казанцев физиономией смахивал на бурята и был сложён как баобаб, хотя роста он был среднего, но всё у него было круглое и мускулистое: руки, ноги, туловище и голова, а вот шеи у него вообще не было. В рукопашном бою такого крепыша не задушишь и в голову и корпус не пробьёшь. В Боцмане хорошо чувствовались физическая сила и несгибаемый морской дух. С таким в разведку за «языком» ходить не страшно. На одной кисти у него были вытатуированы якорь и ласточка, а на другой - восход солнца над морем. Рукава халата у него были закатаны по локоть, и из-под халата виднелась летняя тельняшка. Крепко взяв меня под руку, санитар увлёк меня к выходу. В процессе ходьбы с меня начали сползать брюки, пришлось поддерживать их рукой.

- Вам солдаты нужны? - спросил капитан санитара.
- Зачем? - остановился Боцман.
- Ну, для этого негодяя, чтоб не сбежал…
- От меня не сбежит, - усмехнулся санитар и крепче сжал мою руку. - Конечности переломаю. Да и куда тут бежать?.. Быстро поймаем.
- Он очень шустрый, по-видимому, занимался борьбой, - предостерёг офицер. - Втроём еле связали. Эй, солдат, ты чем занимался?..
- Бальными танцами, - пробурчал я.
- Не умничай, танцор! - одёрнул меня Боцман. - Тебе чё, яйца мешают?..
- Нет, штаны спадают…
- Попридержи язык, умник, и портки тоже, - набычился санитар. - А то всего лишишься. Понял?!
- Мг-г, - кивнул я головой.
- Сам справлюсь, товарищ капитан, от меня ещё никто не убегал…
- Ну как знаете, уважаемый, вам видней, - повернулся офицер к врачу и продолжил беседу.
- Пошли, Нуриев, допрыгался ты до ручки, - потянул Боцман меня за руку. - У нас знаменитостей в отделении много. Так что будет не скучно, танцор.

На улице сгустились осенние сумерки. Мои конвоиры стояли возле машины и спорили с сержантом-водителем о моей судьбе. Младший сержант Михаил Шлёнкин знал меня лучше, чем конвой. Первую неделю он работал со мной в мастерской - вводил меня в курс событий и даже пытался со мной подружиться. Миша занимал в части аж две с половиной должности и был на особом счёте у командования. Он был водителем замполита и «скорой помощи», а также подрабатывал «шитьём» - то есть был писарем иногда. Плакатным пером он владел не хуже меня, но работа художника ему не нравилась - он любил больше «баранку» крутить. Парень он был не плохой, но уставной и слегка хитроватый. Во время работы он как бы невзначай интересовался моей жизнью и присматривался ко мне со всех сторон. С работой художника я освоился быстро, и это ему очень понравилось, но биография у меня получилась неинтересная, что ввело сержанта в апатию и зевоту. Но всё же иногда я забывался и вставлял в разговор словечки из ростовского жаргона - это настораживало Шлёнкина, потому что он поручился за меня перед замполитом.

Спрыгнув с крыльца на землю, я увяз ботинками в гальке и чуть не упал. Санитар поддержал меня за руку и потащил за собой. Пройдя возле машины, я подмигнул сержанту и зашаркал по тропинке в темноту. Крепко держа меня за руку, Боцман буксировал меня в тихую гавань. Идти в побег я не собирался - поэтому я закрыл глаза, и мы продолжили лавировать средь луж и листьев без особых проблем. Тропинка, по которой мы шли, часто петляла и катилась с холма, но я, ни разу не споткнулся и не вступил в лужу, по-видимому, санитар хорошо знал эту дорогу. «А он неплохой рулевой», - подумал я, и мы остановились. Открыв глаза, я ничего не увидел - но почувствовал теплоту и затхлость жилья. Санитар загремел ключами, открыл дверь и втолкнул меня в темноту. Тусклый аварийный свет осветил узкую комнату с двумя лавками, вмонтированными в стены и дверью-люком метр двадцать высотой.

- Пижаму снимай, - закрыл Боцман дверь.
- Зачем?
- Сымай, говорю! - оттолкнул он меня с прохода и подошёл к люку. - У нас в трусах все ходят.
- Не холодно? - скинул я ботинки под лавку, а брюки с меня спали сами.
- Не замёрзнешь…
- А тапочки есть?
- Нет! У нас босиком все ходят…
- Почему? - бросил я пижаму на лавку.
- По кочану! Так положено! - забряцал санитар ключами. - Не задавай много вопросов, пацан, сам поймёшь, если не дурак. Так, ты готов?!
- Всегда готов, - отдал я пионерский салют и подошёл к люку.
- Ну, давай, накреняйся, членовредитель-остряк, - пригнул Боцман меня за шею. - Добро пожаловать в помойник! - открыл он дверку и втолкнул меня в неизвестность.

Яркий люминесцентный свет ослепил меня на миг - люк захлопнулся и лязгнул замок. Медленно приоткрыв глаза, я затаил дыхание и оцепенел от ужаса. Адреналиновые мурашки пробежали у меня по ногам и у меня задрожали колени. «О боже, куда я попал?! - подумал я и начал терять равновесие. - Ну и рожи! Черти и вурдалаки. А где же Вий?». Опёршись рукой о спинку кровати, я перевёл дыхание и меня затошнило. Воздух в помещении был тошнотворный: смесь медикаментов, пота, мочи и фекалий. Такого букета зловоний нет даже на продуктовой свалке. Ну а публика собралась просто ужасная. Таких уродов я не видел никогда.

В небольшом холле на кроватях копошились полуголые существа - людьми их назвать было невозможно, потому что лица у них были нечеловеческие. В центре зала возле стола на лавке лежат два чахлых мужика, свесив костлявые конечности на пол. С одним из них я встретился глазами, он смотрел сквозь меня - в его глазах не было ни злости, ни печали лишь безразличие и пустота. Неподалёку от стола на посту сидит молодой санитар, уткнувшись в газету. Моё появление у него не вызвало восторга. Он даже не взглянул на меня. Возле санитара на спинке кровати восседает худо-злобный дядька и смотрит на меня как щука на верховодку. Взгляд у него нехороший, пронизывающий и холодный. «А вот и Вий, - подумал я и отвёл глаза в сторону, не выдержав его взгляда. - Только сильно похудевший и превратившийся в Кощея Бессмертного». Рядом с ним на соседней кровати собралась компания из трёх человек: здоровый мужик весь в наколках и два молодых парня по бокам.

- Эй, ты солдат?! - помахал рукой размалёванный дядя.
- Ну да, - кивнул я головой.
- Чики-чики, братва, подкрепление прибыло, - обрадовался он, сверкнув рондолевыми фиксами-клыками. - Иди сюда, бродяга…

«На солдата он не очень похож, - подумал я и обошёл массивный обеденный стол. - Больше смахивает на икону или индейца из племени Маори». Тело у мужика было всё усеяно в татуировках, которые могли сделать только на зоне. Мелких наколок у него было не счесть, а больших было четыре; на груди у него красовалась Дева Мария с младенцем в облаках, а на спине четырёх купольная церковь; на правом плече голова Иисуса на кресте, а на левом - оскал тигра. Эти татуировки были сделаны профессионально с тенями и ретушёвкой, а большинство маленьких наколок, по-видимому, были сделаны по пьянке или в малолетстве. Бугай сидел на кровати вальяжно - как пахан на именинах: по-турецки в трусах и без майки. Хотя все пациенты были в майках, наверное, нравилось ему отпугивать публику своими картинками.

- Присаживайся, вояка, - указал он рукой на кровать. - Ну как ты, отвоевался?..
- Ну как бы да, - сел я на свободное место.
- И мы тоже. Как тебя звать?
- Боря.
- А меня Николай, - козырнул он двумя пальцами. - А это Андрей и Упырь.
- Кто-кто? - удивился я.
- Меня зовут Вовой! - вякнул ушастый коротышка, сидящий с другого конца кровати.
- Дык ты ж Вольдемар, а не Вова! Буга-га-га!!! - заржал Коля и обнял его за плечо. - Ладно-ладно, не обижайся, Вова, ты же знаешь, я беса гоню по полю…
- Вечно ты меня подкалываешь, Колёк, - застеснялся Вольдемар и опустил голову.
- А ты не подкалывайся, Упырёнок, - пощекотал Коля его пальцами под рёбра. - А то заколем или клопом назовём, они тоже кровососы.
- Не-е-е, не на-а-а-до, - рассмеялся он и прижал руки к бокам.

Вольдемара Васильевича Чебана прозвали Упырём из-за неудачной попытки покончить жизнь самоубийством в туалете. Вскрыться он толком не смог из-за страха, но вену слегка надрезал, а потом испугался и начал сосать кровь - подумал, что таким образом спасётся. Но спустя несколько минут он ещё сильнее испугался - сходил под себя и начал блевать кровью и звать на помощь. Военные его нашли в плачевном состоянии и долго не могли понять, что он хотел сделать. Сначала он говорил, что хотел покончить собой, а потом что хотел попить крови. С русским языком у Вольдемара были проблемы: понимал многое, но объясниться не мог. Родился и вырос он в небольшой деревне под Бендерами. Первый язык у него был молдавский и молодое вино он с детства пил вместо компота. При поступлении в больницу сопровождающий прапорщик охарактеризовал его как вампира-самоубийцу с детским мышлением, и это немного удивило медработников. Уж кого они только не видели, но такого экземпляра ещё не было. Дежурный врач в этот день был подвыпивший и ожидал увидеть статного потомка Дракулы, но увидев Вольдемара, он разочаровался и сказал, что тот не вампир, а упырь с ярко-выраженной олигофренией на лице.

Дежурный врач пожалел Вольдемара и определил его в свободное отделение, но спустя неделю он закатил там истерику и попытался повеситься на сливном бачке - когда узнал, что через два месяца его комиссуют и отправят в Молдавию. Вольдемар не хотел возвращаться домой и тем более с «белым билетом» - это был бы позор на всю деревню. В юности он мечтал об армии и очень переживал, что его могут не взять из-за маленького роста. На одной медкомиссии его практически забраковали и посоветовали кушать морковку и висеть на турнике. Вольдемар начал грызть морковь как кролик и висел в доме на всех дверных рамах и перекладинах. К следующей медкомиссии он был на два сантиметра выше допустимой нормы и мог подтянуться двадцать раз. Жизнь в деревне у него была тяжёлая и невесёлая - работать приходилось каждый день, и армия была своего рода освобождением из этого рабства. Уходил Вольдемар в армию с улыбкой на лице - мечтая, что попадёт служить на подводку и останется сверхсрочно на флоте, но его забрали в стройбат.

Четыре месяца службы для Вольдемара стали сущим адом, а родная деревня показалась райским уголком. Из-за маленького роста и смешной физиономии над ним издевались даже новобранцы и над именем его все надсмехались тоже. Папа Василий назвал своего единственного сына Вольдемаром в честь немецкого унтер-офицера, который квартировал у них в доме во время войны. Офицер кормил его шоколадом и сделал две деревянные игрушки, которые он хранил как реликвию. Василий мечтал, что его сын будет похож на этого немца, но Вольдемар уродился непонятно в кого. Маленький с грушеобразной головой и большими ушами он напоминал Василию двоюродного брата-акробата, который разбился в молодости в цирке. Хотя для своего роста Вольдемар был развит неплохо, и сила у него была - только духа не было, и постоять он за себя не мог. В армии он быстро превратился в раба и стирал портянки всему взводу. А один дембель приметил эту слабость и взял его под свою опеку, а потом изнасиловал в каптёрке и начал предлагать другим подонкам. Искажённые слухи об этом дошли до офицерского состава, но меры вовремя не были приняты и Вольдемар решил свести счёты с жизнью - другого выхода он не видел.

В надзорном отделении Вольдемара поселили в тихую палату - где лежали умирающие «овощи», которые его боялись и редко вставали с койки. А в холле он познакомился с Николаем, который радикально изменил его мировоззрение и планы на будущее. За пару недель Коля воспитал из Упыря романтика с большой дороги и научил - как надо жить на свободе. С открытым ртом и преданностью в глазах Вольдемар часами просиживал у него на койке, слушая рассказы о тюрьме, побегах и воровских разборках. После таких лекций он решил не проситься в армию обратно, а вернуться домой и стать вором в законе. Упырь начал во всём подражать Коле и бегал за ним как хвостик, копируя его манеры и походку. Николаю это льстило, и он учил его всем премудростям жизни. У Вольдемара и правда было детское мышление - он не разбирался в людях и не знал, как поступить во многих жизненных ситуациях, по-видимому, молодое вино и мотыга пагубно сказались на его рассудке.

Раздалось лязганье замка. В холле все смолкли и уставились на дверь возле поста санитара. В отделение вошёл Боцман с небольшим радиоприёмником под мышкой. Молодой санитар сложил газету, встал и вышел, закрыв за собой дверь.

- Я смотрю, вы уже познакомились, - подошёл Боцман к нам. - Таки быстро…
- Дык мы ж однополчане! - оскалился Коля и раскрыл пальцы веером. - Свояки…
- Ваш полк в Афганистан надо отправить, - одарил санитар нас презрительным взглядом. - Толка будет больше.
- Дык мы ж с удовольствием, но нам пиф-паф не доверяют, - скорчился Коля и скрутил пальцами двустволки. - Только кирку и лопату, и то не всегда, - взвёл он «курки» и протяжно крякнул. - У меня на второй день ремень отобрали, пряжка им моя не понравилась. Во-о дела?!
- Я бы вам ничего не доверил, десантировал бы без парашютов в Кандагар! - рыкнул Боцман и обратился к парню, сидящему рядом со мной: - Андрей, введи новичка в курс событий. Объясни ему что почём и почему, чтобы залётов не было. Лады?
- Ладно, сделаю, - покивал он головой.
- А ты, Нуриев, посиди пока со своими свояками, - ухмыльнулся Боцман и в развалку пошёл в коридор, - а к отбою я тебя позову.
- Хорошо, - кивнул я головой.
- Плыви отсюда, бобёр усатый, - просипел ему вслед Коля и скрючил пальцы как когти. - Как-нибудь я с тобой расквитаюсь, мудак полосатый.

Внешне Боцман был похож на упитанного бобра перед зимовкой. Подстрижен он был под бобрик и носил небольшие усики. Черты лица у него были мелкие и невыразительные - в нём явно преобладала азиатская кровь. Весил он килограмм девяносто, что для его роста было немало, но это его не портило. Лишний вес у него распределился пропорционально по телу, и кожа у него блистала и лоснилась от энергии и калорий. Боцман всегда вёл здоровый образ жизни и занимался спортом. Выпивать он любил, но знал меру и никогда не курил. В молодости он хорошо освоил бокс и самбо, а потом занялся подводным плаваньем и охотой. Борьба и мордобой ему быстро разонравились, хотя задатки самбиста у него были отличные. Колченогий и кряжистый он рвал своих оппонентов на части, но после одного трагичного поединка он решил уйти из самбо. При неудачном падении его соперник свернул себе шею и был временно парализован. По своей натуре Боцман был добросердечный человек, и этот случай запал ему в душу. Он не хотел никого калечить и тем более носить вину в душе за это. Подводное плавание стало его стихией и привело его в Морфлот. Первые годы он служил в водолазной команде, но подводные перегрузки сказались на его здоровье, и он переквалифицировался в боцмана на сторожевой катер.

- В общем, законы тут херовые, братка! - щёлкнул Андрей двумя пальцами и провёл пальцем по горлу. - Беспредел хуже, чем на зоне, но выжить можно. Самое главное не буянить и не бить никого в присутствии медперсонала. Врубился?..
- Ну, это понятное дело, - почесал я разбитые костяшки на кулаке, - я ж не маньяк…
- А кто тебя знает?! - ухмыльнулся Андрей и взглянул на мою руку. - А ты чё, трубы себе вскрыл?
- Мг-г.
- А говоришь не маньяк, - усмехнулся он. - А зачем ты вскрылся?..
- Жить надоело, - ответил я.
- То бишь служить? - улыбнулся Андрей.
- Да нет, - покосился я по сторонам, - служить я хочу.
- Мы тоже, - захихикал Андрей.
- Слышь, кореш, ты нам эту туфту не чеши! - шикнул Коля и загнул пальцы «козами». - Мы здесь все служить хотим, но не можем, понятия не позволяют. Буга-га-га!!! Врачам это втирай, а не нам. Понял?!
- Ну, понял, - потупил я взгляд.
- Во-о-о смотри! - показал он мне свою левую руку всю в старых шрамах от вскрытия вен, правая рука у него была повреждена намного меньше. - Мы тоже косим. Усёк, свояк?..
- Замётано, нет базара, - пробубнил я. - Я же не знал, за што вы здесь торчите…
- Ну а теперь ты всё знаешь, братан, - развёл Коля руками. - Я смотрю, ты парень смышлёный, не дурак. Значит, сживёмся тогда.
- Конечно, сживёмся, - согласился я. - А где я могу упасть?.. Устал, спать хочется.
- А свободных шконок нет, бродяга, - заиграл он толстыми пальцами на невидимом пианино. - С этим делом тут туго как в карцере… придётся спать на полу.
- Посиди пока на моей шконке, - указал Андрей глазами на соседнюю койку, - а к отбою что-нибудь придумаем.
- Ладно, я подремлю в уголке, - пересел я на кровать и моментально отключился.

Каждую произнесённую фразу Николай сопровождал жестикуляцией рук и загибанием арматурных пальцев. Это дело он делал умело - как дирижёр, а руки у него были показателем его прошлой жизни и требуют подробного описания. Во-первых, ручища у него были мускулистые как у культуриста, несмотря на временное похудание. Во-вторых, руки у него были все в шрамах и наколках как у сада-мазохиста. Костяшки на кулаках у него были разбиты и имели выпуклую форму - как будто были накачены парафином. На пальцах у него были наколоты кольца и маркизы, а на локтях узорчатые паутины. На правой кисти у него была вытатуирована четырёх купольная церковь в миниатюре, а на левой сиял красно-синий шрам от многократного ожога «мастырки». По-видимому, ему приходилось на зоне не только неоднократно вскрываться, но и делать себе ожоги, чтобы не работать и обкалывать себя картинками.

Николай Юрьевич Клюев родился и вырос в городе Дзержинске и был призван в армию в двадцать пять лет. За это время он успел обчистить два магазина, четыре года отсидеть, жениться, сделать ребёнка, развестись и второй раз жениться. От молодой жены он ожидал через полгода приплода, но военные решили его призвать в армию. Несколько лет военкомат давал ему отсрочку, наверное, не хотели новобранцев пугать, но в 1984 году из-за нехватки призывников его отправили в стройбат. В военкомате отлично понимали, что такой человек никогда не будет служить и подчиняться, но для отчётности он сгодился. С зеками конечно военные просчитались - не стоило их даже в стройбат призывать и тем более сгонять в одну кучу. Они ведь не восемнадцатилетние подростки и для них «деды» не авторитет, а козлы - которых надо мочить, где попало. В первую же ночь зеки-новобранцы, которых было двадцать человек, под предводительством Коли Клюва вступили в бой с «дедами» и, одержав нелёгкую победу, ввели в казарме лагерный режим.

Утром офицеры забрали у всех зеков ремни с отточенными пряжками и попытались навести в части порядок, но видимое спокойствие продлилось недолго. Вечером в казарме вспыхнули беспорядки, переросшие в массовую драку. На следующий день офицеры переселили половину зеков в другую казарму, и в части установился видимый порядок. Старослужащие перестали доставать зеков и несколько месяцев все жили спокойно. Зекам выдали новые ремни, и они слонялись по части, расхлёстанные и небритые как партизаны. Офицерам этот бардак не нравился, и они попытались испугать зеков дисциплинарным батальоном, но это не сработало, а только озлобило их и подтолкнуло к ответным действиям. Зеки узнали домашние адреса некоторых офицеров и намекнули, что могут пострадать их семьи в таком случае. Многие офицеры призадумались и остепенились: зеки не солдаты и слов на ветер не бросают.

К строительным работам зеки отнеслись с большим энтузиазмом и охотой. На объектах они прятались в подвалах или воровали стройматериалы - работать их заставить было невозможно. Спустя пару месяцев Николай наладил прочные связи со скупщиками стройматериалов и у него появились дармовые деньги. По вечерам в каптёрке начали собираться зеки с «дедами» и устраивать праздничные банкеты. Закончились эти гулянки поножовщиной и сильным пожаром. Когда в часть приехали внутренние войска с пожарниками Николай и четверо его подельников вскрылись и сдались без боя. Разбирательство закончилось очень быстро. Всех замешенных зеков признали невменяемыми и отправили в психушки - этим инцидент был исчерпан. Когда главврач барака увидел Николая, он ему сразу сказал, что через пару месяцев его комиссуют, и попросил не буянить в больнице. Коля пообещал ему, что постарается вести себя достойно, но обстоятельства сложились иначе и он застрял в надзорном отделении надолго.




Глава 2. Федя Футон


Кто-то тронул меня за плечо, я очнулся и поднял голову с коленей.

- Курить хочешь? - спросил Андрей.
- Хочу, но у меня курева нет, - опустил я ноги на тёплый пол.
- У меня есть, - показал он небольшой окурок. - Пойдём, покурим.
- Пошли, - встал я с кровати. - А который щас час?
- Полдесятого.
- Откуда ты знаешь?
- Только что закончилась программа Бремя-я-я, - проблеял Андрей. - Идёт погода…
- А где тут телек? - осмотрелся я.
- У нас ящика нет, но на той стороне есть.
- На какой стороне?
- А вон на той, - указал он пальцем в окно. - Видишь?..

В одноэтажном здании сбоку в запотевших окнах мелькал чёрно-белый телевизор, и сидели вокруг мужики. Судебно-медицинский барак был построен в виде буквы «Г» и выглядел довольно солидно, если бы не деревянная пристройка в углу на втором этаже: избушка была сколочена на скорую руку и не вписывалась в архитектурный фасад. В пристройке находились кабинеты врачей и ленинский уголок, в котором проводились медкомиссии и собрания. Из небольшого холла в пристройку вела крутая деревянная лестница, на которую с трудом взбирались измождённые больные и некоторые медработники. Изначально судебный барак был поделён на два отделения и рассчитан на полсотни пациентов, но во время Советской власти сумасшедших стало намного больше, и здание реконструировали: пристроили избушку, замуровали кое-где окна и двери и обнесли сад двухметровым забором с колючей проволокой в три ряда. Раньше в саду росла зелень для стола, и пациенты занимались трудотерапией в теплице, но потом теплицу разобрали и вкопали на её месте деревянный стол с лавками для летних свиданий. Парадный выход в сад из свободного отделения тоже был замурован и со временем обветшал и превратился в купальню и кормушку для птиц. В крыльце образовалась небольшая выбоина, в которой собиралась вода и плескались пернатые. А один постоянный житель барака, который убирал территорию вокруг - приносил туда хлебные крошки и подкармливал птиц.

- А што там? - спросил я.
- Слободка, - ответил Андрей.
- Как это?
- Ну, там более расслабленный режим. Типа общака на зоне.
- М-да? - засмотрелся я в окно. - Интересно.
- Ладно, пошли, а то толчок щас закроют, - потянул Андрей меня за руку. - Насмотришься ещё кино…
- А часы здесь у кого-нибудь есть?
- Только у медперсонала, - толкнул он массивную дверь, и мы вошли в мрачный туалет. - Психам часы не нужны. Они время по пайке отмечают.
- Как это? - прикрыл я дверь.
- Ну, завтрак в девять, обед в час, а ужин в шесть, - подошёл Андрей к пятнистому от наколок дедушке, сидящему на унитазе, и прикурил окурок от его «козьей ножки».
- А отбой здесь, когда? - поинтересовался я.
- В десять, - раскурил он сигарету и присел на корточки под стену. - Жизнь по уставу и расписанию, братка. Вот так и живём…
- И здесь устав, - проворчал я и взглянул на унитаз, обмотанный грязной наволочкой. - А куда слить можно?
- Сливай в лунку, - плюнул Андрей в дырку. - Унитаз здесь для декорации… типа есть.
- Понял, - запрыгнул я на толчок и подошёл на цыпочках к дырке.

В туалете было темно и прохладно, но пол был тёплый как в парной, по-видимому, отопление в бараке было внутреннее, так как батарей нигде не было видно. Освещение внутри было обычное: зарешёченная лампочка висела под самым потолком, поэтому создавалось ощущение полумрака и тишины. В холле лампы дневного света гудели как осы и светились с разными оттенками: жёлтым и синеватым. Окно в туалете было предусмотрено, но его замуровали неумелой кладкой, оставив лишь небольшую отдушину в два кирпича, из которой просачивался свежий воздух, но дневной свет не проникал. Половину помещения занимал пьедестал с унитазом и дыркой с платформами для ног, на которые я не встал, так как они были забрызганы фекалиями. Сходив по нужде, я спрыгнул с толчка и присел на корточки под стену.

- Короче, я перетёр с Боцманом насчёт койки, - передал Андрей окурок.
- Ну и шо? - затянулся я.
- Расклад кислый, - скривился он. - Свободных шконок нет, и в ближайшее время не будет.
- Хм?! А где мне спать?..
- На полу.
- Вот кайф, - покачал я головой. - Што я собака?
- У нас два чудика на полу спят, - развёл он руками. - А днём на лавках кукуют. Видел их?..
- Та видел, - расстроился я. - А ещё какие-нибудь варианты есть?..
- Ну, есть один.
- Какой?! - встрепенулся я.
- Ты видел чурбана возле люка?
- Возле какого люка?
- Ну, из которого ты сегодня вылез…
- А-а-а, приёмник.
- Комната свиданий, - усмехнулся Андрей.
- Та ты шо?! - подивился я.
- А то…

Комната свиданий была единственным выходом на улицу из надзорного отделения, но раньше была дверь в сад, которую замуровали и сделали пост санитара. Первоначально надзорное отделение было рассчитано на пятнадцать пациентов, но после реконструкции вмещалось до тридцати человек. В небольшой холл, где кушали больные, под стены поставили семь коек; ещё пять встали в коридоре и две втиснули в узкий изолятор; окна в палатах замуровали и сняли двери, оставив только дверь в изоляторе. А перед Олимпиадой в больнице провели внеплановый ремонт. Ожидался наплыв столичных паразитов: алкоголиков, тунеядцев и проституток. К их приезду в надзорном отделении установили лампы дневного света и в туалете унитаз, который не прижился из-за невозможности подвода воды, но остался стоять как бутафория на случай проверки «сверху».

- Да, но чурбана я возле люка не видел, - сбил я пепел и передал сигарету.
- Это не важно, увидишь, я тебе его покажу, - затянулся Андрей. - Его можешь согнать с койки…
- Как это согнать? А санитар?..
- Сделай это так, чтобы Боцман не видел.
- Ну, так он же всегда на посту, - возразил я.
- Да нет, не всегда, - выпустил Андрей изо рта колечко дыма. - Перед отбоем он пойдёт в коридор выдавать матрасы. Постарайся первым постель получить и быстро возвращайся. В твоём распоряжении будет пару минут. Понял?..
- Пытаюсь понять, - задумался я.
- Это твой единственный шанс, братка. Упустишь, будешь спать на полу.
- Попробую не упустить. А если он в драку полезет?
- Не полезет, - покачал он головой и передал окурок. - Он загнанный как ишак.
- Ну а если он заорёт?..
- Вот орать здесь не надо. Придуши его тогда слегка за яблочко… закрой как-нибудь рот.
- Придушить-то я могу, только придётся одной рукой работать, - показал я повязку на руке. - На этой у меня швы наложены, онемела слегка и чешется зараза.

Когда я занимался дзюдо болевые и удушающие приёмы были мои козырные. Если мой соперник был больше и сильнее меня, я уводил его в партер и пытался применить эти приёмы и, как правило, это часто срабатывало. Однажды мне даже удалось провести удушение противника в стойке с закруткой кимоно. Заниматься дзюдо я прекратил в шестнадцать лет из-за травмы. При неудачном падении я сломал ключицу и выбыл из рядов спортсменов навсегда, да и к лучшему, пожалуй. Мой тренер требовал от меня результатов, а я занимался борьбой для себя и почётные грамоты с дюралевыми медалями меня не интересовали. Спортом я начал заниматься в раннем возрасте. Возле моего детского сада находился бассейн-лягушатник и в семь лет я уже умел плавать и нырять. В начальных классах я продолжал заниматься плаваньем, а в четвёртом классе мой одноклассник заинтриговал меня парусным спортом, и я решил стать кадетом. В секцию меня приняли без проблем, потому что я хорошо плавал и не боялся воды. На реке я себя чувствовал уверено и с первых тренировок зарекомендовал себя хорошим яхтсменом.

За полгода мой рулевой обучил меня всем премудростям шкотового, и мы заняли второе место на областной регате в классе «Кадет». На следующий сезон мой рулевой перешёл в класс «420», а меня тренер спарил с моим одноклассником, который был хороший яхтсмен, но с людьми он ладить не умел. С первых тренировок на воде мы начали ругаться и спорить, но, несмотря на это - мы сразу же стали лучшим экипажем в области. Сергей был отличный рулевой и серебряный призёр Союза в классе «Оптимист», а так как следующий класс был «Кадет» - ему пришлось ходить с матросом. Потом он гонялся только в одиночных классах, потому что у него всегда возникали конфликты с матросами и тренерским составом. А наш тренер возлагал на нас большие надежды и к всесоюзной регате выбил для нас нового германца, которого мы не успели обкатать – «Кадет» нас ждал в эллинге в Севастополе. Пластиковые немецкие яхты очень ценились среди яхтсменов - они были облегчённые и с современным вооружением. Польские и таллиннские яхты хоть и были сделаны из пластика, но были тяжёлые и с лавсановыми парусами, которые приходилось штопать каждую неделю. Немцы были с дакроновыми парусами и нейлоновым спинакером - это давало большое преимущество яхтсменам.

В марте за неделю до каникул нас освободили от школы, и мы поехали на регату в Севастополь, на который мы должны были занять призовое место - это так нас тренер убеждал. На этой регате я понял, что с Чёрным морем лучше не шутить и яхтсменом мне не быть. До этого я побывал на двух регатах: одна проводилась в водохранилище, а другая на Азовском море. Там погода стояла хорошая, и было приятно выходить на воду, но в Севастополе нас ждал «ад». На этой регате всё пошло кувырком для нашей команды. На второй день сборов нас всех выселили из отеля за аморальное поведение и драку с другой командой. Наш тренер был шокирован нашим поведением и не смог найти для нас жильё. Двое суток мы ночевали в спорт роте, а потом нас расселили в частный сектор без удобств. Из-за скверной погоды регату лихорадило - гонки отменялись или переносились на полдень. Яхтсмены нервничали и торчали на берегу рядом с яхтами в ожидании сигнала с судейского катера. Тренера были тоже на пределе - их катера без толку болтались в море. Когда появлялась сигнальная ракета - бухта мгновенно оживала - поднимался крик, гам, суета и начинался хаотический спуск на воду. Все хотели, как можно быстрей покинуть бухту из-за суматохи на пирсах и столкновений на воде. Первые в море выходили катамараны «Торнадо» - по ним можно было судить, как пройдёт гонка, если они начинали летать на одном поплавке - значит быть нам всем мокрыми. А когда катамараны начинали переворачиваться, мы травили грот и возвращались в бухту под стакселем.

В первый же день на сборах мы два раза перевернулись и промокли до нитки, а потом я сбился со счёта - сколько раз мы делали Овер киль. Каждый день мы приходили домой мокрые и уставшие, и валились спать. Я просолился и скрючился как вяленый с душком угорь. Мои вещи не успевали просыхать - я переохладился и чувствовал, что заболеваю. Последние гонки я провёл в полубредовом состоянии и по возвращению домой слёг в постель с высокой температурой, а мой рулевой заболел бронхитом. Призовое место на этой регате нам не досталось, но мы вошли в сборную России, и это слегка утешило тренера, но повреждённую яхту он нам простить не мог и постоянно напоминал об этом. В предпоследний день регаты мы перевернулись перед входом в бухту и сломали мачту, соответственно повредили грот. Это случилось неожиданно, и мы не успели вылезти на борт - сильным порывом ветра нас швырнуло на волнорез. А под водой меня оглушило такелажем, и я потерял сознание на несколько секунд. Хорошо, что тренерский катер был рядом, и меня вытащили багром из воды.

После такого боевого крещения я охладел к парусному спорту. Не могу сказать, что я сильно испугался, хотя испуг у меня был нехилый - такого бушующего моря я никогда не видел. Когда наша трёхметровая скорлупка входила в волну, я видел вокруг только воду, а когда мы взлетали на гребень, я видел грозовое небо - потому что всегда висел за бортом. Но мой рулевой видел всё и хорошо ориентировался в море. В его венах текла морская кровь, и ему нравилось покорять море. Его предки были рыбаками из Таганрога, и Сергей впоследствии стал тренером в Севастополе. Странный он был тип. С виду не плохой парень, но злопамятный и скупой как скряга. После регаты, когда мы встретились в школе - он заявил, что из-за меня, он лишился одного рубля в сутки. Когда Сергей был в сборной Союза, ему выдавали талоны на питание стоимостью 3 рубля 50 копеек в день, а в сборной России платили 2 рубля 50 копеек. После такого заявления я отказался с ним гоняться и полгода просидел на берегу, а потом решил пойти заниматься дзюдо. Задатки борца у меня были хорошие, и через год я догнал своих сверстников, которые занимались борьбой несколько лет.

- А ты сильно себе трубы вскрыл? - поинтересовался Андрей.
- Та не-е-е, слегка надрезал, - почесал я повязку. - Но крови вышло много, меня до сих пор прёт.
- Брр-р-р! - содрогнулся Андрей. - И как вы это делаете?..
- Чик и всё, - усмехнулся я.
- Я бы себя никогда не порезал, хотя кто знает - в жизни всяко бывает…
- Слышь, Андрюха, а санитар точно против этого возражать не будет? - засомневался я.
- А ты думаешь, о чём я с ним трещал? - покосился он на меня. - Боцман свой человек. Он чурок не любит. Отвечаю за свои слова.
- Ну ладно, посмотрим…
- Только это дело надо сделать по-тихому, чтоб медсестра не услышала. Врубился?
- Мг-г. А где медсестра находится?
- В ординаторской сидит, но вечером она оттуда не выходит…
- Ну, допустим, я сгоню чурку с койки, а он возьмёт и побежит к медсестре жаловаться, - предположил я. - Што тогда будет?..
- Тогда будет пиздец! - плюнул Андрей в дырку. - Скрывать не буду. Жалобы здесь караются жестоко.
- Как?
- Серой вмажут.
- А што это такое? - поморщился я.
- Успокоительное для буйно-помешанных. Редкая гадость, но пережить можно. От серы ещё никто не умирал, - успокоил он меня. - Врачи говорят, что сульфа полезна, она выгоняет нервные шлаки из организма…
- Да-а-а, однако, выбор у меня невелик.
- Ну да. Или чурку сгонять или на полу спать. Сам что хочешь, выбирай.
- Ну а какие-нибудь другие варианты есть? - затянулся я и передал Андрею окурок.
- Ну, есть ещё один, - улыбнулся он. - На крайняк.
- Какой?
- В изоляторе есть свободная шконка! - глумился Андрей. - Хочешь, вселяйся туда. У нас там Царь лежит и Гитлер. Будет весело, обхохочитесь. Ха-ха-ха!..
- Та ну нахуй, - передёрнулся я и представил, какие особи могут лежать в изоляторе. - А вытащить её оттуда можно?
- Нет нельзя. Вся мебель здесь прикручена к полу.
- Та ладно, - не поверил я.
- Бля буду! - поклялся Андрей. - Сукой буду! Ты попал на постельный режим. Тут ничего просто так не лежит и не стоит. Понял?
- Да-да-да, - подтвердил дедушка, кивая головой.
- Да уж, попал, - приуныл я. - Подфартило, мне вечно везёт…
- Не ссы, братка, прорвёмся, - подбодрил он меня. - Выйдем отсюда. Как пить дать! Бывают места и похуже. Докуришь?
- Давай, - шмыгнул я носом и взял окурок.

Всё это время пятнистый дедушка сидел на унитазе и следил одним глазом за перемещением окурка - другой глаз у него побелел и косил в потолок. Свою самокрутку, сделанную из газеты - он выкурил дотла и замер в ожидании как стервятник. По его внешнему виду можно было подумать, что родился и вырос он в концлагере или на урановых рудниках. Дедушка был очень тощий и иссини-бледный и внешне смахивал на Горлума из «Властелина Колец». Майка на нём висела как на швабре, и трусы свисали до колен. Практически все татуировки у него расплылись и потускнели от давности, но звёзды на коленях и коммунистическая троица на груди сияли - как будто были сделаны недавно.

- Плохо тянется, - сплюнул я табак с губ и хотел выкинуть окурок.
- О-па-па, погодь, слусывый! - резво спрыгнул дедушка с унитаза. - Не выбрасывай, дай докурю.
- Так тут курить не чего, отец, - показал я замусоленный окурок. - Не тянется и пальцы печёт.
- Ах, молодёсь-молодёсь, - покачал дедушка головой и взял аккуратно окурок сломанной спичкой в виде буквы «V». - И сему вас в сколе усят?.. Тут есё рота накурится, - забрался он обратно на унитаз. - Кури - не хосю…
- Федя в этом деле спец, - прицыкнул Андрей. - Знает, как из бычка все соки высосать.
- А как се, - зачмокал он губами и раскурил окурок. - Это мы мосем.

Зубов у Фёдора практически не было - поэтому многие буквы он не произносил, хотя проблемы с дикцией у него начались ещё в молодости. Один его собутыльник, не поделив с ним водку, ударил Федю лопатой по голове - врачи его спасли чудом. Левое полушарие у него было деформировано, а челюсть разрублена и срослась коряво, по-видимому, дружок ударил его лопатой дважды. Травмы и сроки преследовали Федю всю жизнь, но, несмотря на это - он прожил шестьдесят лет и был в своём уме, когда не пил спиртное. А алкоголиком он стал в детстве - так как вырос в детдоме и постоянного места жительства никогда не имел, но зато весь Союз поэтапно объездил. Серьёзных преступлений Фёдор никогда не совершал, поэтому ходки у него были краткие, но частые. Он сам точно не помнил, сколько раз он сидел, но зону он полюбил как родной дом - потому что только там бывал подолгу трезвый и понимал, что происходит вокруг.

- Ладно, придётся сгонять чурку, - плюнул я в дырку. - Рискну. Выбора у меня всё равно нет.
- Правильное решение, - покивал Андрей головой. - Я бы тоже так сделал.
- Только как его по-тихому сделать?.. Как бы ты его шуганул?
- Ну, я бы ему под дыхало дал и скинул с койки…
- Дать-то я могу. А последствия? - колебался я. - А ты на сто пудов уверен, што Боцман меня врачам не сдаст?
- Век воли не видать! - побожился Андрей, клацнув ногтем об передний зуб. - Чё я шнырь, тебя подставлять?! Здесь такие дела без одобрения санитара не делаются. Бобёр глаза закроет, если сказал.
- Мг-г-г, - промычал Федя и принялся расчленять потухший окурок спичкой.
- Ну, тогда решено, - махнул я рукой. - А чурбан-то здоровый?
- Да нет, доходяга, - поморщился Андрей. - Чуть выше тумбочки… рахит.
- А я бы с Рахима одеяло сорвал и под стол сакинул, - посоветовал Федя и рассортировал табак на ладони. - Он бес одеяла на койке сидеть не смосет…
- Почему? - удивился я.
- Потому сто он света босьего боится, - достал Федя из трусов небольшой шарик из фольги. - Ходит в парандсе как Гульсятай…
- Точно!!! - вскочил Андрей на ноги. - Ну, Футон, ты мыслитель! Суворов! Стратег!
- А как се! - обрадовался Федя и взглянул на меня. - Рахимка са одеялом полесет, а ты тем временем его сконку саймёсь, - развернул он шарик и упаковал туда табачные крошки. - Вот так надо поступить, слусывый, бес сума и пыли.
- Меня зовут Боря, - представился я.
- А меня сдесь все совут Футоном, - засунул он шарик под резинку трусов. - Ну а вообсе, я Фёдор Водопьянов… потомственный питерский фортосьник.

Фёдор Тимофеевич Водопьянов родился в год смерти Ильича в неблагополучной семье в Петрограде. Папа его замёрз пьяный в подворотне за два месяца до родов, а мама отдала его няньке и пошла работать. В четыре года Федя стал круглым сиротой и был помещён в детский дом в Пушкине, а через несколько лет его отправили в спецшколу для трудных подростков; после школы в колонию, а когда вышел - война началась. Из-за увечий Федю в армию даже в нестроевые войска не взяли, а он так хотел повоевать. Пришлось ему устроиться на склад разнорабочим, а там собралась лихая компания и через год их всех посадили. Освободился он в сорок седьмом и остался работать на Севере, но долго на воле не погулял - через полгода опять очутился на нарах. На свободе было очень много соблазнов, и он не мог устоять - особенно перед водкой и лёгкой наживой. Фёдор был потомственный домушник-клептоман и мог пролезть в любую форточку - его папа этим тоже занимался. Высушенная комплекция и маленькая голова позволяли Феде лазить в дымоходах и бегать по крышам, невзирая на врождённую хромоту: одна нога у него была чуть короче и усохла слегка. В раннем возрасте его начала посещать «белочка», и он стал частым пациентом психбольниц. Чем только его ни лечили, ни пичкали - ничего не помогало.

В шестидесятых годах Фёдор поехал «шабашничать» на Кавказ и задержался там надолго, посетив самый высокогорный и неприступный дурдом в Союзе, а может быть и в мире. «Счастливая деревня» так называлось это место в Грузии, на несколько месяцев в году теряла связь с «большой землёй» из-за снега на перевале. В эту клинику частенько ссылали своих детей-алкоголиков привилегированные кавказцы, но и там можно было чачу купить - были бы деньги и связи. Федя подружился там с одним известным артистом, который мог достать чачу в деревне. Там же он начал изучать грузинский язык - потому что почувствовал себя чуркой среди кавказцев. Был в той больнице ещё один русский-молокан, но он был невменяемый и ни с кем не разговаривал. После освобождения из этой психушки Федя два года жил у артиста в фамильном доме и это были лучшие годы его жизни. Дом и семья у артиста были большие и он их не потеснил. Ему выделили небольшую комнату и отнеслись как к члену семьи, а он бросил пить, курить, воровать и начал присматривать себе невесту, но свадьбе не суждено было случиться. Артист уехал на гастроли и угодил в реанимацию, а Фёдор почувствовал, что он в доме как-то не к месту; собрал вещи и уехал к другу в Казахстан. Оттуда его занесло на Дальний Восток и Камчатку и только в конце семидесятых годов он осел на несколько лет в посёлке в Калужской области.

- Бля буду, это должно сработать, - подошёл Андрей к двери и взглянул в дверное окошко. - Без одеяла я Рахима не видел. Он даже в баню в одеяле пошёл, санитары с трудом отобрали. Только одному тебе с этим делом не справиться.
- Почему? - поднялся я с корточек. - Попробую. Попытка - не пытка.
- Не получится, он кипиш поднимет. Жаль его отсюда не видать. Рахим сидит в углу кровати и пасёт за всем отделением. К нему можно только сзади подкрасться, а ты будешь на него из коридора выходить. В этом деле тебе нужен подельник…
- А где его взять? Я никого здесь не знаю…
- Эй, Футон, может, поможешь? - отошёл Андрей от двери и присел на корточки напротив унитаза. - Мы в долгу не останемся, ты же знаешь.
- Не-е-е, - сморщился Федя и затряс конечностями. - Стар я для этого дела, робята.
- Та ладно стар! Ты резкий как газировка! Подкрадёшься к Рахиму сзади и сорвёшь с него одеяло, - уговаривал его Андрей. - А мы тебе гостинец со слободки подкинем, когда переедем, конечно. Чё хочешь?.. Одеколон или лосьон твой любимый?
- Не-е-е, я и так ему советом помог, - поглядел он на меня. - Магарысь с тебя, Боря, если койку саймёсь.
- Шо-шо? - нахмурился я. - А што это такое?..
- Магарыч, - пояснил Андрей.
- Хм?! - взглянул я на дедушку в недоумении. - А где я здесь магарыч возьму, если все в трусах ходят?..
- Логично, - усмехнулся Андрей. - Ну-ну, Федя, отвечай.
- Спирт стоит в скафу в ординаторской.
- Ой, ну это все знают, Футон! - фыркнул Андрей. - И замок там есть тоже. Чем ты его откроешь?.. ногтём?
- У меня гвосьдик и скрепка есть, - улыбнулся Федя.
- Засунь их себе в жопу! - плюнул Андрей в дырку. - На переплавку. А чё ты с банкой будешь делать, когда замок откроешь?.. Пить там или прятать под майку?! Ох, умора. Представляю себе эту картинку. Федя лакает спирт в ординаторской или нет, бежит с банкой в туалет. О-ха-ха!!!
- Так я хотел только попробовать, - стушевался он, - поковырять в самочке…
- Ну, может, попробуешь сегодня, - скривился Андрей. - Если Рахим заорёт, Сандра из ординаторской выскочит. Но если она тебя там застанет - тебя четвертуют и сгноят в изоляторе. Ты об этом подумал, Федот?..
- Ой-ой-ой, касись лисинка лесет! - спрыгнул Федя с унитаза и заковылял к двери. - Ну ладно, я посол, восьму бумаску, - всунул он палец в замочную скважину и потянул дверь на себя. - Я скоро вернусь.
- Иди-иди, домушник, - встал Андрей ногами на унитаз и подобрался к отдушине. - И ключик хорошо рассмотри. Сандра связку на столе держит.
- Я усе посмотрел и поситал субья, - ощерился Федя и выскочил из туалета.

В свободном отделении Фёдор пробыл три недели и был переведён в надзорное крыло до выписки из больницы. На «слободке» он зарекомендовал себя как человек очень алчный до любого вида кайфа и получил прозвище Футон. В первые дни у гражданских пациентов исчезли три банки одеколона из тумбочек и на Федю начали коситься. А он ходил по отделению довольный и благоухал как магнолия после коктейля «Тройки»: смеси Шипра, Тройного и Красной Москвы. Все мужики сразу же сдали оставшийся одеколон на хранение в ординаторскую. Во вторую неделю Федя прибился к зекам и пил с ними чайфир в туалете. Зеки долго не могли понять, как он лакает кипяток большими глотками, не обжигая рта. Но потом один зек увидел, как Федя себе воронку из фольги в глотку вставлял - этому он научился в Сибири. После этого зеки отлучили его от кормушки и гнали в шею от себя.

На третью неделю у Фёдора начались конкретные ломки, и он был готов выпить всё, что горит и охмеляет. У соседа по койке он обнаружил в тумбочке лосьон-дезодорант для ног по названию «Футон». Лосьон был в пластиковой баночке с брызгалкой на конце и на спиртовой основе. Федя, не раздумывая сорвал пробку, и выдавил содержимое себе в рот - сосед успел лишь только крякнуть. Спустя минуту он ожил, извинился перед соседом и поинтересовался, где тот купил дезодорант. Лосьон продавался в местном магазине и стоил копейки. Тем же вечером Федя шушукался с дедушкой-постояльцем, у которого был свободный выход из барака. Несколько дней он пил лосьон в одиночестве, а к выходным нашёл собутыльника и решил гульнуть за его счёт. Федин организм перенёс два флакона суррогата без особых проблем, но дружок позеленел и начал блевать пеной, а ночью его скрюченного увезли в другой барак. Утром Федя был в полном отказе и отрицательно качал головой, но все в бараке знали, что он пьёт лосьон. От него за версту разило химикалиями, и он пожелтел и пожух как осенний лист.

- Ох, какой коварный Футон, - подышал Андрей в отдушину. - Прикидываешь, он уже отмычку мастырит. Ну и тип…
- Я его с трудом понимаю. Какой посол? Какая лисинка? О чём он базарит?..
- Ну, посол - это пошёл, а лисинка - это личинка.
- А шо это, личинка? - скривился я. - Што он имеет в виду?
- Это он так говно называет, - усмехнулся Андрей и спрыгнул с унитаза. - Личинки откладывает как паразит. Я его сначала тоже не понимал, но потом врубился, привыкнешь. Футон свой человек, но жулик редкий масти.
- Он зек?
- Та не-е-е, алкаш. Его сюда с ЛТП на обследование прислали.
- Его-то за што?
- Он своего бугра селёдкой Иваси покалечил, - захихикал Андрей. - Консервную банку нечаянно на голову уронил.
- Шустрый дедуля, - подивился я. - В должники меня сразу оформил, вот этого я не люблю…
- Да, это он может, но совет он тебе дал толковый, - подошёл Андрей к двери и взглянул в окошко. - Очень толковый… Честно сказать я бы до этого не додумался, а он просёк. Рахим без одеяла сидеть не сможет, полезет доставать.
- Дай бог, чтоб полез.
- Сто пудов полезет, не высидит - как пить дать. А ты нашего второго урюка видел?
- Не-е-е, - покачал я головой.
- Вон возле санитара на растяжке лежит, - ткнул Андрей пальцем в окошко. - Без конца молится своему Аллаху и под себя ссыт. Видишь?
- Ага, вижу.

Возле двери в свободное отделение лежал щуплый паренёк, пристёгнутый тремя полотенцами к кровати. Он смотрел в одну точку в потолке и беззвучно молился. В Боцмана смену он вёл себя пристойно и его никто не трогал, но в другие смены санитары сами подавали пример больным, отпуская ему щелчки и затрещины. К мусульманам в больнице все относились с ненавистью и агрессией: первой причиной был языковый барьер, а второй - религия. Многих чурбанов забирали в армию, как говорится - когда они спускались с гор за солью, а другие были из далёких аулов, где по-русски никто не говорил. Им было трудно адаптироваться в Советской армии и тем более в психушке. В первые дни правоверные пытались жить по своим законам, но голод и издевательства заставляли их есть даже варёное сало.

- А што с ним? - спросил я. - Буйный?..
- Да нет, шальной. Пытался в окно выпрыгнуть.
- В открытое?
- Если бы, - усмехнулся Андрей. - Отскочил от рамы как мячик, санитар его в полёте поймал.
- Зачем тогда прыгал?
- А ты у него спроси. Он по-русски не понимает, - постучал Андрей себя по голове. - Хотя Боцман с ним как-то общий язык находит. Честно сказать чурки тут всех уже достали. От них не знаешь, что ожидать. Один как приведение в углу сидит, а другой молится и ссыт…
- А шо это за тип в пижаме? - указал я пальцем на Кощея в штанах, беседующего с санитаром.
- А-а-а, это Лёха Протас. Он здесь за главного. Легендарная личность, но псих. От него тоже не знаешь, что ожидать. Иногда такое чудит, что можно обоссаться. Оратор.
- А он за Рахима в курсе?
- Конечно, это он предложил его убрать из холла, его чурки нервируют. Кстати у вас базар похожий. Откуда ты родом?
- Из Ростова-на-Дону, - ответил я.
- А-а-а, ну понятно, - улыбнулся Андрей. - С одного поля ягоды. Лёха тоже так шикает и шипит…
- Я бы с ним на одном поле не хотел бы расти, - отошёл я от двери и подошёл к небольшому рукомойнику. - Вид у него уркаганский.

Ржавая раковина вросла в стену и напоминала грибок на дереве, а кран без вентиля торчал в углублении в стене так, чтобы об него нельзя было выколоть глаз. С безопасностью в надзорном отделении было всё продуманно с момента постройки барака. Острых углов на стенах и мебели практически нигде не было и голову было трудно разбить, дверные ручки отсутствовали и батареи тоже. Два больших окна в холле были бронированные и сделаны в виде решётки и никогда не открывались - это было не предусмотрено. Все кровати в отделении были одного дизайна: станины сделаны из труб и обшиты железом, и пост санитара был сделан в том же дизайне. Во время реконструкции барака один народный умелец сообразил, что из спинок кровати можно сделать столик и сидение для санитара. Одну спинку замуровали в стенку, и получился столик, но с сидением умельцу пришлось повозиться: обрезать лишнее и сварить. Пост санитара получился в стиле арт-деко и вписался в скудный интерьер.

- Из крана воду не пей, - посоветовал Андрей.
- Почему?
- Козлёночком станешь. Ха-ха-ха. Вода в трубах ржавая и тухлая. Даже врачи не советуют пить, но психи пьют и хоть бы хны, не болеют. В процедурке стоит бидон с питьевой водой. Выйдем, попьём…
- А где вентиль? - покрутил я пальцами кран. - Руки хочу помыть… липкие от крови.
- Вентиль у санитара, но щас лучше не просить.
- Почему?
- По идеи толчок должен быть закрыт в это время. Режим. Боцман нам одолжение делает, не закрывает.
- Понятно. А полоскать рот этой водой можно?
- Нежелательно.
- Хм?! А как же зубы чистить?
- А здесь зубы не чистят, братка, - посмеялся Андрей. - Не положено, да и причендал нет.
- Што за бред, - покачал я головой и отошёл от рукомойника. - Ну и отстойник.
- Да-а-а, дурдом не из лучших. Второй по значимости в России.
- А какой первый?
- Кащенко под Ленинградом. Футон там был, говорит условия ещё хуже.
- Куда уж хуже?! - ужаснулся я. - И так ниже нуля…
- А вот и я, - влетел Федя в туалет с бумажкой в руке и запрыгнул на толчок.
- Ты как всегда лёгок на помине, - подметил Андрей. - Сандра спит?
- Не-е, вясет.
- Чё делает? - поморщился он.
- Сарфик вясет, - затряс Федя ручками и завертелся на толчке. - Так-с, как бы мне тут примоститься, робяты?.. Ус три дня не какал.
- Ладно, пойдём, попьём водички, - потянул Андрей дверь. - Заодно познакомишься с медсестрой.
- Пошли, - кивнул я головой, и мы вышли из туалета.




Глава 3. Протас и Маяковский


Выйдя в холл, мы подошли к Боцману и сказали куда идём. Получив от него разрешение, мы направились в ординаторскую, обойдя Рахима стороной. Чурбан сидел в углу кровати закутанный с головой в одеяло как в паранджу. Сквозь щель в одеяле он наблюдал за отделением и настораживался, если кто-то проходил возле него. А кровать его стояла на проходе, и движение там было периодическое. Войдя в коридор, мы подошли к дверному проёму без двери и остановились.

- Без разрешения сюда не входи, спрашивай, понял? - заглянул Андрей вовнутрь. - Сандра Ивановна, водички попить можно?!..
- Попей, попей, Андрюша, - ответила медсестра из соседней комнаты и застучала спицами.
- Пошли, - потянул он меня за руку. - Только никуда не отходи.
- Хорошо, - встал я рядом и осмотрелся.

Ординаторская состояла из двух смежных комнат: первая была процедурной, в ней стояли две кушетки, стол и бидон с водой, а вторая комната была в два раза больше и была разделена перегородкой, сделанной из старых дверей. В первой половине находилась ординаторская, а во второй - спали медсёстры. Дверь в ординаторскую была сделана из двух половинок и укреплена двумя засовами помимо замков. Калитку медсёстры всегда старались держать закрытой и не разрешали пациентам входить вовнутрь, но в вечернее время это правило часто нарушалось. Футон неоднократно побывал в ординаторской и разведал обстановку. Он придумал трюк, который прорабатывал с каждой сменой, и сегодня у него всё прошло как по маслу. Федя заполз по-пластунски в «процедурку» и вытащил из-за бидона туалетную бумагу. Когда калитка была закрыта медсестра, сидящая за столом - видела входящих пациентов, а не вползающих.

Выбравшись в коридор, Футон спрятал газету под матрас соседней кровати, затем встал и спросил у медсестры разрешение войти. Не обнаружив за бидоном бумагу, он обратился к ней и чтоб её не утруждать открыл калитку и подскочил к столу. Федя специально выбирал такое время, когда медсестра сидела за столом и была чем-то занята. Медперсонал это не сильно смущало - потому что многие пациенты заходили в ординаторскую за сигаретами и передачами. Медсёстры не подозревали что Футон такой коварный воришка и алкаш. А банка со спиртом ему не давала покоя - он часто просыпался ночью и думал о ней как о женщине. Сначала он хотел её похитить ночью, но потом передумал. Некоторые медсёстры не закрывали верхнюю дверку на ночь, но в «процедурке» практически всегда спал на кушетке санитар. Понаблюдав за медработниками, Федя понял, что это дело можно сделать днём на выходных. В воскресенье режим в бараке был ослабленный; врачей нет, и медработники оттягивались по полной программе, распивая казённый спирт и забывая закрывать за собой двери. Как правило, в эти дни в «надзорку» проникала вся контрабанда со «слободки».

- Сандра Ивановна, а вы кашне вяжите? - зачерпнул Андрей воду алюминиевой кружкой привязанной тесьмой к ручке бидона.
- Кашне, кашне, Андрюша, - ответила медсестра и перестала стучать спицами.
- Наверное, мохер? - сделал он пару глотков и передал мне кружку.
- Мохер, мохер, Андрюша, - отложила она вязанье на стол и пристально посмотрела на нас. - А что это вы сегодня все моим вязанием интересуетесь?.. Перед тобой дед косой забегал, всё советы мне давал, как петлю накидывать надо, будто я сама не знаю. Затеваете что-то, мальчики?..
- Ну что вы, Сандра Ивановна, - облокотился Андрей об калитку. - Что мы можем затевать?.. Просто скучно. Делать не чего - развлечений нет. Вы вот вяжите, а у нас вообще ничего нет: ни кино - ни домино.
- Сами виноваты, - подметила она.
- Ох, жизнь такая клятая-мятая, - пожаловался Андрей. - Включили бы приёмник, веселей бы жить стало.

На письменном столе стоял японский портативный Панасоник, который принёс Боцман.

- Так он не работает, - пощёлкала она кнопкой. - Виктор его в починку взял.
- А Боцман разбирается в радиотехнике? - удивился Андрей.
- Да-а, он во всём разбирается понемногу.
- Даже в иностранной?..
- Ну, наверное, если взял ремонтировать, - пожала Сандра плечами и взглянула на меня. - А кто это с тобой пришёл, новенький?
- Ага, он самый, - отошёл Андрей от дверного проёма.
- Здрасьте, моя фамилия Басов, - зачерпнул я кружкой воду.
- Знаю-знаю, мне из приёмной уже позвонили, - посмотрела она в журнал. - Ладно, устраивайся, Борис Басов, если что-то понадобится, не стесняйся, обращайся, меня зовут Александра Ивановна.
- Хорошо, - выпил я воду и поставил кружку на ручку бидона.
- Спокойной ночи, Сандра Ивановна, - потянулся Андрей к верхней дверке. - Может дверь прикрыть?.. Уж скоро отбой.
- Не стоит, мальчики, идите спать, - взяла она спицы со стола и продолжила вязать.
- Пойдём, погуляем по нашему Бродвею, - увлёк Андрей меня в коридор. - С публикой тебя познакомлю.
- Пошли.
- Короче, в коридоре у нас лежат легко-помешанные, - указал он рукой на испуганных «скелетов», лежащих на кроватях. - Не рыба, не мясо, а так плесень-шелуха подзалупная. В палатах у нас лежат тихо-помешенные, ну а в холле - буйные. Вот и весь расклад, братка.
- В коридоре лежать лучше, чем в холле, - подметил я. - Санитар не пасёт...
- Конечно, лучше, но кто тебя туда поселит?! - ухмыльнулся Андрей. - Ты будешь лежать в холле, пока врачи не выявят степень твоей опасности. Ты ж самоубийца. Кто знает, чё у тебя на уме.
- Понятно, - покивал я головой.
- Слы, а чё Боцман тебя Нуриевым назвал, если ты Басов?..
- Та-то я пошутил в приёмной, сказал, што бальными танцами занимался, а он меня сходу Нуриевым окрестил.
- Да-да, Бобёр — это может, ему палец в рот не клади, откусит по локоть, - пощёлкал Андрей зубами. - А кто он вообще такой, Нуриев?.. Фамилия знакомая, но я его не помню.
- Дезертир в балете, - усмехнулся я. - Сбежал во Франции с гастролей.
- А-а-а, ну понятно, Боцман в своём репертуаре, - остановился Андрей возле последней палаты и постучал пальцем в дверное окошко. - А здесь у нас лежат звёзды. Царь как всегда дрочит, а Гитлер делает вид, что спит. Оцени картинку.

В узком изоляторе лежали два пациента и две кровати пустовали. Царь сидел в углу на дальней койке под вибрирующим одеялом, а Гитлер свернулся калачиком на соседней койке, укрывшись одеялом с головой.

- Боцман меня предупреждал, што у вас знаменитостей много, - отошёл я от изолятора. - Ничего не скажешь, фартовый притон.
- Ага, ягода-малина, но Ленина со Сталиным у нас нет, - усмехнулся Андрей. - Они недавно переехали на слободку.
- Ох, и весёлое местечко, - покачал я головой. - Знала б моя мама, куда я попал.
- Моя маманя точно не знает. Я ей письма никогда не писал.
- Почему?..
- Да не люблю я писать. Чё я писарь?..
- Кстати, а отсюда письмо можно отправить? - поинтересовался я.
- Не-е, писать не чем, да и бумаги нет. Одни старые газеты за восьмидесятый год...
- А на той стороне?
- Там всё есть, но конверты просят не заклеивать.
- Почему?
- Врачи все письма читают перед отправкой, развлекаются твари.
- Вот гонят! - хмыкнул я. - Шо за понт тогда письма писать?..
- Такие тут порядки, братка, - причмокнул Андрей. - Надзор и постельный режим. На слободке можно маляву мужикам отдать отправить. Там многие выходят из барака...
- Ясненько, - взглянул я на дверь-люк напротив изолятора. - А шо это за лаз?
- Это кладовка. Скоро пойдёшь сюда за бельём.
- Понятно. Слышь, Андрюха, так, где же мне подельника найти?.. Я ж никого здесь не знаю.
- Ну, наверное, придётся мне к тебе в подельники податься. Сам ты с этим делом не справишься. Но смотри, если тебя повяжут - не сдай меня врачам. Понял?
- Та штоб я сдох! - побожился я. - Не сдам! Внатуре!
- Тихо-тихо, не кричи, - посмотрел Андрей по сторонам. - Здесь у стен есть уши.
- Хорошо, - прошептал я.
- Пошли в холл, а то Боцман щас вскочит, - потянул он меня за руку. - У меня есть план, я думаю, он должен сработать.
- Расскажи...
- Ну, в общем, так, когда ты пойдёшь за бельём, я сяду на лавку к Протасу поболтать, а потом переберусь на другую лавку к Маяковскому.
- К кому-кому? - улыбнулся я. - И он тоже здесь?
- Ага, у нас все сливки общества собрались, - кивнул Андрей головой в сторону туалета. - Вон длинный чудик на шконке лежит. Архитектор-интеллигент, нормальный чувак, но угрюмый.

На койке возле туалета лежал тридцатилетний парень внешне похожий на Маяковского. Константин Сергеевич Викентьев был метр девяносто ростом и поэтому частенько укладывал ноги на спинку кровати. Находился он в этой клинике уже три месяца и не знал, когда выйдет на свободу. Всё зависело от его ментального здоровья и желания продолжать жить. После развода с женой Костя потерял смысл в жизни и у него участились приступы эпилепсии и агрессивного поведения. Раньше припадки у него случались не часто, но в последнее время практически каждый месяц. Родители его были очень обеспокоены этим и решились на последнюю меру. Костя сам предложил им положить его в психушку, он чувствовал, что стоит на грани срыва. Один раз, напившись водки, он взял кухонный нож и поехал в Москву к жене, но очередной приступ остановил его на перроне.

Из столицы ему пришлось уехать к родителям в провинциальный Чехов, который с детства навевал ему меланхолию и суицидные мысли. Окончив школу в Чехове, Костя поступил в строительный институт в Москве и удачно там сложил свою карьеру. Всё у него шло по плану и без запинки: на третьем курсе женился - родилась дочка, родители жены подарили квартиру, дипломировался и получил хорошее распределение, появилась карьерная лестница, но всё закончилось разводом и падением ниже плинтуса. Костя очень увлёкся работой и забыл о жене, а она была девушка видная и быстро нашла ему замену.

В городском диспансере мест свободных не было и Костю направили в эту клинику, но и здесь свободных коек в нормальном бараке не оказалось, и его временно поселили на «слободку» - такое часто случалось. Полтора месяца он лежал там и дела его не шли на поправку, но не бывает худо без добра - как в отделении появился зек с языком как помело и начал доставать Костю. Несколько дней он молча слушал бредни зека, а потом не выдержал и размазал его по стенке, а другому зеку, который вступился за него, сломал челюсть и вывихнул руку. Зеков увезли в хирургический барак, а Костю закрыли в изолятор, где он пролежал неделю, а потом был переведён под надзор в холл. Спустя некоторое время ему предложили переехать на ту сторону, но он отказался - ему понравилось лежать в «надзорке»: пациентов здесь было меньше и не разрешалось ходить. Конечно, иногда психи устраивали гонки в коридоре, но это быстро пресекалось санитарами или блатными. Свободно передвигаться по отделению не разрешалось никому, надо было спросить разрешение у санитара, чтобы куда-то пойти. Все пациенты в холле разговаривали жестами или шёпотом, но, когда санитара не было на посту - начинался галдёж и гоготание.

В холле Костя познакомился с Протасом и у них завязались дружеские отношения. Лёха разделил свою «хату» и назначил Костю «паханом» гражданских дураков, а сам остался зеками и солдатами руководить. Сначала Косте эта идея не понравилась, но Лёша настоял на своём и всё подробно разъяснил и разложил по полкам: дескать, следить за порядком по любому надо, а то психи начнут гадить под койки. Также Протас дал Косте две клички: Маяк из-за высокого роста и Маяковский из-за внешней схожести с поэтом. Косте эти прозвища понравились, потому что кличек у него никогда не было, и с преступным миром он был не знаком. С детства он был положительный мальчик и его ставили в пример другим подросткам. По всем предметам он успевал и преуспевал, участвуя в различных олимпиадах и первенствах как многоборец. По вечерам он посещал художественную школу и дом пионеров, где занимался чеканкой и моделированием. В школе Костя был редактором редколлегии и почти круглым отличником, но выскочкой и подхалимом он никогда не был - поэтому школу с золотой медалью не окончил, но в институт поступил без проблем.

Неделю в изоляторе Костя лежал под серой, и в нём что-то ёкнуло и изменилось. Первый укол был самый болезненный, и он с трудом его пережил - потому что укололи его в четыре точки: по кубу под лопатки и по кубу в ягодицы. Уж слишком сильно он разбушевался, и медики решили отключить его на сутки. Последующие два укола ему кололи в одну точку - в задницу, и он пережил их без проблем и вышел из изолятора другим человеком. Сера его изменила - выжгла мягкость и милосердие и вывела нервные шлаки из организма. Он перестал думать о самоубийстве и свыкся с мыслью, что у него нет жены - его муки и страдания выбило клином, и он увидел свет в конце тоннеля. Костя даже внешне изменился - стал более мужественный и дерзкий. Он подстригся на лысо и ходил в отделении как все; в казённых трусах и майке, хотя ему полагались привилегии как гражданскому пациенту, но он оставил себе только вьетнамки. Его родители были шокированы этими изменениями, но их успокаивало то, что он перестал думать о жене и не сложившейся карьере - из института ему пришлось уволиться по состоянию здоровья. Родители навещали Костю каждую неделю и привозили много еды - аппетит у него был завидный, несмотря на болезнь, да и с Протасом приходилось всем делиться.

- А чья эта лёжка под стенкой? - указал я рукой на пустующую кровать.
- Там Футон спит, сосед мой, - запрыгнул Андрей на свою койку и сел к спинке. - Ладно, садись, давай обсудим все детали.
- Давай, - уселся я рядом.
- Короче, всё очень просто, когда ты выйдешь из коридора, Рахим сразу на тебя уставится.
- А чё ты так думаешь?
- Потому что он всегда на стрёме сидит. Боится всех и вся, ишак педальный, - взглянул Андрей на чурбана. - Приведение грёбанное. Ты видел, как он за нами пас, когда мы из коридора вышли?..
- Не-е, не видел. Он же в одеяле замотан.
- Замотан, он-то замотан, но в щель за всеми пасёт. Щас он следит за холлом, но, если в коридоре начнётся возня - он туда переключится. Короче, я его повадки знаю, изучил. Он отвлечётся на тебя, а я подпрыгну к нему и сорву одеяло.
- Думаешь, сработает? - усомнился я.
- Должно сработать, - покивал Андрей головой. - Иначе бы не предлагал. Я же буду с него одеяло срывать, а не ты. Но потом ты должен действовать как десантник. Понял?
- А што я должен делать?
- Если Рахим спрыгнет с койки, ты на него свой матрас кидай и запрыгивай на шконку...
- На его матрасе спать? - скривился я. - В падлу...
- А ты думаешь, в кладовке ты лучше получишь?! - ухмыльнулся Андрей. - Там матрасы все обоссанные и вонючие. Не выбирай, не теряй время, хватай любой, какой под руку попадётся, и возвращайся в холл. Врубился?
- Мг-г-г. А если он истерику устроит, заорёт?..
- Ну, я же тебе говорил, этого нельзя допустить. Ты должен как-нибудь его успокоить - закрыть рот. На твоём месте я бы его в солнышко ударил, чтоб перебить дух.
- Перебить-то я могу, но што потом?..
- Потом - суп с котом! - развел Андрей руками. - Как карта ляжет, братка, я ж не колдун, не знаю. Но думаю, что чурбан сильно вякать не будет. Хотя я только догадываюсь, как он себя поведёт. Один раз Протас сорвал с него одеяло и убежал в коридор. Рахим за ним хвостиком бегал и блеял как овца. Я думаю, всё будет нищтяк, братка. Чуйка у меня такая есть.
- А если он прямиком к медсестре побежит жаловаться?
- Тогда будет кирдык и суровая кара. Сандра тебя врачам сразу сдаст. Она никого не покрывает.
- И тогда я буду спать на полу, - приуныл я, - как собака...
- Ага, или со звёздами в изоляторе, - захихикал Андрей. - Ты ж у нас тоже звезда. Нуриев как-никак... балерун.
- Та ладно, не гони.
- Ну, балерин. Или как правильно будет?..
- Наверное, балетмейстер, - опустил я голову и задумался о последствиях, которые меня ожидали.
- Слы, ну если хочешь, давай оставим эту затею. По большому, мне по барабану, где ты будешь спать, спи на полу.
- Та я понимаю, Андрюха, дай мне немного подумать, прикинуть...

«Может не стоит трогать чурбана? - взглянул я на Рахима, а потом на пол. - Заночевать на полу?.. Нет, не получится. Задний ход давать уже негоже. Блатные не поймут - скажут, что за базар не отвечаю. Значит, придётся согнать его с койки. И делаю это не потому, что он мусульманин, а потому что у меня выбора нет. Я к правоверным ненависти не питаю и отношусь хорошо. У меня даже есть родственники узбеки, которых я люблю и уважаю».

У моей украинской бабушки из Запорожья две племянницы вышли замуж за узбеков и поселились в Бухаре. Старшая сестра вышла замуж за пожилого Бая, у которого умерла жена, и осталось трое детей. Она ему родила ещё двоих мальчиков и организовала женитьбу для своей младшей сестры, правда жениха она ей нашла не богатого, но молодого, честного и трудолюбивого. Сыграв свадьбу, младшая сестра начала рожать детей и за пять лет родила двух девочек и одного мальчика, но адаптироваться в Узбекистане она не смогла. Старшая сестра быстро приняла узбекские законы и стала мусульманкой. У неё было большое хозяйство и уважаемый муж, который работал в райсобесе начальником. А у младшей сестры муж работал водителем грузовика, и жили они в хибаре на окраине Бухары.

В семидесятых годах в Узбекистане стали часто случаться землетрясения, и младшая сестра чудом спаслась - вовремя выбежав с детьми из дома. Их хибара обрушилась у них на глазах и похоронила все вещи. Времянку муж отстроил кое-как, но толчки продолжались, и младшая сестра боялась спать в доме. Летом она спала с детьми в саду, но зимой было холодно и ей пришлось перебраться в хибару, где она спать не могла. Всё это очень сильно сказалось на её здоровье, и она начала увядать на глазах. Бай, увидев это дело - решил помочь родичам с жильём, но младшая сестра наотрез отказалась жить в Узбекистане. Она хотела вернуться на Украину, но жилья у неё там не было. Когда она уезжала к мужу в Бухару она отдала свою комнату государству и не имела прав ни на что. Близких родственников у неё не осталось, а дальние родственники не могли приютить семью из пяти человек.

После долгих раздумий Бай решил написать прошение о её репатриации депутату Верховного Совета Валентине Терешковой - она в то время занималась решением этих вопросов. Прошение он составил грамотно и приложил кучу справок от врачей. Спустя несколько месяцев они получили ответ, что с их делом будут разбираться и попробуют им помочь. Через год им предложили новый дом в посёлке под Запорожьем, и они довольные уехали из Бухары. По дороге на Украину они остановились у нас в Ростове, и я увидел своих узбекских родичей. Выглядели они как басурмане, и пахло от них потом, костром и пылью, а от детей ещё чем-то сладким - как позже выяснилось нугой - они её постоянно жевали. Вместо чемоданов у них за плечами висели баулы, и сын их был одет в мою детскую одежду и внешне смахивал на меня. Когда их дом накрыло, моя мама по просьбе запорожской бабушки выслала им две посылки с моими детскими вещами и постельным бельём. Вещей у них с собой было немного, но они были счастливы, что обрели покой и дом на Украине. К сожалению, счастье их продлилось недолго. Спустя три года узбек трагически погиб в поле. Он работал комбайнёром в совхозе и в обеденный перерыв лёг в траву поспать, а пьяный водила решил срезать дорогу: узбек умер во сне, а хохлу дали восемь лет.

Но впервые я познакомился со своим родичем-узбеком, когда мне было девять лет - в гости к нам приехал Бай. Дядя Тахир выглядел не так как его родственники, и пахло от него восточными пряностями и жасмином. Одет он был прилично, но как-то старомодно и с азиатским душком. На голове у него была фетровая шляпа, и костюм носил он с белой косовороткой. В одной руке он держал кожаный чемодан, а в другой - дыню-торпеду. С вокзала он приехал на такси и подкатил к дому к самому подъезду, где сидели бабки-сплетницы со всего двора. Моментально по району поползли слухи, что к нам приехал Бай из Бухары. Спустя несколько дней к нам заглянул участковый и поинтересовался приезжим. А на следующий день тот же таксист заехал за нами, и мы поехали кататься по городу - это показалось для меня большим шиком. После осмотра города мы заехали на базар, и дядя Тахир купил там четверть барана. Этим же вечером он приготовил узбекский плов и напоил нас зелёным чаем, который я раньше никогда не пробовал. Он привёз с собой прессованную плитку зелёного чая, и каждый вечер мы пили с ним чай, сидя на ковре, на полу. Его поселили ко мне в комнату, и он спал на ковре, хотя ему предложили кресло-кровать, но он не любил спать на кровати.

В быту дядя Тахир был очень аккуратный и чистоплотный мужчина. В доме он ходил в традиционной одежде и тюбетейке и регулярно молился на небольшом коврике, который он привёз с собой. Раз в неделю он брил лицо и голову опасной бритвой - эта процедура занимала у него около получаса, и мне нравилось за ним наблюдать. Побрившись, дядя Тахир натирал кожу жасминовым маслом и полировал платком лысину до блеска. Семья у него была зажиточная, но, несмотря на это он решил сделать золотые коронки в Ростове. В Узбекистане ему бы это удовольствие обошлось бы в три раза дороже, и он решил убить двух зайцев: сделать себе зубы и познакомиться с нами. Наша семья ему очень понравилась, потому что у нас в доме не курили, не пили и не хранили спиртное. Дядя Тахир был приверженец чистого Ислама и поддерживал «сухой» закон. Сделав себе верхнюю челюсть, он уехал домой, но следующим летом он снова приехал и привёз две плитки зелёного чая и праздничную тюбетейку мне в подарок. Сделав себе весь золотой рот, дядя Тахир уехал в Бухару и больше я его никогда не видел.

В свободном отделении выключили телевизор, и пациенты начали расходиться по палатам. Боцман взглянул на наручные часы, встал с поста и пошёл к туалету.

- Приготовься, Нура, - тронул Андрей меня. - Действуем как договорились?
- А как же, - опустил я ноги на пол и взглянул на санитара. - Авось, пронесёт...
- Эй, дедка, вылазь из гальюна! - толкнул Боцман дверь. - Ты чё там, помер, Бабай?!..
- Та сывой я, сывой, - выскочил Федя в холл и заковылял в коридор.
- И куда ты разогнался, милок?! - окликнул его санитар. - Ложись на койку.
- Водиськи хосю попить, - улыбнулся он. - Сусыт...
- И от чего тебя сушит, не понятно, - покачал Боцман головой. - Ладно, иди, только по-быстрому.
- Угу-угу, - юркнул Федя в коридор и заскочил в процедурку.

У Футона по поводу чурбана был свой план действий. Он предполагал, что Рахим устроит истерику и медсестра выскочит в холл, а он тем временем проникнет в ординаторскую и попробует ковырнуть замок. Федя не рассчитывал вскрыть замок с первого подхода, но у него были далеко идущие планы. В свободном отделении он спрятал пустую баночку из-под лосьона, которую он намеревался переправить в «надзорку» и слить в неё спирт. Отмычку он уже сделал, но не опробовал. В поисках заготовки для отмычки он облазил всё отделение, и ничего не нашёл. Но потом он забрался в кладовку и нашёл там гвоздик и скрепку. По его расчётам замок можно было сделать за несколько подходов - банку было труднее достать, она стояла на верхней полке и была специально заставлена склянками. Чтобы достать банку, Феде надо было запрыгнуть на тумбу и сливать спирт, стоя на шкафу. Дело это было не из лёгких, но он был уверен в успехе и просчитал каждое движение и всевозможные пути отхода. В вековой истории барака таких происшествий не случалось, и Футон хотел стать первым - как Гагарин. Ему было наплевать на последствия и наказания. Он знал, что через несколько месяцев его отправят обратно в ЛТП со старым диагнозом.

Боцман закрыл туалет и пошёл в коридор, звеня ключами и посвистывая.

- Ну, я пошёл, - встал я и поспешил за санитаром.
- С Богом, братка, - спрыгнул Андрей с койки и пошёл к Протасу.

Два мужика, сидящие за столом, медленно встали и побрели вслед за мной.

Боцман открыл кладовку и включил внутри свет.

- А это ты, Нуриев, - отошёл он от прохода. - Ну, полезай. Бельё на полках и давай поживей.
- Хорошо, - пригнулся я и забрался вовнутрь.

Кладовка была такая же, как комната свиданий, но пахло в ней мочой и мокрыми кошками. На одной полке лежали скрученные матрасы, а на другой - одеяла и подушки. Оценив бельё взглядом, я выбрал одеяло и подушку, и взял первый попавшийся под руку матрас. Прижав бельё к груди, я вылез из кладовки и быстро пошёл в холл. Из процедурной комнаты выскочил Футон и шмыгнул во вторую палату, пожелав мне удачи в бою. Как только я показался из коридора, Андрей подскочил к Рахиму и сорвал с него одеяло. От неожиданности чурбан остолбенел и потерял дар речи. Глаза у него округлились как блюдца, и он начал жадно глотать воздух. Тем временем Андрей обежал стол и забросил одеяло под кровать другого чурбана. Я взглянул на Рахима и понял, что мне пора действовать, иначе он заорёт. Я поднял матрас над головой и хотел кинуть, но чурбан резко спрыгнул с койки и побежал на четвереньках за одеялом. По-видимому, он не понял, что я хочу занять его место.

Протас сидел на спинке кровати и внимательно наблюдал за происходящим. Когда Рахим полез под кровать, Лёша одним прыжком очутился возле него и начал пинать его ногами, забивая к стенке.

- Там спи, чурка, если вылезешь, задушу, - прошипел он и заглянул под койку. - Не скули, сучёнок, кому сказал?!
- Нура, бросай ему матрас, - подскочил Андрей ко мне и посмотрел в коридор. - Быра-быра.

Я бросил матрас на проход, а Протас забил его ногами под койку. Рахим расстелил матрас и начал закутываться в одеяло.

- Эй, зёма, кинь ему подушку, - взглянул Лёша на меня змеиными глазами.
- Якши, - взял я с кровати подушку и бросил её чурбану.

Перевернув матрас на другую сторону, я поднял с пола мои одеяло и подушку и быстро улёгся на койку.

Алексей Богданович Протасов находился в этой клинике уже четвёртый год и знал, что скоро умрёт и на свободу никогда не выйдет отсюда, хотя ему было всего тридцать восемь лет. Решением судебной комиссии его поместили в эту больницу пожизненно и думали, что он долго не протянет, но Лёша был живучий как Кощей - некоторые медработники его так прозвали. Уколы серой в четыре точки его не брали, ему добавляли ещё два укола по позвоночнику или в мышцы ног. Многие медики поражались его стойкости и живучести, но в последнее время Лёша начал замечать, как с каждым днём теряет силы и устаёт от бессмысленной борьбы за жалкое существование. Он мечтал умереть во сне от «золотого укола». Практически двадцать лет он провёл за решёткой, и эти годы сильно сказались на его здоровье. Он был инвалид второй группы и уже не рассчитывал на поправку.

Первоначально Лёшу поселили в свободное отделение, но он не мог находиться с толпой в одном помещении. У него начиналась паранойя, и он становился агрессивным и непредсказуемым. Годы, проведённые в изоляции, сильно сказались на его психике, да и терять ему уже было нечего. В туалете на «слободке» Лёша до полусмерти затоптал зека в туалете и ткнул пальцем в глаз одного блатного мужика. Алексей хоть и был средней комплекции, но духа и силы у него было на трёх человек. Правда кулаками он уже бить не мог, приходилось работать пальцами, локтями, коленями и головой. В тюрьме менты раздробили ему указательные пальцы и кисть; пальцы у него торчали, как сучки с жёлтыми ногтями, а кисть не сгибалась и постоянно ныла на погоду.

Родился и вырос Алексей в Новочеркасске в семье донского казака. В восемнадцать лет его первый раз судили, и дали пять лет строгого режима за вымогательство и грабёж с причинениями тяжких телесных повреждений. Лёша и два его взрослых подельника занимались в регионе откровенным беспределом: экспроприировали у богатых средства, нажитые нетрудовым способом. Несколько лет у них дела шли в гору и потерпевшие не обращались в милицию, но однажды им попался жадный ювелир, который не хотел отдавать золото. Мучали его долго, используя бытовую технику: утюг, паяльник и кулёк. Но еврей оказался стойкий и пытки выдержал достойно. Алексей в пытках не участвовал, потому что стоял на «стрёме», но, когда вернулась дочка ювелира домой, ему пришлось оглушить её рукояткой нагана. Еврей понял, что дело принимает другой оборот, и сразу указал, где у него тайник в доме.

В милицию ювелир не хотел обращаться - золота в тайнике было много, но у дочки были осложнения, и она месяц лежала в больнице, да и ему оказали первую медицинскую помощь от ожогов и побоев. Обманывать ментов было бесполезно, и еврей раскололся - но количество золота свёл до минимума. Опознав бандитов, менты поняли, что имеют дело с редкими отморозками и брали банду в полной боевой экипировке. Правда, Алексея взяли без выстрелов в тёплой постели, но его дядю-главаря застрелили - потому что он начал отстреливаться и завалил мента. Другого подельника ранили в шею и дали двенадцать лет строгого режима, где он через год скончался от заражения крови. А Лёше просили дать восемь лет, но пожалели - приняли во внимание, что он был тогда несовершеннолетний.

Пять лет в тюрьме прошли как в зимней спячке и сильно не отразились на Алексее. Он был молод и многого не понимал в жизни. Совесть его не мучала и он во всём винил еврея - мечтая ему отомстить, а ювелир это дело почувствовал и уехал с дочкой в Израиль. В блатном миру Лёшу приняли как родного, и дали кличку Протас как была у покойного дяди. Алексей очень любил дядю Тараса, иногда ему казалось, что он его настоящий отец - потому что они были внешне похожи и близки по духу. С родным отцом у Лёши отношения не сложились - тот был простой селянин и осуждал брата и сына за криминальную деятельность. А дядя был настоящий казак, который не хотел падалью питаться и пахать в колхозе. Всю войну он просидел в лагере в Сибири, а Богдан до Праги дошёл, правда, он служил в обозе и в боях участия не принимал, но должность у него была незаменимая и его все ценили.

Освободившись из зоны, Протас вскрыл тайник дяди и был немного удивлён: золота там было очень много, и он не знал, что с ним делать. Взяв из тайника пару безделушек, наган и деньги, он поехал к знакомому в Ростов. Оставаться в Новочеркасске ему было не безопасно. Менты поставили ему жёсткие условия и следили за каждым его шагом. В Ростове он сделал себе надёжные документы и поехал к бывшему сокамернику в Майкоп, где устроился охранять «мулов» с наркотиками, едущих в столицу. Работа эта была не пыльная - катайся на поезде и присматривай за курьером, который не подозревал, что за ним следят. Но когда имеешь дело с наркотиками - хочешь, не хочешь, а попробуешь. Лёша полюбил опиаты и стал от них сильно зависеть. Командировки у него были не частые, свободного время было много, и чтобы его скоротать он кололся и отсиживался в частном доме. На него уже был объявлен розыск, и лишний раз появляться на людях он не хотел. Хотя узнать его было трудно - он полностью изменил свой имидж и стал похож на молодого специалиста. В первой командировке Лёша познакомился с молодым инженером в поезде, который с похмелья забыл тубус на полке. Впоследствии Алексей хранил там наган, а в командировках играл роль неразговорчивого молодого специалиста, едущего в министерство с рацпредложением. После первой ходки у Лёши татуировок на теле не было, и он всегда следил за речью. Правда глаза его выдавали, но он сделал себе очки с легко затемнёнными стёклами, которые скрыли волчий взгляд.

Около года всё шло нормально, но однажды в столице к курьеру подошли два мужика на перроне и попытались забрать чемодан. А Протас толи сдуру, толи с перебора морфином достал наган и выстрелил в одного фраера, а другого - ударил рукояткой по голове, но уйти ему не удалось - вокзал был оцеплен ментами. По дороге в участок Лёша понял, что спорол «горбатого» с наганом и ему грозит суровое наказание. С первого допроса он повёл себя очень неадекватно и начал «косить на дурку», но менты озверели и мучали его как в гестапо: указательные пальцы ему раздробили дверью, а кисть защемили кормушкой. Алексея спасло только то, что оба оперативника выжили, и давление на него постепенно спало. Но когда менты выяснили его настоящую личность - они взбесились ещё сильнее. Полгода его безрезультатно мучали в тюряге, а потом отправили в институт Сербского на обследование - где ему поставили обширный диагноз: шизофрения, паранойя и мания преследования. Решением суда Протас был направлен на специальное лечение тюремного типа или СПЕЦ - как называли это заведение узники. Там в основном находились диссиденты и самые отмороженные урки, но самое главное, что у пациентов этого дурдома срока не было. Они, как правило, умирали там, а кто выходил - тот был инвалид, как это случилось с Лёшей. Спустя десять лет его отдали на поруки младшей сестре, но через полгода она сняла с себя все обязательства и его упрятали в эту психушку.

В холл вошли два мужика с матрасами и начали укладываться спать возле стола. Спустя пару минут из коридора вышел Боцман, насвистывая «Яблочко».

- О-о, ты туда перебрался, - взглянул он на Рахима, лежащего под кроватью. - Ну-ну, спи там, бедолага.

«Ух-х, кажись, пронесло, - укрылся я одеялом с головой и закрыл глаза. - Карта легла как надо. Ох, и денёк у меня был сумасшедший. Устал. Сил нет глаза открыть. Но надо спать. Утро вечера мудренее». Назойливый треск цикад разбудил меня среди ночи. «Где я?.. В Крыму или Сочи? - подумал я и медленно открыл глаза. - Нет, я не в Сочи, я в дурдоме, в Подмосковье. Ох, и попал я в местечко. Рассчитывал попасть в городской диспансер, а оказался в отстойнике в деревне. Ладно, разберусь как-нибудь с этим - выберусь отсюда. Обратной дороги у меня всё равно нет. Служить я в армии не буду». Развернувшись на спину, я взглянул на потолок сквозь протёртое одеяло. Зарешёченная лампа, висящая надо мной - впала в истерику: одна трубка у неё горела нормально, а другая мигала и трещала как цикада. Стянув с головы одеяло, я приподнялся на локти и огляделся. За окнами ещё темно, но горизонт уже светлеет. Боцман ушёл спать в процедурку на кушетку. Рахим спит под кроватью, закутанный с головой в одеяло. Протас и Коля тоже спят, повернувшись лицом к стенке, а Федя с Андреем говеют, рассматривая что-то на полу. Я взглянул на пол и ничего не увидел, но затем, присмотревшись, я заметил небольшую жабу, сидящую на чёрной плитке.

В отделении был шахматный пол, и Андрей с Федей спорили - на какую плитку полезет жаба. Андрей опустил руку на пол и поманил жабу как собачку, но она не отреагировала. Тогда он достал из-под подушки таблетку и бросил в неё, но не попал. Но жаба очнулась и не спеша поползла под кровать. Она жила в щели в стене и ночью, когда в отделении было тихо - выходила на прогулку и охоту. Также в щели находилась «нычка» со спичками, окурками и другими недозволенными предметами. Футон намеревался туда засунуть пластиковую баночку из-под лосьона, предварительно её сплюснув.



Глава 4. Новая смена

В утренней тишине звонко лязгнул замок, и в отделении началась возня и суматоха: захлопали двери, закряхтели больные и застучали каблучками медсестры. Открыв глаза - я вспомнил, где нахожусь и мне захотелось заснуть навеки, но шум и утренняя суета не давали покоя. В ординаторской забулькал стерилизатор, и зазвенели приборы. Дурдом начал оживать, ухать-охать и стонать. В коридоре кто-то громко гикнул и щёлкнул замок. Стянув с головы одеяло, я приподнялся на локти и посмотрел в коридор. Долговязый санитар открыл кладовку и запустил туда мужиков с матрасами. Сдав постель, мужики вернулись в холл и сели за стол, а Рахим продолжал спать под кроватью. По-видимому, Боцман про него забыл и не предупредил сменщика.

Дверь из свободного отделения открылась, и в холл вошёл маленький, но крепкий санитар. Волосы у него были ярко-рыжие, и внешне он смахивал на конопатого Антошку из мультфильма «Весёлая карусель».

- Паша, ты где?! - крикнул он и запер дверь. - Я к тебе на подмогу!..
- О-о-о, непрошеный гость пожаловал, - проворчал Лёша и повернулся лицом к стенке.
- Юр, я в мавзолее! - открыл Паша изолятор и гаркнул: - Ахтунг-ахтунг!!! Гутен морген, немчура! Ссать хотите?!..
- Я-я-я, - в два голоса ответили больные.
- Гуд-гуд, научились, как правильно отвечать надо, - отошёл Паша от двери. - Так, Адик, ты первый пошёл, а ты Царёк за ним. Фирштейн, фашисты?!
- Я-я-я, - встал Гитлер с кровати.
- Ну, тогда шнеля, Адик! - притопнул он ногой. - В темпе джаза! Гоп-ца-ца!.. Юра, парашу открой, немцы идут.
- Яволь, май фюрер, - усмехнулся рыжий и подошёл к двери.

Павел Семёнович Григоренко служил в армии в Восточной Германии, где нахватался немецких слов. Многие медработники ему подыгрывали, отвечая по-немецки иногда. После демобилизации Паша несколько лет работал в милиции в Чехове, но потом не выдержал и вернулся к родителям в деревню. Работа во внутренних органах и семейная жизнь ему быстро опротивели. На службе он начал превращаться в пьяницу-садиста-мазохиста, а его жена из стройной девушки после родов превратилась в толстую, неряшливую бабу, которой всегда чего-то не хватало. А тёща была настолько похотлива и соблазнительна, что Паша опасался оставаться с ней наедине в доме. Павел с юношеского возраста нравился женщинам и недостатка в этом никогда не испытывал. Он был не глуп, правильно сложён собой и внешне походил на викинга, осевшего на берегах Днепра. Отец его был родом из Канева, и Паша частенько бывал у родственников на Украине. В Германии у него была подружка Хельга, которая даже подумывала выйти за него замуж. Паша был высокий, темно-русый и голубоглазый как настоящий ариец, и немецкая культура ему была по вкусу: особенно пиво и копчёные сосиски, но жить в Германии он не хотел, а Хельга не хотела ехать в варварскую Россию, да и не могла. Такие браки не приветствовались в то время, если не было детей.

- Опаньки, осечка, - сунул Юра ключи в карман. - От вашего сортира у меня ключа нет.
- Айн момент, камрад, - достал Паша связку и бросил её санитару.
- Опля! - поймал он связку и выбрал ключ.

Из изолятора выскочил сгорбленный мужичок с усами как у Гитлера и засеменил в туалет. За ним неторопливо вышел толстый Царь без трусов, но в длинной майке, прикрывающей задницу, а гениталии у него были прикрыты большим трёхслойным пузом. На лице у него сияла глупая улыбка, и он шёл, не спеша - топая, как слон ногами и балансируя руками как канатоходец. Александра Павловича Романова прозвали Царём из-за имени и интеллигентных замашек. Родился и вырос он в академической семье в Москве, но отец его умер молодой, и мама воспитывала его одна. Она так рьяно оберегала сына, что это переросло у неё в болезнь. Она вырастила тепличного ребёнка и не хотела отдавать его другой женщине, да и желающих было не много. Саша не был красавцем и физической силой не блистал. С детства он был пухленький и близорукий мальчик, не отходящий от мамы ни на шаг. Во дворе и школе ему частенько доставалось от мальчишек, и он рос замкнуто-домашним ребёнком. Один раз его попытались женить, но из этого ничего не вышло. Саша был застенчивый и не хотел жениться. С юного возраста он был влюблён в свою маму и мечтал на ней жениться.

В восьмидесятом году с Сашей произошёл несчастный случай, и жизнь его радикально изменилась после этого. Одним майским вечером он возвращался с работы домой, а у проезжающего троллейбуса на повороте слетела штанга и шлёпнула его по голове. Травма у него было незначительная, но последствия были серьёзные и непредсказуемые. Из кандидата технических наук он превратился в деградирующего подростка-онаниста. Как ни старалась его мать, но держать его в доме было невозможно и не безопасно. Он каждую ночь залезал к ней в постель и сексуально домогался. Два года его лечили в столице, а потом отправили в эту клинику пожизненно, но почему он очутился в судебном бараке - никто не знал, наверное, судьба забросила или мест свободных не было. Мать его приезжала в больницу каждый месяц, но видеть она его не могла. В глубине своего деградирующего рассудка Царь помнил её и при встречах начинал плакаться и проситься домой, а перед уходом устраивал истерику. Выдержать такое свидание могла не каждая мать. Она оставляла передачи, которые к нему не доходили - медперсонал их делил между собой. Три раза в день ему давали по сигарете «Дымок» из больничного запаса, и он был доволен жизнью. Иногда конечно медсёстры жалели его и давали что-нибудь невкусное из передач, но это случалось не часто. Зато местной баланды для него не жалели и кормили как хряка на убой. Поэтому Царь распух и стал весить полтора центнера.

- Просыпаемся, архаровцы! - пошёл Паша по коридору, стуча рукой по спинкам кроватей и заглядывая в палаты. - Но с коек не встаём. Кто хочет ссать, поднять руки?!

Все пациенты, лежащие в коридоре и холле, подняли руки и загалдели.

- Вы чё бля, пива обпились, касатики?! - вышел Паша в холл и осмотрелся. - Ну, тогда как всегда, в обратном порядке. После изолятора идёт коридор, а потом палаты. Всем понятно?!
- Мг-г-г, - промычали больные.
- А мы, когда, начальник?! - крикнул кто-то из первой палаты.
- А козырные пойдут в последнюю очередь, - ухмыльнулся Паша и подошёл к дверному проёму. - Фирштейн, рецидивисты?..
- Так невмоготу, срать очень хочется.
- У тебя чё, недержание?! - заглянул он в палату. - Понос?!..
- Да нет, только по пояс, начальник, - усмехнулся зек с гусарскими погонами-наколками на плечах и звёздами на коленях.
- Значит, у тебя дизентерия, гусар! - поставил Паша ему диагноз. - Погоди, я щас звякну в инфекционный барак, за тобой архангелы быстро приедут. Ну как, срачка прошла иль есть ещё позывы?
- Перехотелось, начальник, запор, - проворчал зек.
- Натюрлих?! Так быстро?.. Если в следующий раз захочется, ты подумай, прежде чем спрашивать. Понял, умник?!
- Яволь-яволь, начальник.

В судебном бараке находилось две категории осуждённых пациентов. Первая категория были подсудимые отправленные судом на медэкспертизу - их в бараке было большинство, и к ним медперсонал относился нормально - потому что они не были ещё заключёнными, а вторая - были зеки с общего режима, посланные в клинику на обследование и лечение. К ним медики относились с опаской и старались избавиться как можно быстрее. В свободном отделении зеки не имели права выхода на улицу, а в надзорном - для них выделили первую палату, которая контролировалась санитаром, потому что выходила в холл. В данный момент в палате лежали четыре зека; двое были хронически больны болезнью Паркинсона и ждали отправки в спец интернат, а другие - были матёрые волки, прибывшие в дурдом отдохнуть и зализать раны.

- Очнись, гугенот! - прикрикнул Юра на застывшего над дыркой Гитлера. - О чём задумался?! Ссы давай! Срать после завтрака будешь!..
- Хорошо, - сошёл он с толчка и побрёл на выход.

Гитлер в отделении был «тёмной лошадкой» и никто о нём ничего не знал. У него случилась полная амнезия, он даже не помнил своего имени и кем он был, но блатные ему не верили и говорили, что он «косит», хочет инвалидность получить. Привезли его в больницу грязного и заросшего, менты его поймали в лесу, он там жил несколько месяцев. Во время стрижки санитары для прикола подстригли его под полубокс и сделали усы как у Гитлера, чему он не возражал.

- Царь, а ты не умащивайся там, на унитазе, - поманил Юра его рукой. - Иди сюда. Курить не будешь, у тебя сигарет нет.
- Дай мне закурить, опричник! - возмутился Царь. - Я курить хочу! Мне положено!..
- Так я не курю, ваше величество, - поклонился ему санитар. - Испражняться будете, месье Романов?..
- Нет, не хочу, я курить хочу, - встал он расстроенный с унитаза и подошёл к санитару, стоящему в дверях. - Ну, дай мне, пожалуйста, сигарету. Ну, я тебя очень прошу.
- Ну, ты же знаешь, я не курю, - улыбнулся Юра. - Пробовал, не понравилось...
- Да-а-а-й!!! - затопал Царь ногами и завибрировал телесами.
- А если будешь капризничать, накажу! - припугнул его санитар. - Понял?!..
- Ну, возьми, пожалуйста, у него сигарету, - указал Царь пальцем на Пашу. - Он курит. Ну, я тебя очень прошу, возьми.
- Паша, дай этому чудику сигарету, - усмехнулся Юра. - А то пристал как банный лист...
- Чё-чё?!! - подошёл Паша к туалету и уставился на Царя. - Хвост, завёрнутый в газету, заменяет сигарету! Хвост свой кури, а газета за бидоном. Понял, царская морда?!..
- У меня нет хвоста, - промямлил он.
- Есть-есть, он у тебя спереди вырос, - потрепал Паша его за щёку. - Ты ж у нас не нормальный царёк. Поищи в своих складках под пузом... кручёный поросячий хвост.

Царь обиделся, опустил голову и засопел как маленький мальчик перед истерикой.

- Ну, чё сопишь как паровоз? Пилюль давно не получал?! - пригрозил Паша пальцем и топнул ногой. - Так я щас выдам! А где мой кнут?! Айн-цвайн-драйн!
- Ай, не надо! - взвизгнул Царь и неуклюже потопал в коридор. - Не хочу кнута!..
- То-то, смотри мне, лунатик, кстати, а где мой арапник? - взглянул Паша на свой пост, где лежало длинное полотенце, и краем глаза заметил спящего под койкой чурбана. - О-па-на-а?!! - присел он на корточки и разогнал руками видение. - Чур, меня, чур! Вай-вай-вай. По-моему, у меня начались глюки.
- Гы-гы-гы!!! - заржал Лёша и сел на спинку кровати. - С такой работой скоро с нами загорать будешь...
- Под чем загорать, Лёха? - взглянул на него санитар.
- А под этими блядскими лампами! - вскочил он на койку и ткнул пальцем в потолок. - Выруби их! Нахуя они днём горят?!! Они меня кумарят! Эти лампы врачам надо в жопы всунуть! Хай там горят как факела!..
- Сдались тебе эти лампы, - встал Паша на ноги. - Кто там лежит?!
- Я там лежу! Это моя хата! - забегал Лёша по кровати. - А меня неоном облучают! Эксперименты проводите, да бля-я?!! Светлячком хотите меня сделать?! Не получится! Я не буду светить!..
- Боже мой, как я устал от этого цирка, - присел Паша на лавку и взялся за голову руками. - Светлячки-маньячки. Куда бы свалить?.. Я бы в армию пошёл по второму кругу. Так не возьмут.
- А ты думаешь, я не устал?!! - запрыгал Лёша как сагайдак по койке. - Я в степь хочу! Коня мне и шашку! Гой, да-а-а!..
- А по паху не хочешь, Чапай? - усмехнулся Юра.
- Шо-шо-о? - замер Лёша и выставил вперёд корявые пальцы. - А-а-а, это ты, Юсуф Шакиров, а я тебя как-то не заметил...
- Стареешь, Кощей, к окулисту пора.
- От окулиста и слышу! - огрызнулся он и плюхнулся на спинку кровати. - Слышь, Юсуф, а почему ты до сих пор не женатый? Ты случаем не голубой?..
- Нет, я рыжий, - посмеялся он.
- Это я вижу, не слепой. А ориентации ты, какой?..
- Коммунистической.
- Свят-свят-свят! - перекрестился Лёша. - Антихрист! Шайтан! Ей Богу! И во лбу звезда горит. Кстати, мой дедушка в гражданскую краснопёрых клеймил как скотину. Звёзды им на лбах выжигал. Во-о-о как.
- Ты, наверное, в дедушку пошёл, - заметил Юра.
- Нет, я в бабушку. Она взвод пьяных будёновцев в хлеву спалила - говорила, визжали как свиньи. Хрю-хрю-хрю!..
- Да-а-а, хорошая у тебя была семейка, - подивился санитар. - Добрые люди, нечего сказать.
- Ой-ой-ой, родичей не выбирают, - закинул Лёша ногу на ногу и начал рассуждать: - Твои предки двести лет Русь в хвост и гриву ебли. Целые города сжигали и людей в рабство угоняли. Ну а про зверства я уж молчу. Азиаты в этом деле преуспели. Ты ведь татарин, не так ли, Юсуф?.. Не стыдно тебе за твоих дедушек?..
- Нет не стыдно, это давно было.
- Шо-шо?!! Эта отмазка не катит! Время роли не играет - это было и всё! Поэтому на Руси говорят, што непрошеный гость лучше татарина, ну или хуже. А по мне - одна мать! Все гости одним говном мазаны. Я, например, ни к кому в гости не хожу и на подмогу тоже. Вот так бля!
- Так, Лёха, хватит лекции читать, кто там лежит?! - встал Паша с лавки и подошёл к кровати чурбана. - Не выёбуйся, говори!..
- Чурки! Вонючие чёрные чурки! - затопал он ногами по койке. - В топке их надо спалить или утопить в помойке! Понаехали, бляди поганые! Жить нам не дают, славянам православным!
- Тихо, Лёха, угомонись! - осмотрелся Паша. - Новенькие есть?!
- Я новенький, - приподнялся я на локоть.
- Ну а чё ты молчал?..
- Так я думал вы в курсе, - посмотрел я в непонимании на санитаров.
- А кто под койкой лежит? - спросил Паша.
- Рахим...
- Почему?..
- Он мне уступил место, хочет с земляком рядом спать.
- Ага, знаю я, как здесь уступают, - рассмеялся Паша и взглянул на Протаса. - Лёха, твоя затея?..
- Их надо всех в изоляторе сгноить! - вскочил он и неистово забегал по кровати. - Нахуя их тут держат?! Они же ёбнутые! Закройте их в кладовку! Хай там молятся и ссут!
- Так, Лёха, не выступай, - скривился Паша. - Ты не на танке...
- Я на коньке-горбунке, - прогарцевал он по кровати. - Иго-го-го! Кричит лошадка! Спи Алёшка сладко-сладко!..
- Но без папахи, - подметил Юра.
- Ох, как ты меня заебал своими подъёбками, Юсуф, - перекосился Лёша и сел на спинку кровати. - И шо ты тут делаешь? Хто ты? Зачем ты здесь?.. Иди к себе на слободку и остри там до всырачки.
- Не тебе решать, где мне острить, Кощей, - ухмыльнулся Юра. - Ты сбродом своим руководи и в наши дела не суйся. Понял?..
- Нет, не понял и не пойму! У меня думилка не работает - я болен! Надеюсь доказывать это тебе не надо.
- Кончай базар! - рявкнул Паша и посмотрел на мужиков, сидящих за столом. - Чё с чуркой делать?..
- Я предлагаю его убить и съесть, - с умным видом заявил Лёша. - Сделаем из него люля-кебаб или расчленёнку. Ням-ням-ням. Вкусный барашка.
- Третий здесь явно лишний, - покачал Паша головой. - А свободные койки есть только в изоляторе.
- Ну, так закрой его туда, - посоветовал Юра. - Спокойней будет для всех...
- Ну, наконец-то додумались! - спрыгнул Лёша на пол и подошёл к кровати, где лежали чурбаны. - Давно надо было так сделать. Всех чучмеков в шизо! Хай там совершают намаз!.. Слышь, Юсуф, а ты ведь мусульманин, не так ли?..
- Нет - я атеист!..
- Атеисты - народ плечистый! - встал Лёша в позу культуриста и напряг бицепсы. - Их не заманишь сиськой мясистой! Их не заманишь девственной плевой! Устала правая - дрочи левой!
- Буга-га-га!!! - захлопал Коля в ладоши. - Браво, маэстро! Брависсимо!
- Рад стараться, братва, рад стараться, - раскланялся он на все стороны. - Я ещё могу на бис исполнить...
- Ну и к чему ты это сказал? - взглянул Юра злобно на Протаса.
- Ни к чему, Юсуф, это стихи, современная поэзия. Маяковский написал. Если не веришь, спроси у него сам. Маяк, подтверди.
- А то-о, - покивал Костя головой. - Детская работа.
- А я ещё один прочту, более взрослый, - поднял Лёша руки вверх. - А мне хочется! Хочется! Хочется! К голой жопе прижаться щекой! Я люблю - когда женщина мочится! Я люблю - когда пахнет мочой!.. Ну как, Юсуф, нравится?
- Маразм крепчал, - покачал Юра головой.
- Так, заканчиваем самодеятельность, - подошёл Паша к посту и взял полотенце. - Начинаются тяжёлые будни дурдома. Надо поднимать чебурека. Пускай пока посидит на лавке, а к вечеру что-нибудь придумаем.
- Ты здесь фюрер, тебе видней, - согласился Юра.
- А он не сможет сидеть на лавке, - запрыгнул Лёша на свою койку. - Могу поспорить. Забьём, Юсуф, на пачку сигарет?..
- Я не курю...
- Ну, давай на червонец поспорим, - сел он на спинку. - Или на четвертак.
- У тебя таких денег нет.
- Ошибаешься, есть. Маяк со мной в доле.
- Я в спорах не участвую, - насупился Юра.
- Ах, ну да, ты ж у нас правоверный-атеист, - усмехнулся Лёша. - Не пьёшь, не куришь и не споришь. А сколько раз в день ты молишься, Юсуф?
- Ой, отстань от меня, Бессмертный! Достал уже! Сил нет!..

Юсуф Харисович Шакиров родился и вырос в семье верующих татар. С раннего детства отец приучал его к Исламу, но сильно палку не перегибал и не наезжал на сына по поводу соблюдения религиозных законов. Харис понимал, что, живя в обществе, где религия под запретом, его сыну не светит ничего, поэтому он дал ему возможность самоопределиться. До армии Юсуф рос как все дети, но отличия у него всё же были. В его семье никогда не пили, не курили и не ругались матом. Родители его жили скромно, но дружно и «мусор» из избы не выносили. Коммунистические праздники в его доме никогда не праздновались, а религиозные - проходили тихо и скромно, без драк. Всё это отпечаталось на Юсуфе, и он был спокойный уравновешенный мальчик. В юности он, как и все попробовал табак и алкоголь, но сразу же от этих наркотиков отказался. А в армии он стал верующим и начал регулярно молиться. В жизни и работе Юсуф не афишировал свою веру и национальность, поэтому всегда представлялся Юрой.

- Религия - это опиум для народа, - прицыкнул Лёша. - Это ваш картавый сказал. Он, небось, у тебя дома на самом видном месте висит вместо иконы. Хотя у вас запрещены образы, не так ли, Юсуф?..
- Ох, ты и нудный, Кощей! - скривился Юра. - Ты мёртвого из могилы достанешь...
- Моя милая в гробу, я достану и ебу! - запел Лёша частушки и задёргал конечностями. - Нравится - не нравится! Спи моя красавица!
- И дурной вдобавок ко всему, - покачал Юра головой.
- Благо, шо ты у нас умный, Юсуф. Инш Алла!
- А где мой шанхайский леопёрд?! - посмотрел Паша по сторонам и пощёлкал двумя пальцами. - Лео, ты где?! Ко мне! Живо!..

Из коридора выскочил даун-альбинос и встал перед санитаром навытяжку. Кожа у него была в пигментных пятнах, и он постоянно дёргался и моргал.

- Я тута! - приложил даун руку к уху.
- Эх, Лёва-Лёва, ну сколько раз я тебя учил, - поправил Паша его руку. - Ханд э хох!.. И так держать.
- Есть! - оскалился он, сверкнув жёлтыми редкими зубками. - Чо прикажете, убирать?
- Убирать после завтрака будешь, смочи мой кнут хорошенько, - передал санитар ему полотенце. - И узел покрепче завяжи, понял?
- Угу, - схватил даун полотенце и побежал в туалет.
- Юр, открой ему воду, - попросил Паша. - Вентиль у тебя на связке.
- Сделаю, - зашёл тот в туалет и открыл кран.
- Эй, баран, а ну вылазь оттуда! - заглянул Паша под койку. - Кому сказал?!..
- Он сам не вылезет, но я могу помочь, - присел Лёша на корточки и начал пинать Рахима ногой. - Вставай тварь! Подъём!
- Лёха, прекращай! - оттащил его Паша от койки. - Не трогай его. Забьёшь, а мне потом отвечать. Иди на место.
- У меня нет места, - огрызнулся он и сел на лавку, закинув ногу на ногу. - Я не собака...
- Юр, давай из-под него матрас вытащим, - присел Паша на корточки.
- Давай, - подошёл Юра и взялся за матрас.

Санитары резко вырвали из-под Рахима матрас, и он выкатился из-под кровати как полено.

- Вставай, чурка! - пнул Паша его ногой. - Неси бельё в кладовку! Быстро!

Рахим собрал с пола бельё и, прикрывая голову одеялом, поспешил в кладовку. Паша взял у Юры ключи и пошёл в коридор. Открыв кладовку, он запустил туда Рахима.

- Оставь одеяло там, - попытался Паша сорвать с чурбана одеяло, когда тот вышел в коридор.
- Ёх-ёх-ёх! - вцепился Рахим в одеяло и упал на пол.
- Ну ты чё, озверел, баран?! - вырвал санитар у него одеяло и забросил его в кладовку. - Пшёл вот отсюда! Бегом!

Рахим вскочил с пола и побежал в холл. В это время я стоял спиной к коридору и его не видел и не ожидал, что он бросится на меня. Но инстинктивно я почувствовал, что сзади на меня что-то надвигается и пригнулся. Рахим упал мне на плечо и свалился на пол, но в падении он схватил меня за руку и укусил туда, где были наложены швы. Инстинктивно я ударил его два раза в лицо и, потеряв равновесие, завалился на него. Юра отреагировал как десантник: прыгнул на меня, одной рукой закрутил мою руку за спину, а другой - взял шею в «замок».

- Не рыпайся, салага, - прорычал он мне на ухо. - Шею скручу...
- Я никого трогать не буду, - поднял я левую руку. - Отвечаю за свои слова...
- Ну, смотри, - отпустил меня Юра. - Ложись на койку.
- Якши, - встал я с Рахима и лёг на кровать.
- Чё случилось, Юрчик?! - крикнул Паша и запер кладовку.
- Да обычная кутерьма, - развернулся Юра и пошёл в коридор. - Потасовка...

В это время Протас прыгнул с койки на стол, а потом на Рахима, и начал топтать его ногами, пытаясь попасть пяткой в глаз.

- Ах, ты тварь! - прыгал он на орущем чурбане. - Замочу! Затопчу! Покалечу!
- Эй, Кощей, не тронь его! - развернулся Юра и приготовился к прыжку. - Отойди от него, а то щас получишь...
- Шо получу?! - оскалился Лёша и отошёл от Рахима. - Конфетку?! Кто похвалит меня лучше всех! - запел он. - Тот получит сладкую конфету!..
- Что тут творится?! - вышла в холл молодая симпатичная медсестра. - Опять Протасов?
- Он самый, Татьяна Петровна, он самый, - промурлыкал Лёша и осмотрел её с ног до головы. - Вы сегодня хорошо выглядите. Сексуально.
- Павел, что здесь происходит?! - покраснела она. - Наведите в холле порядок!
- А чё-чё?! - выскочил он из-за её спины. - Я был в кладовке. Юр, а чё тут стряслось?
- Да этот придурок прыгнул на этого, - указал Юра на Рахима, а потом на меня. - Ну а этот ударил его пару раз, а Лёха уж потом подбежал...
- Всё понятно, - покивала Таня головой и взглянула на меня. - Как ваша фамилия?
- Басов, - ответил я.
- Вы новенький?
- Он старенький! - крикнул Лёша. - Постарел за ночь!..
- Прекратите паясничать, Протасов, - нахмурилась медсестра.
- Да, я новенький... вчера прибыл.
- Почему дерётесь, Басов? - спросила она.
- Я не дрался, я защищался. Он на меня сзади прыгнул и укусил за руку, - показал я повязку с проступившей кровью. - Што мне оставалось делать?..
- Всё что угодно, но руки не распускать, - заявила Таня. - О случившемся будет доложено вашему врачу. Вам ясно?..
- Ясно, - кивнул я головой. - В следующий раз постараюсь руки не распускать.
- Да уж, постарайтесь, это в ваших интересах.
- Распускай другие конечности! - посоветовал Лёша. - Можно членом чурку по лбу бить. Бум-бум-бум! За это ничего не будет.
- Не юродствуйте, Протасов, идите к себе на кровать, - покачала Таня головой. - Павел, наведите порядок в отделении. Пускай все больные лягут по местам.
- Яволь, - кивнул он головой, - щас всё сделаю.
- А я не больной, я притворяюсь, - запрыгнул Лёша на лавку и сел на корточки. - Можно я уйду отсюда?.. Здесь плохо пахнет.
- Не устраивайте клоунаду, Протасов, - пошла медсестра в коридор. - О вашем поведении тоже будет доложено главврачу.
- Ой-ой-ой, а мне насрать на всех врачей с высокой горки! - спрыгнул он с лавки и запрыгал по полу как лягушка. - Ква-ква! Я лягушка, я квакушка, я неведома зверушка. Ква-ква! Передавайте Юрию Николаевичу от меня ква-ква с жидким поносом!
- Боже, и откуда такие люди берутся?! - затрясла Таня руками и вошла в процедурную комнату.
- Из народа, Танюша, из народа, - усмехнулся Лёша и поскакал к лежащему на полу чурбану.
- Водопьянов, а вы что здесь делаете?! - вскрикнула медсестра. - Почему вы здесь?!!
- Я воду пью, - поставил Федя кружку на бидон. - Вы выскосили и меня не саметили, а я сдесь в углу стоял... правда-правда.
- Что-то я вас здесь не припомню, - открыла Таня калитку и вошла ординаторскую. - Сейчас же выйдите отсюда! Идите к себе на кровать!
- Конесно-конесно, - улыбнулся Федя и выскочил в коридор.

Когда медсестра выбежала в холл, Футон незаметно проник в ординаторскую. Там он запрыгнул на шкаф и вытащил из резинки трусов загнутый гвоздик и скрепку. Поковырявшись отмычкой в замке, Федя понял, что замок плёвый и сделать его можно за несколько минут. Услышав, что медсестра возвращается, он спрыгнул со шкафа и встал в углу возле бидона с водой. А концерт этот Лёша устроил по его заявке, потому что тоже хотел выпить спирта с Футоном.

- Ну шо, ещё не обосрался? - понюхал Лёша воздух над чурбаном и зашевелил корявыми пальцами. - Я тебе щас жопу на немецкий крест порву.
- А-а-а!!! - заорал Рахим.
- Бе-е-е!!! - заблеял Лёша.
- Так, Лёха, успокойся, прекращай его пугать, - подошёл Паша к Рахиму. - Я его в изолятор закрою, чтобы он тебе глаза не мозолил...
- Правильно, давно пора, и этого урода туда тоже закрой, - попрыгал он к койке, где лежал привязанный чурбан. - Всё молишься своему Аллаху?.. Он здесь тебе не поможет. Шайтану молись! Он здесь балом правит! Га-га-га!!!
- Аллах Акбар! Аллах Акбар! - запричитал парнишка.
- Воистину Акбар! Великий Акбар! - вскочил Лёша и запрыгал как кенгуру. - Аллилуйя-аллилуйя, бог послал кусочек хуя! И-и-я!!!
- Лёха, ну успокойся ты, ляг на койку! - подошёл Паша к нему и прошептал на ухо: - Таня сегодня не в духе. У неё муж в очередном запое...
- Ладно-ладно, умолкаю, ложусь, - заскочил он на кровать и посмотрел на Юру. - Буду думку думать о татарах и прочих тюркских племенах...
- Дурень думкой богатеет, - подметил Юра.
- Ничего-ничего, Юсуф Шакиров, я тебя выведу на чистую воду, - пригрозил ему Лёша. - О-о, а шо это у тебя в руках?..
- Чётки.
- А зачем они тебе, если ты атеист? - прищурился он.
- Мне в руках надо что-то крутить, - щёлкнул Юра чётками и сунул их в карман. - Привычка.
- Шо дурная голова рукам покоя не даёт? Или ты суры втихаря читаешь?
- Ничего я не читаю! Отстань от меня, Кощей. Не верующий я! Понял?!
- Тогда ответь мне на такой вопрос, из какой обезьяны произошли татары?..
- У нас обезьян в роду не было.
- А как же теория эволюции, Дарвин?.. Если ты в теорию не веришь, то ты не атеист, а оборотень! Вот так, Шакиров!
- В теорию я верю, но в обезьян не верю, - усмехнулся Юра.
- Как это так?! Не-не-не, ты мне мозги не пудри. Там верю, а там не верю. Такого не бывает. Если ты атеист - то твои предки по любому были гамадрилы.
- Ага, а твои гориллы.
- Ну, я ж не атеист.



Глава 5. Завтрак

Дверь из свободного отделения открылась и два молодых парня в пижамах занесли бачки с едой и посуду. За ними вошёл толстый краснощёкий санитар в кухонном чепчике и с двумя чайниками в руках. Пациенты, лежащие в холле, начали рассаживаться на лавки. За обеденным столом была своя иерархия: на одной лавке сидели Протас, Коля и Андрей, а на другой - Маяковский, Футон и два мужика, которые спали на полу. Стол и лавки были сделаны из добротной древесины и соединены между собой массивной станиной. Углы на лавках и столе толи были срезаны и закруглены при изготовлении, толи - отшлифованы временем и больными.

- Эй, Нура, ходи сюда, - помахал Андрей рукой. - Завтракать будем...
- Иду, - встал я с кровати и сел рядом с ним. - А как тут хавка?
- Отвратная, но жрать что-то надо. У нас в части ещё хуже кормили.
- Слышь, Андрюха, а за Рахима мне что-нибудь будет?
- Конечно, будет. Таня телегу напишет в журнал.
- И што потом?..
- Потом накажут - серой вмажут, - улыбнулся Андрей. - Я думаю в одну точку. Коль, как ты думаешь, в одну?..
- Конечно, в одну, нарушение плёвое.
- А могут не наказать, если нарушение плёвое? - спросил я.
- Таких случаев я не припомню, - задумался Коля. - Лёха, как ты думаешь, вмажут его или нет?..
- Сто пудов вмажут. Для профилактики, шоб неповадно было. Не ссы, зёма, здесь все серу пробовали. Кроме этих двух дебилов, - взглянул он злобно на мужиков. - Уроды, когда вас переведут отсюда?!.. Вы мне уже снитесь.

Мужики пожали плечами и опустили головы.

- Эй, Педро, где наши вёсла?! - подёргал Лёша за халат толстого санитара. - Хватит гав ловить. Раздавай ложки!
- Погоди, я посчитать вас должен, - отошёл он от стола.
- У тебя шо, с арифметикой плохо? Дважды два четыре. Четырежды два восемь. Восемь нас, восемь!
- Да-а, восемь, - согласился санитар и начал раздавать ложки.
- А чем ты нас сегодня будешь потчевать, Педро? - поинтересовался Лёша. - Опять пшено?..
- Пшёнка, - усмехнулся он и обратился к работникам: - Накрывайте.

Баландёры быстро раскидали кашу и поставили миски перед пациентами. Я съел две ложки пресной каши и отодвинул от себя миску.

- Ох, и мамалыга, - проворчал я. - Хоть бы сдобрили и посолили...
- Ложку держи при себе, - посоветовал Андрей.
- Зачем? - вытянул я ложку из каши.
- Санитары вёсла считают, если не досчитаются, будет шмон...
- Почему? - удивился я.
- А потому что я из этой ложки за день заточку сделаю, - согнул Коля пальцами свою ложку. - Будет резать как бритва. Секир башка можно делать.
- Эй, Педро, хлеб и масло давай, - поторапливал его Лёша. - Не тяни кота за хвост. Мы вчерашний завтрак жрать не будем. Отдай его свиньям. И вообще пора объявлять голодовку. Достали вы меня своей баландой. Каждый день одно и то же: каша, суп, солянка.
- Это сегодняшний завтрак, а не вчерашний, - поставил санитар на стол тарелку с хлебом и маслом. - Вчера была пшеничная каша.
- Ой, какая разница, Педро?! Пшено, пшеница, одна мать! Ты бы лучше масло перестал менять.
- А я ничего не меняю...
- Я такого белого масла никогда не видел, - размазывал Лёша масло на хлеб. - Похоже на смалец или растительный жир. Оттого ты такой толстый и румяный.
- От чего?! - удивился санитар.
- От нашего масла! У тебя щёки из-за спины видны и сиськи как у бабы свисают. Лифчик одень, дон Педро!
- Ничего у меня не свисает, - посмотрел он на свою грудь и начал разливать чай в кружки. - Пей чай, Кощей, поправляйся. Благо, что у тебя ничего не свисает.
- От этой бодяги не поправишься, а сдохнешь быстрей, - попробовал Лёша чай и скорчился. - Сколько ложек брома ты туда налил?.. две или три?
- Я ничего туда не наливал. Чай и еду я получаю на кухне, и ты это знаешь.

Чай был мутный и не сладкий, а масло напоминало маргарин, но все за столом ели масло и пили чай. Каша была слипшаяся и безвкусная, но Футон свою порцию съел, а два мужика попросили добавку. Остальные пациенты за столом не притронулись к каше. Паша отвязал чурбана от кровати и подал ему миску. Оголодавший паренёк быстро всё съел и попросил добавки. Баландёр бросил ему черпак каши. Как он позавтракал, Паша вывел его в туалет, а потом пристегнул обратно к койке. Краснощёкий санитар собрал в поднос все ложки и дважды их тщательно пересчитал. После этого он дал команду работникам выносить посуду. Когда баландёры ушли, Паша открыл туалет, и в холле началось движение, которое продолжалось около получаса. Всё это время я лежал на кровати и морально подготавливал себя к уколу. В глубине души, мечтая, что меня пожалеют и не назначат серу. Боль я научился терпеть с детства, но незнание, какая боль меня ожидает, не давало мне покоя.

- Ну, как тебе завтрак? - подошёл Андрей ко мне и присел на койку.
- Рыгачка, - сунул я два пальца в рот и облокотился об спинку. - Кишки урчат как мартовские кошки.
- Это от чая с бромом. Меня неделю тошнило, пока не привык...
- Слышь, Андрюха, а у тебя курить есть?
- Да-а, есть, - показал он небольшой окурок. - Я как раз хотел пригласить тебя покурить. С табаком у нас туго, братка. Где разжиться, не знаю?..
- При поступлении мне медсестра сказала, что у вас есть магазин.
- Он-то есть, но бабла у нас нет, - усмехнулся Андрей. - Голяк конкретный...
- У меня есть пятёрка.
- А чё ж ты молчал, Нура?! - подскочил он на кровати. - Вот ты гонишь!
- Дык-дык, - забуксовал я. - Я же не знал, шо у вас с этим напряг.
- Ладно-ладно, проехали, - посмотрел Андрей по сторонам. - Так, где Коля? Он нам в этом деле поможет. Надеюсь, ты с нами поделишься, братка?..
- О чём базар, Андрюха? Я же не крыса. Вместе курить будем. Я на все деньги сигарет куплю.
- Класс! Пойдём в парашу, поговорим с Колей. Только ты сильно не афишируй, что у тебя есть капуста, а то нахлебники сразу сбегутся.
- Якши, - встал я с кровати.

Последними в туалет шли зеки и пациенты из холла. После этого туда из больных никто не входил, кроме Упыря и Царя, которым Протас делал поблажки и разрешал курить. Был в надзорке ещё один мужик, который не признавал никого и ходил в туалет, когда ему вздумается. Он был шизофреник и постоянно лежал во второй палате. На вид ему было сорок пять лет, и выглядел он очень сурово: квадратный, кряжистый и сутулый, с глубоко посаженными глазами и свисающим лбом как у буйвола. Лёша прозвал его Потрошитель - потому что он свою жену расчленил и засолил в бочке с соленьями. Правда это или нет - никто из пациентов не знал, но Потрошителя побаивался весь медперсонал. Он был бывшим боксёром и однажды устроил побоище в бараке. С одного удара он послал Боцмана в глубокий нокаут и отрубил двух хилых санитаров, которые прибежали из свободного отделения. Потом он взял медбрата в заложники и забаррикадировался в ординаторской на «слободке». В барак сразу же слетелись главные врачи и дебелые санитары. Несколько часов они вели с ним переговоры и договорились на обоюдно выгодных условиях, но голоперидолом его всё-таки вмазали и закрыли на неделю в изолятор.

Протас Потрошителю не верил и говорил, что он «косит», никакой шизофрении у него нет, и не было. Жену свою он убил случайно, а потом решил «косить на дурку», чтобы скостить срок. Благо, что Потрошитель не курил, так бы он навёл в туалете свои порядки. Разговаривал он со всеми резко и дерзко, а порой в полу приказном тоне. Если ему приспичило по большой нужде - то он просто заходил в туалет и предлагал всем выйти, и даже Лёша уходил из своего насиженного угла. У Протаса в туалете в тёмном углу был «рабочий кабинет», где он отдыхал и планировал свои делишки. Этот угол не просматривался санитаром в дверное окошко. Только там Лёша чувствовал себя не под надзором и мог расслабиться.

В туалете было накурено и лучшие места были заняты. Два зека сидели на корточках в «кабинете» с Лёшей и гоняли по кругу сигарету. Футон сидел в углу напротив унитаза, покуривая «козью ножку», возле него стоял Маяковский и выпускал дым в отдушину. Коля опёрся задницей об рукомойник и что-то рассказывал про зону удивлённому Упырю, стоящему на толчке для роста.

- Дай прикурю, - подошёл Андрей к Коле вплотную.
- Держи, - протянул он сигарету.
- У меня хорошая новость, - прошептал Андрей. - У Нуры есть пять рублей.
- Внатуре? - удивился Коля и взглянул на меня.
- Ага, - кивнул я головой. - Я на все бабки хочу сигарет купить. Вместе курить будем...
- Конечно, купим, братан, - обнял он меня за плечо. - А какие сигареты ты хочешь купить?
- Ну, наверное, болгарские с фильтром.
- Болгарские? - скривился Коля. - На твоём месте я бы Примы купил. Тебе тут не один месяц торчать и нам тоже...
- Да-а, а над этим я не подумал, - призадумался я. - Примы больше будет.
- Ну вот и подумай, братан, - передал Коля Упырю окурок и подошёл к двери. - А я пойду кореша своего кликну, организую это дело, - открыл он дверь и вышел в холл, из которого донёсся приближающийся топот.
- О-о, Царя ведут, - усмехнулся Андрей и передал мне сигарету. - Сегодня в нашем клубе будут танцы. Все будут модные как иностранцы.

Санитар открыл дверь и втолкнул вовнутрь испуганного Царя. Он очень боялся Протаса, зеков и солдат.

- Шнель на свой трон, видишь, он не занят, - указал Паша рукой на пустующий унитаз. - Никто там не сидит, и бить тебя не будут, не бойся...
- Правда? - поморщился Царь и засунул себе в рот сигарету. - А прикурить?..
- Иди, садись, я дам тебе прикурить, - провёл Паша его к унитазу и щёлкнул зажигалкой. - Смотри, не буянь здесь и веди себя прилично. Писульку не трогай рукой, а то сразу по морде получишь. Фирштейн?..
- Я-я, - уселся Царь на унитаз и запыхтел сигаретой.
- Пацаны, не обижайте его почём зря, - попросил нас санитар и вышел из туалета.

За пару минут Царь выкурил сигарету и начал поглядывать по сторонам. Он научился так быстро курить в больнице. Многие пациенты забирали у него сигареты. Поэтому он быстро выкуривал выданную медсестрой сигарету, а потом начинал попрошайничать и докуривал окурки вальяжно, никуда не спеша.

В туалет вошёл улыбчивый Коля и подошёл к нам.

- Всё чики-чики, братва! - раскрыл он пальцы веером. - Медсестра до обеда зайдёт и будет у нас курёха.
- Нищтяк! - обрадовался Андрей. - Хоть с этим подфартило...
- Упырь, а где моя сигарета? - взглянул Коля на него.
- Вот она, - спрыгнул он с толчка и взял с рукомойника окурок. - Она потухла...
- А когда медсестра сигареты принесёт? - поинтересовался я.
- Я думаю через три-четыре дня, - взял Коля у Упыря сигарету и прикурил от моего окурка.
- Ох, как долго ждать, - расстроился я. - А занять пачку у кого-нибудь можно?..
- Может и можно, - раскурил Коля окурок. - А ты надумал, какие сигареты будем брать?
- Я думаю, ты прав, надо брать Приму, - затянулся я и передал Андрею сигарету. - Их хватит надолго.
- Ай, молодца! - похлопал Коля меня по плечу. - Башка у тебя варит, братан! Значит так, одну пачку надо будет гонцу дать и пятьдесят копеек медсестре отстегнуть.
- Так и сделаем, - согласился я.
- Почём у нас Прима, братва? - спросил Коля. - Четырнадцать копеек?..
- По-моему, да, - кивнул Андрей головой.
- Ого, не хило! - подивился Коля. - Тридцать две пачки выходит. Нам этого на месяц хватит, а с фильтром выкурили бы за неделю.
- В насем магасине исё десевле есть! - вынырнул Федя в нашем кругу. - Север насываются. Я бы их посоветовал всять.
- Сгинь, нечисть! - замахнулся рукой Коля и наложил на него крест.
- Ай-ай-ай! - оскалился Федя и спрятался под раковину. - Я совет даю толковый! Север надо брать! Они десевле!
- Не подмазывайся, Футончик, - затянулся Коля и выпустил дым под раковину. - Нас и так много. Сам кури свой Север вонючий. Знаю я эти сигареты. Четыре года курил.
- Дай покурю, - тронул Царь Колю за руку.
- Ась?! - развернулся он и уставился на него. - Тебе чего, батюшка?..
- Дай докурю, - застенчиво улыбнулся Царь.
- А танцевать бум? - склонился Коля и слегка боднул его лбом в лоб. - Бум?..
- Не-е-е, - покачал он головой.
- Как это не-е-е?! - удивился Коля и щёлкнул пальцем его по лбу.
- Ай! - подскочил Царь на унитазе. - Бум-бум-бум!
- Правильно. Бум-бум. Сигарету надо заслужить, - подразнил его Коля окурком. - Танцуй чунга-чанга без трусов. Ой, нет, буги-вуги до Калуги. И чтобы всё как положено: с песней и пляской. Понял?..
- Угу, - встал Царь с унитаза, завибрировал телесами и завыл: - От Москвы и до Калуги все танцуют буги-вуги! - затанцевал он твист. - Буги-вуги! Буги-вуги! Без трусов!
- Брависсимо, Царёк! Держи, заслужил, - отдал Коля ему окурок. - Ладно, пойду я с Лёхой перетру насчёт сигарет. Может получиться занять пачку.

Коля подошёл к компании и присел на корточки. Докурив с Андреем окурок, мы вышли в холл и разошлись по койкам. Я лёг на спину и уставился в потолок, думая о предстоящей пытке. В холле установились тишина, и пациенты начали впадать в спячку. Через некоторое время я тоже уснул и проснулся к полудню от щёлканья замка в двери. В отделение вошла молодая высокая медсестра. Коля встал с койки, подошёл к ней и указал рукой на меня.

- Здравствуй, меня зовут Галя, - подошла медсестра ко мне и достала из кармана блокнот. - Это ты хочешь сигареты купить?
- Да-да, - сел я на кровать. - У меня в описи есть пять рублей.
- Хорошо, я посмотрю. Как тебя зовут?
- Борис Басов.
- А отчество?
- Алексеевич.
- Хорошо, - записал она мои данные. - А какие сигареты ты хочешь купить?
- Мне сказали, что у вас есть Прима в магазине.
- Прима есть всегда.
- Ну, вот и хорошо. А вы курите, Галя?
- Да, курю, но только с фильтром.
- А у вас в магазине есть с фильтром?
- Да, есть, Ява.
- Вот купите себе пачку Явы, а на остальные деньги - Примы, пожалуйста. Ладно?
- Хорошо, я так и сделаю, - улыбнулась Галя и пошла на выход. - Сигареты принесу в следующую смену.
- Спасибо большое, - поблагодарил её я и поднял большой палец вверх.

Увидев мой жест, Коля потёр ладони и получил от Протаса пачку «Примы» в займы. Спрятав сигареты под подушку, он позвал Андрея и меня.

- Присаживайтесь, бродяги, - пригласил он нас на кровать. - Будем думать, как жить дальше будем...
- Дружно и хорошо, - усмехнулся Андрей и облокотился об спинку.
- Я у Протаса пачку Примы занял, - приподнял Коля подушку. - Отдадим на десять сигарет больше, когда получим наши. Я надеюсь, ты не возражаешь, братан? - взглянул он на меня.
- Нет, конечно. Я его и так хотел подогреть. Мы же земляки.
- Ну, значит, с Протасом рассчитаемся, - задумался Коля. - Надо эту пачку растянуть на три-четыре дня. Так, нас четверо.
- А кто четвёртый? - удивился Андрей.
- Упырь...
- Так он же не курит, - нахмурился Андрей.
- Как не курит?! - ухмыльнулся Коля. - Курит. По крайней мере, сегодня курил.
- Не в затяжку?..
- Ну, это его дело как курить, Андрей. Короче, он курит и он с нами. Я думаю каждому по пять сигарет дать, чтоб потом за мной не бегали. Ну чё, вы согласны?..
- Ну да, - согласился я.
- И я тоже, - изменился Андрей в лице.
- На том и порешили, - вытащил Коля из-под подушки пачку и дал нам по пять сигарет.

После обеда мы остались в туалете наедине с Андреем.

- Слы, Нура, тебе не кажется, что нас наебали?
- Ты о сигаретах?
- Ну да. Упырь ведь не курит, а балуется...
- Как балуется? - пожал я плечами. - Я вообще не видел, как он курит.
- Он здесь курить начал, - затянулся Андрей и передал мне сигарету. - Для того чтобы с нами на толчке сидеть. Он курить не умеет и курит не в затяжку. Пыхнет пару раз и стоит как истукан. Понаблюдай за ним в туалете.
- Если это так - то Коля гонит. На хер нам такой нахлебник нужен?.. Я с ним делиться не буду.
- Так, Нура, так, вот посмотришь. Он просто держит сигарету в руке, шнырь поганый. Если бы, не Коля он бы лежал в изоляторе, петух опущенный. Я вообще не понимаю, зачем он его пригрел.
- В таком случае остальные сигареты я на троих поделю, - затянулся я.
- Честно сказать, я от Коли такого косяка не ожидал, - плюнул Андрей в дырку. - Не по понятиям это. Получается, он на нас наживается.
- Та не парься, Андрюха, ну так бы было у нас на несколько сигарет больше. Ну и ладно...
- Да дело не в количестве, Нура. Хотя он получил в два раза больше. Десять сигарет. Не-не, мне эта хуйня не нравится. Придётся мне с ним поговорить. Тридцать пачек мы так точно делить не будем.
- Это точно, - согласился я. - На четверых не делятся, а на троих в самый раз.
- Ладно, поговорим об этом, когда сигареты принесут. А ты посмотри за Упырём. Это прикол как он курит. Пыхтит как первоклассник, а если затянется - кашляет и синеет.

В отделении наступил «тихий час» и пациенты начали засыпать. Я долго ворочался с боку на бок, но потом тоже заснул. Ужин был съедобный, и я всё съел. После ужина я пошёл в туалет покурить и увидел, как Упырь курит. Курить ему явно не хотелось, но Коля навязывал ему сигарету. А Упырь курнёт пару раз и окурок в руке «морозит», пока Коля обратно не попросит отдать.

Вечером в ординаторской забулькал стерилизатор, и медсестра начала выкрикивать фамилии пациентов. Я лежал на кровати как на иголках и молился, чтобы меня не позвали, но, увы, Таня выкрикнула мою фамилию.

- Добрый вечер, - вошёл я в процедурную комнату.
- Добрый, - взглянула она на меня и подогнала раствор в шприце. - Проходи, ложись на кушетку, оголяй ягодицу.
- А што вы мне будете колоть? - подошёл я к кушетке.
- Сульфазин...
- А што это? - прилёг я на кушетку.
- Успокоительное, - стянула Таня с меня трусы. - В какую половинку колоть?..
- В левую...
- Хорошо! - хлопнула она меня рукою по левой ягодице. - Не вставай, - взяла она другой шприц, хлопнула меня в то же место и потёрла ваткой. - Всё. Можешь идти.
- А второй укол тоже сульфазин? - натянул я трусы и встал с кушетки.
- Нет, аминазин.
- А он для чего?..
- Чтобы ты спал лучше.
- Понятно, - побрёл я на выход.
- Басов, подожди, прими таблетки, - остановила меня медсестра. - Вот твоя чашечка. Три раза в день будешь принимать...
- А они для чего? - подошёл я к столику, где стояла двух ярусная подставка с пластиковыми чашечками, на которых были наклеены бумажки с фамилиями пациентов.
- Много ты вопросов задаёшь, Басов.
- Я хочу знать, что мне дают, - посмотрел я в чашечку, где лежали две таблетки.
- Транквилизаторы.
- Понятно, - взял я чашечку и закинул пилюли под язык.
- На вот воду, запей, - подала Таня чашечку с водой.
- Спасибо, - выпил я залпом воду и пошёл на выход.

В коридоре меня ждал Андрей.

- Ну как, Нура, вмазали? - спросил он.
- Да-а-а, - сплюнул я таблетки в кулак. - Куда бы их сплавить?..
- Дай мне, - протянул Андрей руку и взял таблетки. - Пошли, покажу тебе одно безотказное место, - увлёк он меня в конец коридора. - У нас есть один тип, который всё жрёт, а колёса обожает.
- Внатуре? - усмехнулся я.
- Ну-у, щас посмотришь, вот он, - остановился Андрей возле последней койки, где лежал пузатый парень с тройным подбородком и деформированной трёх угольной головой.
- Ох, и рожа, - ужаснулся я. - Я упала с самосвала - тормозила головой.
- Эй, Кашалот, открой рот, - показал Андрей ему таблетку. - Я тебе монпансье принёс.

Парень обрадовался и широко раскрыл беззубый рот.

- Опля, - вкинул Андрей туда таблетки. - Вот так надо делать. Понял?
- Круто, - подивился я.
- Но руками его лучше не трогать...
- Почему?
- К местным прокажённым лучше вообще не прикасаться. Заразу можно подцепить. Кашалот всех тараканов в отделении съел. Стрёмно.
- Чё серьёзно? - не поверил я.
- Ну да. Сам увидишь, как он за ними охотится. Зверобой, бля.
- Он так и жабу может схавать.
- Не-е, нашу Жучку мы в обиду не дадим, - усмехнулся Андрей. - Кстати, ты понаблюдал за Упырём?
- Да-а, курить он не может, а Коля ему спецом окурок передаёт.
- Хочешь, я скажу Коле, что ты сигареты так делить не будешь?.. Ну и объясню почему.
- Давай не будем спешить, Андрюха. Как придут сигареты, так и скажем, а то он ещё научит Упыря курить. После ужина Упырь пыхнул пять раз, а остальное всё Коля скурил.
- Я вообще никогда не видел, чтобы Упырь целую сигарету курил. И гонцу мы пачку сигарет давать не будем.
- Почему?
- Потому что за такую услугу столько не дают, - причмокнул Андрей. - Пять сигарет можно дать, ну или десяток, но не пачку. Коля хочет и это себе заныкать. Ох, как меня подрывает с ним поговорить.
- Не гони лошадей, Андрюха. Скажем, когда получим сигареты. А щас делаем вид, што всё в ажуре.
- Ладно, посмотрим, - покивал он головой.

Вернувшись в холл, я лёг на кровать и начал думать о предстоящей боли и откуда её ждать. «Почему никто толком не может описать боль под серой? - задумался я. - Откуда она приходит и куда уходит? Какая она, острая или ноющая? Что вызывает её? И как её победить?.. Протаса сера не берёт, привык, адаптировался. Значит, можно с ней бороться». С такими мыслями я повернулся на бок, натянул одеяло на голову и заснул.



Глава 6. Сульфазин

Проснулся я после полуночи от желания сходить в туалет. Сера ещё не начала работать, но температура слегка поднялась и место укола затвердело. Терпеть больше было невозможно, и я перевернулся на другой бок и сел на койку. Паша сидел на посту и читал газету. Взглянув на меня, он всё понял и кивнул головой в сторону уборной. Сходив по нужде, я вернулся в кровать и заснул.

Утро. В двери щёлкнул замок. Пришла новая смена. Я открыл глаза и боли не почувствовал, но голова уже стала тяжёлая как во время болезни и температура заметно повысилась, но пота нет. Несколько минут в отделении было тихо, а потом начался обычный бедлам: забулькал стерилизатор, зазвенели приборы, засновали больные и зашипели блатные.

Кто-то тронул меня за плечо.

- Эй, Нура, просыпайся, - стянул Андрей одеяло. - Ты живой?..
- Мг-г-г, - промычал я.
- Ссать хочешь?
- Да-а...
- Тебе помочь или сам встанешь?..
- Сам встану, - перевернулся я на спину и застонал от судороги в ягодице.
- Давай, помогу, - взял он мои ноги и поставил их на пол.
- Ой, Андрюха, полегче, - скривился я от острой боли в позвоночнике. - Уже колбасит.
- Ладно-ладно, потерпи, - потянул он меня за руки и усадил на койку. - Ну как, полегчало?..
- Как никогда, - прошептал я и уставился на пол. - Пиздец какой-то…
- Это ещё цветочки - ягодки будут впереди, - присел Андрей на кровать. - А пиздец наступит ночью, но к утру отпустит. Проснёшься другим человеком, братан.
- Ох, как долго ждать утра.
- Да ты нормально держишься, не скулишь, не ноешь. Взрослые мужики от серы воют, а ты нормалёк. Ну чё, пошлёпали потихоньку?.. Я тебе помогу, а потом сам ходить будешь. Скользи по полу как лыжник и не делай резких движений.
- Ладно, попробую, - встал я на дрожащие ноги, и мы поползли в уборную.

В процессе ходьбы я понял, как надо двигаться под серой и, подойдя к двери, я вполз в туалет без посторонней помощи. В углу в «рабочем кабинете» сидел на корточках Протас и докуривал сигарету.

- А-а-а, зёма, ну как ты? - затянулся он. - Нравится сера?
- Не-е-е, - залез я на толчок.
- Ты больше двигайся, не лежи на шконке, - посоветовал Лёша. - Гоняй серу по организму, штоб она рассосалась быстрей.
- Якши, - подошёл я к дырке.

Андрей уселся рядом с Протасом и прикурил окурок. Кое-как стянув трусы, я встал над дыркой и упёрся головой в стенку. Сходив по нужде, я сполз с толчка и подошёл к компании.

- Курнуть хочешь? - спросил Андрей.
- Давай, - протянул я руку и застонал от острой боли под лопаткой.
- Терпи казак - атаманом будешь! - усмехнулся Лёша. - Это только начало, земляк.
- Курни из моих рук, - встал Андрей на ноги и поднёс окурок к моим губам.
- Спасибо, - сделал я пару затяжек. - Ладно, я пойду, не буди меня к завтраку, я есть не буду.
- Хорошо, - кивнул он головой. - Сам дойдёшь?
- Да-да, - развернулся я и пополз в холл.

Ходьба забрала у меня все силы, и я рухнул на койку и попробовал отключиться, но сразу этого сделать не смог. Полчаса я ворочался с бока на бок, пока не впал в полу-коматозное состояние: то ли дрёма – то ли смерть. Вроде бы сплю, но всё слышу, что происходит вокруг. Так я пролежал, не двигаясь до обеда, а потом сам сел на кровать и выпил компот. А под конец «тихого часа» начался «шторм»: пот потёк отовсюду, и температура начала зашкаливать. Из меня начали выходить нервные шлаки и воздух под одеялом испортился. На ужин я встать с кровати не смог. Андрей кое-как напоил меня чаем, и я продолжил бредить и потеть. А к девяти часам вечера сера достигла своей апогеи: температура поднялась до сорока, и я не смог открыть глаза из-за пота, катящегося со лба. Моя задница превратилась в действующий вулкан, из которого извергались судороги-мигрени и расползались по телу кто куда. Несколько часов я стонал, корпел и бредил, а потом провалился в чёрную бездонную пропасть.

Очнулся я ночью от нестерпимого желания сходить в туалет. Я лежу, свернувшись калачиком под одеялом в луже нервных шлаков. Температура немного спала, и задница уже так не пульсирует. Тела своего я не чувствую, как будто отлежал, но где-то глубоко в голове тусклая лампочка сознания мерцает. Я приоткрыл глаза. Сквозь потёртое одеяло пробивается неоновый свет и назойливое жужжание ламп. Днём этого жужжания не слышно из-за шума и суеты в холле. Мне стало холодно, и я задрожал и застонал от боли. Место укола начало учащённо пульсировать, отдавая гулким эхом в голове. Судороги оплели меня как лианы, и я начал дрожать и выбивать зубами чечётку. Мигрень впилась в виски и из глаз брызнули слёзы. Уткнувшись лицом в матрас, я беззвучно заплакал, но боль усилилась и сковала меня. Несколько минут я находился в столбняке, а потом меня отпустило и сразу же захотелось сходить по нужде. Из меня уже начало что-то литься, и я быстрым движением руки передавил пенис. Трусы в этом месте уже были мокрые. От одной мысли, что надо встать и ползти в туалет мне становилось плохо, но терпеть было больше невозможно, и я заставил себя перевернуться на другой бок и сесть на кровать. Санитара на посту не было. Он спал в процедурной комнате на кушетке. Со второй попытки я встал на ноги и пополз к санитару. Подойдя к дверному проёму, я заглянул вовнутрь и что-то бессвязно промычал.

- О-о, тебе чего?! - вскочил санитар с кушетки. - Чо хочешь?!
- Слить хочу, - опустил я голову и указал на трусы. - Я под серой…
- А-а-а, ну пойдём, открою, - вышел он в коридор и пошёл в туалет, позвякивая ключами. - Молодец, что под себя не сходил.

Я развернулся и как конькобежец поспешил за ним. Одной рукой я держал член, а другой - равновесие. Боль, которая тревожила меня, улетучилась и я, скрипя зубами, согнутый буквой «З», скользил по полу. Санитар открыл дверь, и я быстро взобрался на толчок и разжал руку, не успев толком стянуть трусы. В туалете было темно и прохладно. Меня сначала бросило в жар, а потом в холод. Моментально проснулась боль, и я задрожал и застучал зубами морзянку. Моча потекла по моим ногам, и я ничего не мог сделать. Упёршись головой в стенку, я стиснул зубы и зарычал, но это только усилило трясучку. Я попытался расслабиться, но лихоманка не отступала. Кое-как закончив с нуждой, я слез с толчка и пополз в отделение. При ходьбе я перемещал вес тела на правую ногу, и она у меня отекла и дрожала от напряжения. Вернувшись в кровать, я укрылся с головой одеялом и несколько минут дрожал и скрежетал зубами, а потом начал пукать и икать поочерёдно. Это ввергло меня в панику и паранойю. Я подумал, что сходил под себя по большому. Потрогав рукой трусы, я успокоился и задержал дыхание. Второй раз ползти в туалет у меня не было ни сил, ни желания. После нескольких остановок дыхания лихоманка отступила, и я впал в коматозное состояние, а к утру температура спала, и я крепко уснул.


***

Голоса и звон посуды вернули меня в реальность. Завтрак подходит к концу, а мне совершенно не хочется есть. Состояние непонятное, всё смазано и размыто, полное отупение и пустота. Мысли прыгают как попрыгунчики и исчезают без следа. Тела своего я не чувствую, правая нога онемела, левая - остолбенела, а задница задубела и изредка пульсирует как потухший вулкан. Боль где-то спряталась, притаилась, ждёт от меня действий.

«Как я эту гадость вчера пережил? - попытался вспомнить я, но не смог. - Странное лекарство. Для чего они серу людям колют, для страха или блага?.. Скорее всего - для страха. После таких мучений даже мазохист не захочет порядок нарушать. Хотя кто знает, мазохисты разные бывают. Да-а-а, хорошая у нас психиатрия. Всё держится на страхе и наказании. Как, впрочем, и вся наша огромная держава. Запугать, заставить, затравить и сделать из человека покорного раба, а в армии – оправданного убийцу. Вот такие нелюди нужны нашей стране. В школе меня пугали спецшколой, в техникуме – спец училищем, а в совершеннолетии – тюрьмой. Их запугивания меня не страшили, а только озлобляли и подталкивали на саботаж и вредительство. Хотя я отлично знал, что они могут загнать любого, но их задачей было сломать и приручить, а я не приручался: делал вид что поддавался, а потом делал всё наоборот. Чтобы избежать наказаний и принудительных сельхоз работ я корчил из себя юродивого-придурка жалуясь на хилое здоровье и слабый ум. Дураком быть нелегко, но для себя я давно решил, что лучше быть дураком - чем коммунистом. У этих лживых подонков ни совести, ни чести нет. Народ баснями кормят, а сами чёрной икрой давятся, твари. Вот и серу они используют не по назначению, а для запугивания и наказания пациентов. Клин клином вышибают - как у нас говорят. Мне от укола не стало лучше, но появился страх, а жить в страхе я не могу, не получается - придётся бороться…»

Я пошевелил рукой, и боли не почувствовал. Слегка подвигав ногой, я почувствовал слабые отзвуки боли в окаменевшей заднице. Перевернувшись на спину, я сел на кровать и уставился на пол.

- С крещением тебя, Нура, - подсел Андрей ко мне на кровать. - Ну, как ты?..
- Да так себе, - выпрямился я и скривился от боли в спине. - Ой, кажись отстрелялся…
- Ты крепкий орешек. Наверное, понял, как с серой бороться.
- Та не-е, не понял. Всё как в тумане: там помню, а там не помню. Бардак в голове творится.
- Это пройдёт.
- Когда?
- Скоро, не ссы, главное ты сам ходишь, - посмеялся Андрей. - Как чудовище ночью ползал.
- Кому смешно, а кому и не очень.
- Да ладно, ты бы меня видел, я вообще по стенкам ходил.
- Как это?
- Я не мог без опоры стоять. Приходилось за что-то держаться, а ты вон бегаешь как паук. Красава, бля.
- Та-то я уссыкался, поэтому так спешил, - пробубнил я. - Пиздец какой-то. Чуть под себя не сходил.
- Ой, ну здесь это не в западло. Я под первым уколом уссался. Так что не напрягайся почём зря. Просто на мокром матрасе придётся спать, а это неприятно, - прицыкнул Андрей. - Хотя здесь все матрасы пропитаны мочой. Ладно, почешу я к себе, полежу на койке, пока толчок откроют.
- А когда парашу откроют? Слить бы надо.
- Как баландёры свалят, так и откроют, - взглянул Андрей на Педро подсчитывающего ложки за столом. - Но, если тебе невтерпёж, попроси санитара. Сегодня нормальный дежурит.
- Да? Тогда схожу, - попытался я встать с кровати, но тут же рухнул обратно. - Вот блядь! Нога отказала.
- А завтра вторая откажет.
- Почему?..
- Дык я думаю, что ты второй укол в ту же половинку колоть не будешь.
- Нет, конечно, - передёрнулся я. - Уж лучше другую подставить.
- Значит, на обе ноги хромать будешь.
- Вот беда, - поникнул я. - Как поступить?..
- Да не парься, до вечера надумаешь. Но я советую в другую колоть. Так все делают.
- А мне што, сегодня колоть будут?
- А ты думал, когда?
- Я думал завтра.
- Нет. Серу через день колют. Курс такой…
- Вот уроды. Хоть бы передохнуть дали чуть-чуть…
- О-о, кстати, совсем забыл сказать, сходи в ординаторскую за таблетками. Сегодня серьёзная медсестра дежурит. За всеми пасёт, но в рот не лазает. А вчера я твои колёса все кашалоту скормил. Он остался доволен, и улыбаться начал сильней.
- Да-да, спасибо, Андрюха, щас схожу, - взялся я за спинку кровати и встал. - Заодно чаю выпью, а то просушило до копчика.
- И я пойду, - встал он на ноги. - Приходи потом ко мне на шконку, потрещим.
- Якши, - подошёл я к столу и опёрся коленом об лавку. - А чай остался?
- Конечно, - поднял Педро чайник. - Могу и каши дать.
- Да нет, спасибо, я есть не хочу.

Выпив кружку бромовой бормотухи, я пополз за таблетками. Двигаться было легче, но не сгибалась левая нога, и я подтаскивал её за собой. Подставку с таблетками из процедурной комнаты уже убрали, и я заглянул в ординаторскую.

- Здрасьте, а таблетки можно принять? - спросил я медсестру, сидящую за столом.
- А где ты шлялся? - уставилась она на меня. - Почему вовремя не приходишь?..
- Извините, я был под серой, только что проснулся.
- Как твоя фамилия?
- Басов…
- Ты новенький?
- Да.
- Понятно, так, Басов, вот она, - взяла медсестра чашечку с подставки и поставила на стол. - Ну заходи, принимай, дверь открыта.

Я толкнул калитку и подполз к столу.

- На вот запей, - подвинула она чашечку с водой. - И не забывай принимать лекарства даже под сульфазином.
- Хорошо, - закинул я таблетки под язык и запил водой.

Выйдя из ординаторской, я сплюнул транквилизаторы в руку и вышел в коридор. Там я столкнулся с незнакомым санитаром среднего возраста. Его внешний вид и физиономия не вписывались в больничный контингент. Он был чисто выбрит и аккуратно подстрижен и пах французским одеколоном. Одет он был в серые драповые брюки и джинсовый батник, а туфли на нём были «Саламандра». В такой одёжке в деревне не ходят. Тем более в психушке, в судебном бараке, в надзорном отделении. Он больше смахивал на научного сотрудника из закрытой шарашки, да и халат на нём был не больничный, а лабораторный.

- А не могли бы вы открыть туалет? - обратился я к нему. - Я проспал после серы…
- Так, а можешь ты обождать пару минут? - остановился он в дверях. - Мне надо кое-что сделать в ординаторской.
- Да-да, конечно, подожду, - кивнул я головой и пополз в холл.

Рядом с Андреем на койке лежал Футон и смотрел в потолок в разные точки.

- Здорово, Федот, - щёлкнул я двумя пальцами над ним. - Ты живой?..
- Сывой-сывой, Боря, - улыбнулся он. - А ты как?..
- Ну, как видишь, хромаю, но ползаю.
- Нисево-нисево, твоя хромота пройдёт, это не моя, - поднял Федя усохшую ножку. - Скоро пройдёт, не волнуйся.
- Надеюсь и жду, - подполз я к Андрею.
- Присаживайся, - поджал он ноги и сел к спинке.
- Та я постою, жопа болит.
- Не-не, не маячь, садись на шконку. Не забывай, что здесь постельный режим.
- Ах, ну да, режим, - присел я на здоровую ягодицу. - А шо это за санитар?..
- Он подрабатывает здесь иногда.
- А кем он вообще работает?..
- Откуда мне знать, Нура, - пожал Андрей плечами. - Я его второй раз вижу. Спроси у Футона.
- Он работает инсинером в депо, - высунулся Федя из-за спинки кровати. - Нас главврась ему родись какой-то…
- Угу, у нас в стране все родичи и инженера, - проворчал я. - А чё он ему такое поганое место нашёл?
- Не снаю, - задумался Федя. - А сто в нём поганого?..
- Ну, мог бы его на ту сторону устроить, - взглянул я в окно. - Там ведь спокойней и маньяков нет.
- Вообще бля да, - покивал Андрей головой. - Почему к нам?..
- Это надо у него спросить, - улыбнулся Федя.
- Не-е, тут што-то не то, - задумался я. - Инженера в такой одёжке не ходят.
- Посему не ходят? - изумился Федя.
- Зарплаты не хватит. Его туфли и рубашка двести пятьдесят рублей стоят.
- Да ну-у?! - не поверил он. - Где такие сены?
- В Ростове на барахолке, - ухмыльнулся я. - А в Москве на полтинник дешевле…
- Слы, Нура, а откуда ты цены знаешь? - улыбнулся Андрей. - Ты случаем не спекулянт?..
- Не-е-е, я торговаться не люблю, но друзья у меня были фарцовщики. А цены я знаю, потому што шмотки на базаре себе покупал.
- А у Пантелеиса есё масина есть, - оскалился Федя.
- Шо-шо? - не понял я. - У кого?
- Да у этого сан-инженера, - усмехнулся Андрей. - У него отчество Пантелеевич.
- А-а-а, машина говоришь, есть, - взглянул я многозначительно на Футона. - Какая?.. Надеюсь не чёрная Волга?
- Не-е-е, - похихикал он. - Москвись…
- То-то у него туфельки блестят. Наверное, рядом припарковался. А где он живёт?
- В Сехове. Он десурит сдесь по выходным. Пантелеис нормальный мусык… порядосный.
- Вертухай он и в Африке вертухай, - зевнул Андрей. - Валет бубновый…
- Слышь, Федя, а диссиденты у нас есть? - сощурился я. - Сахаровы, Солженицыны всякие?..
- У нас нету, а на той стороне, - задумался он, - не снаю…
- Как это не знаешь, - усмехнулся я. - Значит, ты подозреваешь кого-то?
- Ой, там много расного сброду. Мосет кто-то сатесался.
- Понятно, - покивал я головой.

Из коридора вышел Пантелеевич и махнул мне рукой.

- О-о, схожу, отолью, - взялся я за спинку кровати и встал.
- И я с тобой за компанию, - спрыгнул Андрей на пол.

Пантелеевич осмотрел туалет и открыл вентилем кран.

- Ребята, только не курите сейчас, пожалуйста, - попросил он. - Потом покурите. Сегодня туалет будет открыт.
- А мы курить не будем, - подошёл Андрей к рукомойнику. - Мы по-быстрому умоемся и сольём.
- Хорошо, я тогда пошёл за изолятором, - вышел Пантелеевич из туалета и прикрыл дверь.
- Слы, Нура, ты свои умозаключения громко вслух не высказывай в холле, - подставил Андрей руки под воду.
- О ком?
- Ну, о медперсонале и прочее, - набрал он воду в ладоши и обдал лицо. - Здесь у стен есть уши.
- Т-ю, а шо я сказал?.. Порассуждал, да и только.
- Слишком умно ты рассуждаешь, братан. Всё сечёшь и метишь. Могут в армию обратно отправить служить.
- Ой, только не туда, - передёрнулся я. - Ладно, постараюсь не умничать и фильтровать базар…
- А этот Пантелеевич и правда какой-то странный тип, - отошёл Андрей от рукомойника. - Наглаженный, напомаженный и вежливый дядя. Чё его сюда занесло?.. В первый раз, когда я его увидел, он всю ночь читал толстую книгу и делал карандашом пометки. Чё он там метил?..
- Может он диссертацию по нам пишет. Наблюдает за нами как за собачками Павлова.
- Всё может быть, - подошёл Андрей к двери и взглянул в окошко. - Через этот отстойник разное говно проходит. Могли и чекиста внедрить.
- Да-да-да, он смахивает на комитетчика, - слез я с толчка и подполз к рукомойнику. - Наблюдательно-обходительный такой и одеколон у него дефицитно-фартовый.
- Откуда ты знаешь? - усмехнулся Андрей.
- У моего дружка-фарцовщика такой был. Ван-мен-шоу называется. Очень стойкий и специфический запах. Ни с чем не перепутать. О-о, хочешь, я тебе историю про него расскажу, а точнее как его судили?
- Конечно, хочу! - обрадовался Андрей. - Только пошли к тебе на койку. У меня там ушей много.
- Пошли, но дай я сперва умоюсь, - набрал я воду в ладони и ополоснул лицо.

Мы вышли из туалета и уселись на мою кровать.

- Ну, значит так, - умостился я у спинки. - В моём подъезде жила одна добропорядочная семья и было у них два сына. Старший сын был на три года старше меня, а младший - на два года младше. Старшего Сергея я не очень хорошо знал, но с младшим Мишей мы были закадычные друзья с детства. Классный пацан.
- Ты чё, с младшими водился? - скривился Андрей.
- Ага, видел бы ты этого малыша. Хе-хе-хе! Он в пятнадцать лет уже брился и в бары ходил. Великан и брат его тоже.
- Чё очень высокие?
- Ну, не очень, под метр девяносто, но квадратные и сильные как быки. Сергей с детства занимался борьбой, а потом играл в регби. А Мишаня спортом не занимался вообще, но боролся и дрался как профессионал. Серёга на нём приёмы отрабатывал и научил его самообороне. В шестнадцать лет Миша наш дворовой козлятник вдребезги разнёс и двух козлов уложил в больницу.
- Да ну, чё такой крутой перец был? - не поверил Андрей. - Управы не нашлось?..
- Ну вот козлятники решили, что справятся с ним вчетвером, но не справились. Они Мишу с детства доставали своими стуками и криками рыба - мешали ему заниматься. Козлятник был практически под их окном.
- А чем он занимался?
- Математикой. Хотел на математический поступать.
- Акселерат-вундеркинд? - подивился Андрей.
- Ну да, и такое бывает. Он был как Ломоносов: впитывал в себя всё как губка. У меня дома была немаленькая библиотека, так он её почти всю за зиму перечитал. Полиглот Иванович. Кстати, а тут есть библиотека?..
- Нет. У нас читать нельзя.
- А на той стороне?
- Я не знаю, - покачал Андрей головой. - Может и есть. У Футона спроси. Он точно знает.
- Ладно, позже спрошу…
- Так, а чё с этим перекупщиком стало?.. Его за драку судили?
- Да нет, тогда менты с ним в первый раз познакомились и не смогли повязать. Миша их раскидал как цуциков и скрылся без следа. Менты дядю Ваню с работы вызвали и попросили поговорить с сыном, чтобы тот к ним с повинной пришёл.
- Ну и как, пришёл?
- Прийти-то пришёл, но вину не признал, сказал, что оборонялся от пьяных козлов, а менты попали под горячую руку. Два козлятника на Мишу с бутылками кинулись, когда их дружки улетели в кусты. Они пострадали больше всех: у одного рука была сломана, а у другого челюсть. Они «телегу» на него накатали, намекая на превышение самообороны, терпилы вонючие. Тогда весь наш двор на его защиту встал. Написали петицию от общественности и поговорили с козлятниками тет-а-тет. Короче, отмазали Мишаню всем миром. А на месте козлятника дядя Ваня стоянку для машины сделал.
- У них была машина?
- Ага, старая Волга. Дядя Ваня её битую взял. Сам всё сделал, и потом ездили на море по выходным и меня несколько раз с собой брали. А Миша как повзрослел начал на ней ночью с девками кататься. Старая Волга классная тачка. Броневик с оленем и диванами.
- Кстати этот сан-инженер принёс домино. Можно поиграть вечером. Ты играешь?
- Играю, но радости от таких побед не испытываю.
- А от каких побед испытываешь? - лукаво улыбнулся Андрей.
- Да ни от каких, наверное. В детстве, когда я ходил на дни рождения одноклассников, меня всегда поражало, как они бахвалятся своими грамотами, медальками и значками. У меня этого барахла не было и игрушки я не любил. Помню выбегу во двор найду палку и айда в балку гулять.
- Да-а, странный ты тип, Нура, что-то в тебе тёмное сидит.
- Та хай сидит! Мне та шо?!
- О-о, щас ты точно, как Протас сказал. Вот у вас речь похожа…
- Так, но я опять отклонился от темы. А-а-а, я про итальянцев говорил.
- Про каких итальянцев? - поморщился Андрей.
- Да про братьев Кацыло. Их на районе Итальянцами прозвали из-за смуглой кожи и кучерявых волос. Ну и одевались они конечно модно - как иностранцы. А вообще дядя Ваня был хохол, я слышал, как он балакал по-украински. Ну да ладно, это неважно, так вот, когда Сергей учился в институте, он занялся спекуляцией. В то время он уже несколько раз побывал заграницей и у него появились иностранные друзья и связи.
- А чем он занимался?
- Он был мастером спорта по греко-римской борьбе, а потом играл в регби. На турниры по Европе он ездил как регбист. Сначала он отдавал свои старые шмотки Мише донашивать. Вещи у него были стильные и не сильно поношенные. Миша в них был первый парень в селе. Хе-хе-хе! Девки кипятком писали, когда он рядом проходил. Благоухающий Ван-мен-шоу мальчик в велюровом пусере, в «бананах» на замках и кроссовках Адидас.
- В каких бананах на замках? - покосился Андрей.
- Джинсы с накладными карманами на молнии. У нас их ещё называли «гезби». Ты шо таких не видел?..
- Не-е-е. А пусер чё такое?
- Свитер под горло…
- Странные какие-то названия. Никогда не слышал.
- У нас так эти вещи называли, но это не важно. Для того времени Миша очень модно одевался, и физиономия у него была нестереотипная. Многие люди в городе путали его с иностранцем.
- А чё у вас в городе были иностранцы? - удивился Андрей.
- Ну да. В основном это были студенты из недоразвитых стран: арабы, негры, индусы и даже южноамериканские индейцы.
- Да ты чё, серьёзно?!
- Ага, из Эквадора и Перу. У меня был знакомый эквадорец. Звали его Ангел. Его папа был вождём племени коммунистов.
- Круто! Наверное, богатый?..
- Та не-е, негры и индейцы были бедные. Им платили стипендию и выдавали казённую робу как в профтехучилищах, и они в ней ходили. Прикидываешь?.. Очень смешно смотрелись. Особенно негры в зимней одёжке: в шапках ушанках и клетчатых пальто. А арабы и индусы были богатые и ходили в дублёнках и норковых шапках. Они одевались как с иголочки и занимались спекуляцией, но на них трудно было выйти. Всё реализовывалось в узком студенческом кругу или через близких знакомых. Один раз я у них купил «гезби». Хорошие были штаны и не дорогие, дешевле - чем на базаре. Я их год поносил, а потом за ту же цену продал.
- А у нас иностранцев в городе вообще не было. Честно сказать я негра никогда не видел. Только по телику.
- Ой, невелика потеря. Так, но я опять отклонился от курса. На чём я остановился? - задумался я. - А-а да, в конце восьмого класса Миша уже начал приторговывать джинсами. Сергей давал ему по паре, и он имел со штанов полтинник или чуть больше. Всё зависело от того за сколько он джинсы продаст. Ну а потом Мишаня раскрутился и начал у брата небольшие партии покупать. Учась в десятом классе, он делал двести-триста рублей в месяц чистого навара.
- Приличные деньги для школьника.
- А то. Всё у Миши шло хорошо пока менты его барыгу не взяли на базаре. У него было три продавца, которым он давал товар на реализацию. В основном они ходили по магазинам, парикмахерским и знакомым, а этот кретин попёрся в субботу на барахолку. Решил там подработать шитьём. Ну а там облава и его повязали с одеколоном и джинсами на руках. Менты в тот день сначала побывали в эйфории, а потом – в депрессии. Хе-хе-хе!
- Почему?
- Радовались нежданчику. Думали, что поймали китовую акулу. Ну а депрессия у них началась чуть позже. Всё не так пошло, как они хотели, но отреагировали они мигом. Барыгу утром взяли, а через пару часов уже выехала группа захвата. Сдал барыга Мишу со всеми потрохами и Серёгу как поставщика товара приплёл. Барыга был их общий знакомый из соседнего двора. Это у ментов вызвало эйфорию, и они без ордера поехали делать обыск. Они были уверены, что найдут товар в квартире. Но, увы, ни штанов, ни Миши дома не было.
- А где Миша был?
- В школе, - похихикал я. - Три бобика поехало его брать, а дома остались две легковушки. Менты цирк устроили. Постового возле подъезда поставили, а в школе все выходы и входы перекрыли и трёх лосей-оперов на переговоры отправили. Побаивались они Мишу после случая с козлятниками.
- А он сопротивлялся?
- Та не-е, сразу сдался. У него всё было шито-крыто, с первого взгляда. Но это только с первого, а со второго - были другие вещ доки…
- Какие?
- Три одеколона и этикетки от проданных штанов. Миша у себя в книжном шкафу из этих этикеток выставку сделал. Я насчитал тридцать две лейбы от разных фирм. Я его тогда предупредил, что это для ментов вещ доки, а он ржал и говорил, что у меня паранойя, а он коллекционер. Ой, Мишаня-Мишаня.
- А чё за этикетки? - скривился Андрей. - Кожаные?
- Да нет, бумажные. Ты джинсы когда-нибудь новые видел?..
- Нет, у меня джинсов не было. А у тебя были?
- Были. Дома остался джинсовый костюм.
- Да ты чё?! Круто! А какой?
- Курта Ли, а джинсы Райфл. Кстати куртку Миша подогнал. У нас в городе люди хорошо одевались, разнообразно и даже можно сказать пёстро порой. Но однажды я побывал в закрытом городке и очумел от местных аборигенов. Мужики все ходили в ватниках и кепках, а бабы – в тулупах и пуховых платках. Жуть! Мрак!
- О-о, у нас так в городе многие ходят, - улыбнулся Андрей. - Ещё мохеровый шарф под фуфайку надо…
- Ага, и фиксу с пыжиковой шапкой набекрень. Тогда вообще будет круто.
- Слы, Нура, а как эти этикетки выглядят. Ей богу никогда не видел.
- Да я и сам их редко видел. Только на новых штанах и то не всегда. У нас в стране даже коллекционеров такой херни не было, не отбрешешься никак. Они сделаны из картона в виде заднего кармана джинсов. На них рисунок-реклама: ковбои с индейцами на мустангах скачут или что-то в этом роде. У Миши было много одинаковых. Он мне как-то штук пять подарил, а я их на сигареты выменял. Многие людишки в домашние бары эти этикетки ставили. Красочные картинки.
- О-о, кстати, о куреве, - взглянул Андрей на Колю, беседующего с Протасом. - Сколько у тебя осталось сигарет?
- Кажется четыре, - приподнял я матрас и посмотрел на сплющенные сигареты. - Да-а, четыре. А шо?..
- А у меня две осталось. Я хочу с Колей переговорить. Не по понятиям он поступил.
- Давай не будем спешить, Андрюха. Какой сегодня день?
- Воскресенье.
- А когда Таня обещала сигареты принести?..
- Кажется во вторник.
- Ну вот, дотянем, - улыбнулся я. - Сегодня мои покурим, а завтра я не буду курить. Так что хватит нам. Ты лучше попаси за Упырём, как он курит?
- Да не курит он, балуется. Вчера Коля его целый день учил пальцы гнуть. Видел бы ты этого тупого молдаванина.
- Как бы его Коля курить не научил, - задумался я. - Только не говори с ним насчёт курева, не надо.
- Ладно-ладно, замётано, - покивал Андрей головой.
- Так, а на чём я остановился?..
- Как мусора брали Мишу.
- Ах, да, так вот, после обыска менты были очень разочарованы, и эйфория у них быстро прошла. Мишины старые шмотки они оценили, но как вещ доки они не катили. Но следак был опытный мудак и заметил этикетки в шкафу. Эта была его главная фишка, и она сработала. Сначала Миша был в полном отказе, но следак показал ему вещ доки, и рассказал, как он докажет его вину. Ну и напоследок зачитал заявление барыги. А в то время в соседнем кабинете обрабатывали дядю Ваню. Не мог же он не знать, чем его несовершеннолетний сын занимается.
- А он знал?..
- Я думаю, догадывался и закрывал глаза. Миша, конечно, старался скрывать, но всё не скроешь. Частые поездки в Москву. Дорогие шмотки. Менты оценили его гардероб в полторы штуки. Школьник. Хе-хе-хе! И Серёга тоже неплохо поднялся: купил кооперативную квартиру и поддержанную Жигули.
- А менты на него наехали?
- Конечно. Попили крови сполна. Серёга тогда институт заканчивал и таких денег заработать не мог, но он уже был женат, и всё имущество было оформлено на жену. Как бы её родственники подарили.
- Продуманный тип.
- Да-да-да, и менты это поняли и прессовали Мишу, но он не раскололся и брата не сдал, не смотря на давление. Он понимал, что в этом случае Сергея ждёт зона и у него срок увеличится. Поэтому всю ответственность Миша взял на себя и сказал, что сам покупал джинсы в Москве на барахолке и реализовывал в Ростове. Ментов, конечно, такой вариант не устраивал, и они начали давить на дядю Ваню. Надавили на мягкие места, на совесть, на чувства, но из этого ничего не вышло. Он был в полном неведении. В конце концов, менты попросили его написать две объяснительные. В одной он написал, что занял Мише тысячу рублей на покупку каких-то штанов, а в другой он опознал этикетки от предполагаемых штанов. Эти две писульки сыграли роковую роль в этом деле.
- Ой, ну а сколько Мише дали? Он же малолетка. Не закрыли ж его?..
- Ему дали два года условно, но посадили папу. Дали четыре года общего режима за пособничество спекуляции.
- Круто! - крякнул Андрей. - Вот так поворот.
- Мг-г-г. Уже полтора года торчит. Скоро будет подавать на удо. Судья не поверила, что дядя Ваня не знал, чем занимается его сын в свободное от учёбы время. Она расценила его действия как преднамеренное неведение, а деньги, которые он занял сыну как пособничество спекуляции.
- А он одалживал или сказал, чтобы его отмазать?..
- В том-то и дело что одалживал. У Миши не у кого было такую сумму занять, а брат джинсы без денег не мог дать. Несколько партий он Мише без своего интереса отдал. Хотел, чтоб он быстрее раскрутился и отцу долг вернул. Сергей был очень недоволен, когда узнал, что Миша у отца бабки занял. Не хотел он вовлекать его в это дело.
- Слы, Нура, а откуда ты такие подробности знаешь? - улыбнулся Андрей. - Как будто ты в этом деле участвовал…
- Я несколько раз помогал Мише - делал одолжения. Он мне за это шмотки по дешёвке продал.
- Какие одолжения?..
- Ай, да ладно, расскажу, дело прошлое. Когда Миша возвращался из Москвы домой он заходил ко мне и оставлял сумку с товаром, а на следующий день забирал. За это он мне продал джинсовую куртку, кроссовки и пару футболок.
- А-а-а, понятно. Так ты, наверное, на измене был, когда его свинтили?
- Ну да, было дело, шуганулся. Менты со мной тоже побеседовали как с соседом. Интересовались всякой хернёй. Но к тому времени Миша уже товар у своей подружки хранил. Менты и у неё побывали в гостях, но и там ничего не было.
- А где товар был?
- Продали, а бабки в кубышку под лижку.
- Под что?..
- Под кровать. Мише можно сказать повезло. Менты ему привесили продажу пятидесяти штанов. Они опирались на количество этикеток и показания барыги. А на самом деле через его руки сотни джинсов прошло, и на одеколоне он нехило поднялся, делая стопроцентный навар.
- Я смотрю, Нура, ты продуманный парень. Знаешь, что почём и почему и жаргон у тебя прорезался фартовый.
- Андрюха, я ж возле базара жил, а там у нас все так базарят.
- Да-да-да, расскажи мне, расскажи, - посмеялся он. - А откуда ты слово удо знаешь?..
- Так оно у нас популярно в Ростове. А я от Миши узнал.
- Ай, красава! Быстро отмазался.
- Не-не-не, внатуре, Миша сказал, - улыбнулся я. - Хотя я его и раньше знал.
- Ай да, Нура, а с первого взгляда ты мне показался тихоней, - усмехнулся Андрей.
- Тихони сюда не попадают, пожалуй. Уж больно тихое место.
- И законы ты хорошо знаешь. Видно, что приходилось сталкиваться с ментами.
- А кто с ними не сталкивался в нашем концлагере?..

День пролетел незаметно. Весь день я бодрствовал и старался не лежать на койке. Пантелеевич разрешил мне ходить в коридоре, и я нарезал там круги. При ходьбе я забывал о боли и начинал лучше двигаться и соображать. В смену Пантелеевича атмосфера в отделении была спокойная и расслабленная. Как будто все пациенты знали, что можно, а что нельзя делать. После приёма смены Пантелеевич сразу отвязал чурбана от койки и что-то ему шепнул на ухо. После этого чурбан перестал молиться и пялиться в потолок. А во время «тихого часа» Пантелеевич провёл генеральную уборку с проветриванием. По его лицу было видно, что он не мог находиться в таком смердящем месте. Даун со шваброй около часу драил полы с хлоркой, а потом Пантелеевич открыл настежь двери в туалет и свободное отделение и устроил проветривание. В свободном отделении тоже провели влажную уборку и открыли дверь в сад. В холле сразу стало легче дышать, и многие пациенты уснули от избытка свежего воздуха.




Глава 7. Пантелеевич

После ужина Пантелеевич дал Протасу домино, и за столом собралась большая компания. Из палат вылезли зеки, Потрошитель и Упырь, и начали играть в «козла» на вылет. Я играть отказался и пошёл ходить в коридор. К вечеру я расходился и практически забыл о сере, но бульканье стерилизатора напомнило мне об уколе. Медсестра выкрикнула мою фамилию, и я побрёл на вечерние процедуры. Получив укол в правую ягодицу, я вернулся в коридор и продолжил прогулку. Ходьба отвлекала меня от реальности, но пациенты, лежащие в коридоре, возвращали меня обратно. Когда я проходил возле них, они съёживались или дрожали от страха, а некоторые просто укрывались одеялом с головой, чтобы меня не видеть. Сначала я обращал на них внимание, но потом перестал их замечать.

До отбоя в холле не утихал стук «костей» и крики то «козёл», то «рыба». Пантелеевич всё это время сидел на посту и читал книгу, время от времени поглядывая за играющими. За столом происходила постоянная ротация. Упырь играть в домино не умел, поэтому он стоял у Коли за спиной и болел за него всей душой. Лучше всех играл в «козла» Потрошитель. Он долго сидел на одном месте и мешал «кости». Около десяти часов вечера Пантелеевич забрал домино и все играющие разошлись по койкам. Перед отбоем я сходил в туалет и выдавил из себя всю жидкость. Вернувшись в кровать, я укрылся одеялом с головой и быстро уснул. Проснулся я через несколько часов с полным мочевым пузырём. Слегка приподняв одеяло, я взглянул на санитарский пост. Пантелеевич продолжал читать книгу. После отбоя он снял туфли и надел домашние тапочки. По его манерам и лицу было видно, что он брезговал сидеть за санитарским постом. Во время генеральной уборки он собственноручно вымыл стол и сиденье, но этим не удовлетворился и постелил на столик газету, а на сиденье - плоскую подушечку. Вся мебель в отделении была липкая и копчённая и мойке не поддавалась, но больше всего был залапан санитарский пост. Туда частенько летели из туалета фекалии, и стенка была грязная и замытая.

Терпеть было больше невозможно, я стянул одеяло и сел на кровать. Пантелеевич оторвался от книги и взглянул на меня. Я кивнул головой в сторону туалета, а он в ответ беззвучно сказал, что дверь не заперта. Я встал с кровати и пополз в уборную.
Спустя несколько минут в туалет зашёл Пантелеевич и достал из кармана пачку сигарет «Ява».

- Закурить хочешь? - выбил он из пачки пару сигарет.
- Не откажусь, - слез я с толчка и подошёл к нему.
- Ты под сульфазином?
- Ну да, - вытащил я сигарету.
- Уже плохо? - щёлкнул он зажигалкой и дал мне прикурить.
- Да нет, кризис завтра начнётся, - раскурил я сигарету. - Но я ещё от первого укола не отошёл.
- А-а-а, понял, - кивнул Пантелеевич головой и прикурил.
- А чё вы интересуетесь?..
- Да ты только не подумай, что я шпион какой-то, - выпустил он дым в отдушину. - Хотя я тебя понимаю. Такое подозрение может закрасться.
- Конечно, может. Вы же знаете, почему я здесь нахожусь.
- Да-да, знаю, - взглянул он на повязку на моей руке.
- А што вы читаете?
- Достоевского.
- Подходящее место для чтения такого автора, - заметил я.
- Ты читал Достоевского? - удивился Пантелеевич.
- Ну да. «Преступление и наказание» прочёл с удовольствием, «Братья Карамазовы» осилил с трудом, а на «Идиоте» застопорился. Потом пробовал другие его вещи читать, но не смог. По-видимому, я ещё не созрел для его романов.
- Да-да, ты прав, для них надо созреть…
- А вы не знаете, в этой больнице есть библиотека?.. Я ведь новенький.
- Библиотека-то есть, но она не всем доступна. Надо иметь свободный выход из барака, чтобы туда сходить.
- Ага, понятно, капкан, - покивал я головой.
- Ты любишь читать?
- Люблю. У меня дома была хорошая библиотека: классики, современники и фантасты.
- А кто твой любимый писатель?..
- Из не наших, наверное, Ремарк, мне его стиль нравится, а из наших даже не знаю, - задумался я. - В детстве я много читал. Зачитывался и Макаренко, и Шолоховым, и Булгаковым. Потом перешёл на фантастику: братья Стругацкие, Пьер Буль, Воннегут. А в семнадцать лет я на авторов потерянного поколения присел.
- Мне тоже Ремарк нравится. Он реалист и мастер пера. Его книги несут смысл и раскрывают суть вещей.
- Ага, особенно о войне и патриотизме, - взглянул я на Пантелеевича.

Он понял, что я имел в виду и потупил взгляд.

- Но всё же, я предпочитаю русскую классику, - раскурил Пантелеевич сигарету. - Она мне ближе, родней…
- Классику надо читать в классическом возрасте, - подметил я. - В детстве вы ж классику не читали?
- Нет, конечно. Ты прав. Всему своё время.
- Можно прикурить, а то потухла, - показал я сигарету.
- Да-да, конечно, - клацнул он зажигалкой.
- Хотя мой дружок в шестнадцать лет Драйзера читал, - затянулся я. - Хотел стать финансистом, но не стал.
- Такое тоже бывает. А ты не пробовал писать?..
- Нет, не пробовал, но сочинения в школе писал хорошо. Правда, темы там были заезженные, не интересно писать.
- Какие темы?
- Ну, например, как вы провели летние каникулы или ваш любимый герой. Нам эти темы постоянно подсовывали. Один раз я не выдержал и написал, што мой любимый герой Квазимодо. Из-за этого мою маму вызвали в школу и отчитали за неправильное воспитание сына.
- А что плохого в Квазимодо?..
- Да ничего. Просто у нас было положено Павку Корчагина или Олега Кошевого выбирать. Ну а на крайний случай - Максима Перепелицу…
- О-о, да-да-да, смешной фильм, - посмеялся Пантелеевич.
- Не актуален он в наше время. Сейчас зеков в армию забирают, а его хотели за баловство - не взять. Видели, какие у Коли картинки? Новобранец. Я был в шоке, когда его увидел.
- Да-да, это ужас, ходячий иконостас, - покачал он головой. - А ты «Собор Парижской Богоматери» весь прочёл?
- Да нет, даже не начинал читать. Я фильм по телику посмотрел. Вот и написал о Квазимодо.
- А что ты о нём написал, если не секрет?..
- О нём как о персонаже ничего особенного. Суть моего сочинения была в том, што люди вешают ярлыки и судят человека, не зная его вообще. Ну и в пример я привёл Квазимодо. Сочинение у меня получилось краткое, но сочное и взбудоражило педсовет.
- Значит, полностью раскрыл тему, - улыбнулся Пантелеевич. - Зачёт!
- Ага, а они мне двойку поставили…
- А я вот пробую писать. Уже два небольших рассказа в Самиздате опубликовал.
- О чём рассказы?
- О жизни в провинции…
- А вы сами, откуда родом?
- Из Подольска, но живу в Чехове. Извини, я не представился. Меня зовут Михаил Пантелеевич Погорелов.
- Очень приятно. А меня зовут Боря Басов. Я родом из Ростова.
- На Дону?
- Ну да, - кивнул я головой.
- Ты ничего плохого не подумай, Борис, но я хочу у тебя о сульфазине спросить. Какая боль под этим препаратом? Что ты чувствовал? Я у многих ребят спрашивал, но все как-то по-разному её описывают. Трудно понять…
- А зачем вам это знать?..
- Видишь ли, не знаю, как и сказать, - замялся Пантелеевич. - Я пишу роман про одного человека, который побывал в тюрьме, а потом - в психушке.
- Для этого вы сюда устроились работать?..
- Ну и для этого тоже. Но, а вообще у меня двое детей и жена с запросами. Да и свободного времени много. Я работаю сутки через двое.
- Вы инженером работаете?
- Нет, я мастер смены в депо…
- А я слышал, что наш главврач ваш родич какой-то, - затянулся я.
- Да-да, моя жена его двоюродная племянница. Но ты не волнуйся, я ему ничего не расскажу. Мы с ним не очень дружны…
- Знаете, я на слово людям не верю. В детстве часто обжигался. Но свои ощущения я вам расскажу, не вижу в этом ничего плохого, даже если о них узнает главврач.
- Он ничего не узнает, Боря, я тебе обещаю.
- Ну, ладно, значит так, всё начинается с повышения температуры и появления пота. Потом начинают болеть конечности и место укола. Ну а приход наступает примерно через сутки после укола.
- Что ты имеешь в виду, приход?..
- Ну, апогея серы.
- А-а, понял. А как она проходит?
- Температура под сорок и пот из всех щелей льётся. Конечности сводит судорогами, а место укола пульсирует как вулкан.
- Это как?..
- Ну, как вулкан перед извержением. Боль оттуда исходит. Там основная сера сидит.
- Почему?
- Ну, туда ж укололи. Какая-то часть серы гуляет по организму, а основной заряд сидит в жопе…
- Так-так-так, интересно, - задумался Пантелеевич. - А сейчас как ты себя чувствуешь?
- Та никак - дубняк конкретный. Задница окаменела, а боль спряталась и иногда даёт о себе знать, посылая судороги и мигрени. Надо больше двигаться, ходить, выгонять серу из организма. Мне Протас посоветовал это делать, и мне стало легче. Он ведь специалист в этих вопросах. Вы бы с ним поговорили.
- Я с ним неоднократно говорил. Он не чувствительный к боли. Описать толком ничего не может. В нём ненависть кипит и серу он не чувствует. Он за температуру и пот мне ничего не говорил. Хотя все другие пациенты об этом твердили.
- Из него пот весь вытек давно…
- Может быть. А как ты спал под серой?..
- Ой, это ужас, задраивайте люки. Дрейфовал в потной дрёме и проваливался в бездонную бездну, но не паниковал, как в детстве бывало.
- Что ты имеешь в виду? - заинтересовался Пантелеевич.
- Ну, это когда от страха падения просыпаешься. Разве у вас такого не было?..
- А-а, да-да-да, было пару раз, помню.
- Так вот, такого страха и паники нет. Погружение проходит плавно-спокойно, и ты понимаешь, что ничего сделать не можешь. Дрейфуешь как корабль-призрак по спирали в темноте.
- Так-так-так, дрейфуешь как корабль-призрак по спирали в темноте, - подивился Пантелеевич. - Как красиво сказал. Я как будто эту картинку увидел. Но я бы сказал - во тьме…
- Не-е, тьма это другое. Там были оттенки серого.
- Так-так-так, значит не тьма?
- Нет, темнота, как перед бурей.
- А ты там был один?
- Да, один, я больше никого не видел. Только лампочка мерцала в голове.
- Какая лампочка?..
- Я думаю, это мой мозг сигналы подавал. У меня было ощущение, што я нахожусь глубоко под водой. Как знаете, есть такие светящиеся глубоководные твари с фонариками в голове?
- Да-да-да, знаю.
- Лампочка была маленькая и тусклая как от карманного фонарика, - затянулся я.
- И ты отчётливо её видел?..
- Нет, сначала я увидел слабый луч, пробивающийся сквозь серые тучи-мозги.
- Тучи-мозги?
- Ну да. С завитушками такие, а потом я напрягся и разглядел лампочку. Она стояла в грозовых мозгах и мигала как маяк.
- Так-так-так, значит, мигала как маяк, - поразился Пантелеевич. - Как загадочно…
- Вот таким чудищем я был на дне, - прицыкнул я.
- Очень интересно ты рассказываешь, Боря, красочно. А звук туда доходит?
- Конечно, доходит, словно сидишь под водой. Шум и голоса возвращают в реальность. Я просыпался во время еды из-за галдежа и суеты в холле. Есть совершенно не хочется, а от запаха баланды мутит.
- А боль там есть?..
- Нет, там я боли не чувствовал. Состояние невесомости и пустоты. Но как только я всплывал на поверхность - сразу же оживали судороги, и начинала пульсировать задница, отдавая гулким эхом в голове. А-а, ещё мигрень бьёт молниями по вискам и из глаз льются слезы-салюты. Короче, караул, полундра, спасайся, кто может. Лучше не выныривать - лежать на дне.
- Так-так-так, слезы-салюты, молнии мигрени, тучи-мозги. Ты не возражаешь если я твои некоторые выражения позаимствую?
- Нет, конечно.
- А почему слёзы-салюты?..
- Честно сказать, я не мог понять - толи это были слёзы, толи - пот со лба. Меня заливало, и в глазах пестрил фейерверк…
- Да уж, странный препарат, - задумался Пантелеевич. - Кромешный ад какой-то.
- Пережить серу можно, - почесал я место укола. - Завтра буду бороться.
- А как с ней бороться?..
- На этот вопрос я пока ответить не могу. Не знаю, как объяснить. По-моему, с серой бесполезно бороться, если получил укол. Её надо просто пережить и забыть о боли.
- А это возможно?..
- Я думаю, што возможно. Когда я ночью полз в туалет, я боли не чувствовал. Значит можно о ней забыть. Просто не у каждого это получается…
- Очень интересные мысли у тебя, Боря, очень. Мне такого никто не говорил. Ты меня вдохновил и открыл новую страницу.
- Я думаю физическую боль одолеть можно, а вот ментальную - сложней, - вздохнул я. - Порой даже невозможно.
- Что ты имеешь в виду?..
- Ну, например, когда на чёрное говорят белое и заставляют в это поверить. Я этого терпеть не могу. Если оно говно – то оно говно, а не икра кабачковая.
- Тоже хорошо сказал, - посмеялся Пантелеевич. - Тебе надо в литературе себя попробовать. Ты так смачно мне про серу рассказал, что меня аж до костей пробрало, а потом бросило в жар. Мне никто её так красочно не описывал.
- Ну, это мои личные впечатления. У другого всё может быть иначе.
- Да-да, я знаю, - покивал он головой. - Просто ты можешь литературно описать. Видно, что много читал. Многие пациенты этого сделать не могут. Говорят, про спазмы, пот и столбняки.
- Столбняк у меня тоже был.
- Как долго?..
- Несколько минут. Очень неприятное состояние.
- Многие ребята говорили, что по часу находились в столбняке. Это просто ужас какой-то… средневековье.
- По часу? - усомнился я. - Может они преувеличивают…
- Да нет, не думаю. Бывали такие случаи. Сам лично видел не раз. А как ты из столбняка вышел?..
- Не помню, само по себе отпустило…
- Борь, а почему у тебя проскальзывает морской жаргон?
- Я был кадетом, а точнее яхтсменом.
- Правда? А я подумал, что ты в Морфлоте служишь. Кстати, а кем ты в армии был?..
- Вы, пожалуй, не поверите, - усмехнулся я. - Писарем…
- Да нет, поверю. По тебе видно, что ты не солдафон. А чем ты пишешь?
- Всеми видами плакатных перьев и рисую неплохо.
- А ты что-то оканчивал?
- Техникум, но не профилю. Рисование было моё хобби. Мои рисунки несколько раз посылали на выставку «Буратино».
- А как же ты сюда попал, Боря?! - подивился Пантелеевич. - Ох, не пойму я вас, новое поколение. Зачем вы это делаете?..
- На этот вопрос я вам ответить не смогу. По-видимому, у каждого есть на это причины, - затушил я сигарету об раковину. - Извините, но я, пожалуй, пойду, попытаюсь заснуть.
- Да-да, конечно, Боря. Возьми парочку сигарет.
- Да нет, спасибо. Я завтра курить не буду.
- Возьми, Боря, от чистого сердца прошу, - протянул он пачку. - Я же знаю, что у вас с этим плохо.
- У нас со всем плохо, Михаил Пантелеевич.
- Ты извини, я может что-то не то ляпнул?.. Возьми, пожалуйста, возьми.
- Благодарю, - взял я две сигареты и пополз на выход. - После третьего укола поговорим.
- Да-да, конечно, огромное тебе спасибо, Боря, - улыбнулся Пантелеевич. - Я буду дежурить через неделю.
- Хорошо, - кивнул я головой и пополз на выход.

Положив сигареты под матрас, я улёгся на койку и быстро заснул. Пантелеевич закрыл дверь в туалет и пошёл спать в процедурную комнату на кушетку.


Глава 8. Хортица

- Слы, Нура, просыпайся, - потряс Андрей меня за плечо. - Вставай, братка, вставай.
- Шо такое? - стянул я с головы одеяло. - Зачем?
- Сегодня Лошадь дежурит, - присел он на кровать. - Колёса никак не сбагрить. За всеми пасёт, кляча зубастая.
- Какая лошадь, Андрюха? - потёр я глаза.
- Медсестра. Слышишь, как ржёт, чокнутая баба?..

Из процедурной комнаты донёсся продолжительный женский хохот.

- А с кем она там веселится? - сел я на койку.
- С психами. Острит тупо, а потом ржёт как лошадь. Будь с ней осторожен. Она нашего брата не любит, знает, что мы косим. Лучше заглоти колёса, а потом срыгнёшь. Понял?
- Мг-г, - распрямил я спину и ойкнул от боли в позвоночнике.
- А вообще, как ты себя чувствуешь, братка?..
- Та вроде бы нормально. Думал, што хуже будет. Голова гудит, а так всё нищтяк. Терпимо.
- Ну, ты крепкий пацан, Нура, - посмотрел Андрей на санитара, сидящего за постом и купающего полотенце в тазике с водой. - Сегодня херовая смена дежурит. Санитар тоже на всю голову ёбнутый дятел.
- А шо с ним? - взглянул я на усатого постового.
- Боязнь говна. В него психи говном часто кидались. Протас его Говнюком прозвал. Мерзкий тип.
- А как они в него говном кидались?..
- В руку насрут и кинут. Я сам лично не видел, но мне Лёха рассказывал. Говнюк сам виноват, не хер толчок запертым держать. Сегодня толком не покурим, будет в дверях торчать.
- О-о, кстати, сигарету с фильтром хочешь? - приподнял я матрас.
- Конечно, хочу.
- Держи.
- Ух ты, Ява! - обрадовался Андрей. - Где надыбал?!
- Пантелеевич подогрел. Я с ним ночью в туалете базарил.
- Да ты чё?! Ну и как он, чекист?..
- Не похоже, но всё может быть, - встал я с кровати и размял ноги. - Он меня о сере спрашивал. Говорит, што книжку пишет. Тебя не спрашивал?
- Не-е. Маяка и Протаса спрашивал. Они с ним в хороших. В прошлый раз он им кулёк конфет принёс.
- Да-а, а сладкого здесь не хватает, - глотнул я слюну. - Щас бы арбуза с брынзой и мёдом…
- И чё это получится? - скривился Андрей. - Кисляк?!
- Да нет, сочетание классное. Ах да, я же забыл, ты человек нордический. У вас такое не едят.
- Конечно, у нас арбузы не растут, и брынзы нету тоже, но мёд есть.
- А ты пробовал когда-нибудь солёный арбуз?..
- Солёный? - покосился Андрей.
- Ну да…
- Помидоры солёные пробовал, а вот арбузы - нет. Ты, наверное, рамсы попутал, Нура?
- Ничего я не попутал. У Протаса спроси. Он знает, сто пудов.
- Щас спрошу, - встал Андрей с кровати.
- Давай, а я за колёсами сгоняю.
- Я потом к тебе на шконку приду.
- Якши, - кивнул я головой и пополз в ординаторскую.

Очередь за таблетками рассосалась, и я вошёл в процедурную комнату.

- Здрасьте, а таблетки можно принять? - подошёл я к столику, где стояла дебелая тётя с лошадиным лицом.
- А ты кто? - уставилась медсестра на меня. - Как твоя фамилия?
- Басов…
- Ты новенький? - взяла она мою чашечку с подставки и поставила на стол. - Солдат?
- Да-да, - взял я чашечку и перевернул её в рот.
- Запей-ка, - указала она пальцем на кружку с водой.
- Спасибо, - глотнул я воду и остановил таблетки в горле.
- Окрой рот и подними язык к нёбу, - приказала медсестра и заглянула в мой рот. - Ладно, можешь идти, Басов.

Я развернулся и побрёл на выход. Выйдя в коридор, я повернулся в другую сторону и пошёл к изолятору. По дороге я отрыгнул таблетки в руку и закинул их под кровать.

- Эй, ты куда пошёл?! - окрикнул меня кто-то. - Где твоя койка?..
- В холле, - развернулся я и взглянул на санитара, стоящего в начале коридора с полотенцем в руке.
- Ну а где холл?! - уставился он на меня. - Ты чо новенький?!..
- Да-да, - подполз я к нему. - А в туалет сходить можно?
- Нет, не можно. Сходишь, когда открою. Терпи.
- Ладно, потерплю.

Санитар вернулся на пост и начал увеличивать узел на полотенце. Андрей сидел на моей кровати и о чём-то сосредоточено думал.

- Ну шо, узнал? - забрался я на койку.
- Ага.
- Ну и как?
- У Протаса оказывается батя арбузы солил, - прицыкнул Андрей.
- Ну, вот видишь, я же тебе говорил, - умостился я к спинке. - У нас многие этим занимаются.
- А ещё Лёха сказал, что у вас некоторые гурманы арбуз солью посыпают и едят. Это вообще капец!..
- Да-да-да. И, как правило, крупной солью… так вкусней.
- Как такое можно?! Вот этого я понять не могу. Зачем сладкое солить?!
- Другие вкусовые ощущения, Андрюха, - почмокал я губами. - Ям-ям-ям!.. Это надо попробовать, словами не описать. Во рту происходит молекулярный взрыв. Я люблю арбуз с солёной брынзой и мёдом.
- Ну, не могу врубиться, хоть убей! На сладкое наложил солёное и сладким закусил. Так выходит?
- Ага, очень вкусно выходит и ещё нужен свежий лаваш. А мочёный арбуз — это вообще атас! Бьёт в голову как шампанское…
- Я вот всё думаю и не врублюсь, как арбуз может засолиться?.. Это же не помидор.
- Арбуз — это ягода, Андрюха, просто очень большая.
- Дык у него же корка толстая! - возразил он.
- Ну и шо?! Соль через корку проходит. Их в бочках солят. Выложат аккуратно и соляным раствором зальют. Через несколько месяцев можно открывать и кушать. Лучше всего маленькие арбузы солить. Они просаливаются быстрей и равномерней.
- Ну, откуда ты это знаешь, Нура?! - выпучил Андрей глаза.
- Моя бабуля из Украины занималась соленьями. У неё в подвале стояли три бочки. В одной она солила капусту, в другой – огурцы, а в самой большой – помидоры или арбузы, чего больше уродится в сезон…
- Да-а, неплохо вы там живёте в Украине.
- Как можем, так и живём, Андрюха.

Моя бабушка Басова Галина Ивановна жила на острове Хортица в двухкомнатной хрущёвской квартире. В шестидесятых годах её дом попал под снос из-за государственной застройки и ей предложили квартиру в небольшом жилищном массиве из двух пятиэтажных домов. Баба Галя, конечно, была очень недовольна, что её лишили частной собственности, но в те годы недовольных лиц могли лишить свободы, и она успокоилась и сильно не переживала по этому поводу. Всё-таки она осталась жить на острове и жилищные условия у неё улучшились. В мазанке о горячей воде и газе приходилось только мечтать, но за то был свой огород и небольшое хозяйство. Вместо этого местные власти выделили ей дачный участок невдалеке от дома, где она выращивала зелень и овощи на продажу. Баба Галя не гнушалась таким способом зарабатывать себе на жизнь. Она торговала семечками и зеленью на остановке, а в свободное время собирала пустые бутылки и коптила рыбу на даче. Пенсия у неё была мизерная: тридцать семь рублей пятьдесят копеек по утери кормильца. Этих денег еле хватало на оплату жилья, но она никогда не унывала и не бедствовала, а даже помогала своим детям материально. Этот факт моих ростовских женщин поражал и коробил. Они не могли понять, как она смогла скопить немалый капитал, торгуя мелочью на остановке. А баба Галя, не напрягаясь, делала десять рублей в день чистого дохода, не считая бутылок и других мелких заработков. Я часто ей помогал, принося с улицы бутылки и копаясь с ней на грядках в огороде.

У бабы Гали было трое детей, три внука и две внучки, а я был её любимый внук. Поэтому она часто приезжала в Ростов и забирала меня на каникулы в Запорожье. Моя мама и бабушка Таня не очень любили её, но отказать ей не могли. Они немного побаивались её и считали простолюдинкой, каковой она и была и никогда этого не скрывала, наверное, поэтому я её полюбил. Баба Галя была простая казачка. Родилась и выросла она на хуторе в днепровских плавнях и в школу никогда не ходила и не работала на государство. Расписывалась она крестиком и никогда не читала газет. Она из них делала кулёчки для семечек, но прибавлять и умножать она научилась лучше, чем её образованные дети. На скопленные средства баба Галя купила старшему сыну новый «Запорожец», нам - цветной телевизор и мягкую мебель, а дочке - полдома в Херсоне. А меня она научила всему, что знала и умела в жизни. Сидя на кухне и наблюдая за ней, я научился варить борщ, шурпу и лепить вареники. Она научила меня коптить и вялить рыбу, вышивать гладью и крестиком и штопать носки на лампочке. Также я стал ближе к земле и научился обращаться с растениями. Все эти навыки мне очень пригодились в жизни. Баба Галя была смекалистая женщина и поймала меня в детстве на том, что я мечтал быть казаком. А как она говорила - казаки всё умели делать сами без помощи женщин, поэтому мне приходилось быть самостоятельным и ответственным в Запорожье.

Приезжая на Хортицу я словно попадал в прошлый век. В квартире у бабы Гали было бело и светло как в украинской мазанке. Каждую весну она белила известью потолки и стены, и красила серебряной краской трубу газовой колонки. Мебели в квартире у неё почти не было, и стены были голые. На окнах у неё висели белые накрахмаленные занавески, а на подоконниках росли алоэ, каланхоэ и маленький красный перец. Также у бабы Гали был в доме подвал, где она хранила соления, консервацию и картофель. Квартира у неё была на высоком первом этаже, и люк в подвал находился в кухне под столом. Ненужных вещей в доме у неё практически не было, поэтому в квартире было просторно и свежо, а в небольшой уютной кухне всегда пахло выпечкой, и было тепло. Но были и у бабы Гали два новшества в доме: радио-брехунчик на стенке в коридоре и деревянный телевизор «Беларусь-5» с приёмником и проигрывателем сверху, для которого не было пластинок. Все остальные предметы её быта были привезены из частного дома и отдавали стариной. Она даже гладила железным утюгом, нагревая его на газовой плитке, а электрический утюг стоял в кладовке. Разговаривала со мной баба Галя только по-украински и мне пришлось выучить этот язык, хотя толком говорить я так и не научился, но понимал всё. В Запорожье, как и в Ростове, молодое поколение разговаривало на улице по-русски, вставляя украинизмы для смеха, но дома многие говорили по-украински с родными.

Когда я возвращался из Запорожья в Ростов, я долго не мог привыкнуть к нашей европейской обстановке в доме. Квартира у нас была полнометражная, и стены были все обклеены обоями. На потолках у нас висели хрустальные люстры, а на полу лежал скрипучий паркет. В прихожей у нас стояли часы с боем, тахта, телевизор, трюмо и полки, трещащие от книг. В нашей квартире было много мебели и книг, которые создавали своеобразный запах и ауру в доме. Первые несколько дней всё это на меня сильно давило, и я не мог находиться в доме. На вопросы родных я отвечал по-украински: тюкал, гикал и лузгал семечки. Такое поведение всегда шокировало моих женщин, и они оставляли меня на время в покое. Особенно их раздражали семечки, потому что в нашем доме они были запрещены и считались дурным тоном, а у бабы Гали я без семечек на улицу не выходил, и они спасали меня от голода, когда я изведывал остров. На Хортице я впервые в жизни столкнулся с браконьерами и кладоискателями. Главарём местных браконьеров оказался наш сосед дядя Вова. В детстве я не понимал, зачем он приносит бабушке рыбу, но потом я всё понял и не задавал глупых вопросов. У бабы Гали на даче было две коптильни. Для горячего копчения у неё был приспособлен небольшой сарай, оббитый жестью, а для холодного – она использовала цилиндрический корпус от стиральной машинки, где она коптила рыбу на заказ и мелких рыбёшек для себя. В детстве я помогал ей рыть в земле канавку для дыма, а потом наблюдал, как из сарая стелился дым по канавке и охлаждённый заползал в стиральную коптилку. Тогда это мне казалось колдовством.

- Так, значит, ты хохол, Нура?! - усмехнулся Андрей.
- Ну да, наполовину. Мой отец родом из Запорожья, а мать - из Челябинска.
- А ты говоришь по-украински?
- Говорю, но не очень. Забывать стал. В детстве лучше балакал. Чаще бывал на Украине.
- А в каком городе ты там жил?
- В Запорожье…
- А разве это не край, как Заполярье?
- Нет, это область и город так называется. Там Днепрогэс построили, и Запорожец выпускают.
- Да ты чё?! - обрадовался Андрей. - Горбатый?!
- Ага, но горбатого уже не выпускают, штампуют новую модель.
- О-о, хочешь я тебе историю про деда хохла, и горбатого Запорожца расскажу?
- Давай.
- Только скажи, что такое бисовы по-украински?..
- Бисовы, - задумался я. - А в каком подтексте звучит?..
- В чём-чём? - поморщился Андрей.
- Ну, в каком предложении это слово?..
- А-а-а, этот дед нас бисовы дети называл.
- Чёртовы дети.
- Ага, значит, правильно мы его поняли, - покивал Андрей головой. - Ладно, короче, у меня в доме жил один дед-инвалид и у него был горбатый Запор, переделанный на ручное управление. Во дворе говорили, что он был полицаем во время войны и получил пятнашку, но весь срок не отмотал, отморозил ноги. Наверное, ему дали пожизненное поселения и инвалидность. Вредный был дед. Во дворе за порядком следил, и инвалидку свою вечно чинил. Ну и погоняло у него было Полицай. Мы ему постоянно подлянки творили.
- У нас во дворе жил такой же татарин. Бессменный председатель домоуправления. Кликуха у него была смешная: в голову раненый. Его на войне контузило и перекосило слегка. Он зимой и летом в яловых сапогах ходил и на всех стучал в ментовку. Мы ему ночью стукалочку на окно ставили. Он жил в полуподвальном этаже.
- А мы один раз ночью с пацанами подняли полицейскую инвалидку и перетащили её к другому подъезду в такое же место. Утром Полицай ходил вокруг Запора и ничего понять не мог. А через пару недель мы его тачку между столбом и деревом втиснули. Вот была потеха. Ха-ха-ха! Три мужика с трудом вытащили. После этого он на форточку лампу повесил и начал за нами следить.
- Какую лампу? Зачем?
- Фиолетовую лампу. Для прогревания уха. Он в неё простую лампочку вкрутил использовал как прожектор. Свою инвалидку ночью освещал. Но одной ночью он нас не заметил, а утром увидел своего Горбатого на теннисном столе. Ха-ха-ха!..
- А стол выдержал? - удивился я.
- Конечно, он же бетонный.
- Ох, и суровые у вас там условия, - поёжился я. - Бетонные столы, чугунные ракетки. А шарики у вас из чего?..
- Из селитры, - усмехнулся Андрей.
- О-о, вы тоже селитру варили?!
- А как же! У нас в городе химкомбинат. Там её валом.
- А мы в Запорожье селитру на стекольном заводе брали. Там её тоже были горы.
- Слы, Нура, а Запорожье красивый город?..
- Ты знаешь, а я город толком не знаю. Я жил там на острове Хортица и в город редко выходил.
- А остров в городе находится?
- Ну, вообще-то да. В самом центре. Город лежит на двух берегах Днепра, а посередине - остров.
- А остров большой?..
- Приличный. Двенадцать километров в длину и два – в ширину.
- Ого, длинный.
- Ну да. Три моста, автобусы и троллейбусы ходят, и переправа есть на городском пляже.
- Пляж есть?! - изумился Андрей. - Ну, вообще курорт!..
- Там одна часть острова заповедник, а в другой – люди живут, и гегемоны отдыхают.
- Какие гегемоны?
- Та рабочие с заводов. Для них на острове профилактории построили и пустили маршрутные автобусы с заводов.
- Да ты чё?! Прикольно. А город большой?..
- Около миллиона жителей. Такой же, как и Ростов.
- Ого, немало. В моём Засранске и ста тысяч не наберётся.
- А из какого ты города, Андрюха?
- Из Кирово-Чепецка. Слыхал о таком?
- Название слышал. Знаю, што где-то на Севере.
- Ага, в глубокой жопе в тупике. Знаешь, Нура, я из своего города только дважды выезжал: один раз на зону, а второй – в армию. И море я никогда не видел.
- Серьёзно?
- Мг-г. В Крым хочу съездить. Ты там был?
- Бывал. У меня тётка в Херсоне живёт, а оттуда до Крыма рукой подать. Да и от нас можно через Керченский пролив перебраться.
- А правда, что там фруктовые деревья ничейные растут?..
- Конечно, растут, - покивал я головой. - В Крыму я вечно миндалём объедался, а в Запорожье - грецкими орехами.
- Ничейными?
- Ну да. Вдоль трассы от Запорожья до Херсона всё в орехах, а на Хортице полно шелковицы, абрикос и других плодово-ягодных…
- А персики есть?..
- Есть. Но в Крыму персики вкуснее и больше.
- И чё, тоже ничейные растут? - не поверил Андрей.
- Ну да. Как у вас пихты да ёлки. На юге это привычное дело. И виноград тоже везде растёт. Его, как правило, для тени садят. У нас всё выгорает от солнца. Я знаю, што тебе в это трудно поверить, но это правда. А на Кавказе в некоторых местах скотину мандаринами кормят.
- Да ладно, Нура, не заливай.
- Внатуре! Коровы с земли жрут. Потом молоко с привкусом мандарин…
- Какой кайф, - облизнулся Андрей. - Мандариновое молоко, виноград, абрикосы и персики.

Остров Хортицу я полюбил всей душой и привязался сердцем. Только там я чувствовал себя свободным и у меня появился близкий по духу и возрасту друг, с которым я облазил весь остров. Сергей Степанец родился и вырос на острове и был отличным охотником и рыбаком. Первая наша встреча во дворе закончилась потасовкой, а потом братанием перочинным ножиком в кустах сирени. С детства мы были оба непоседливые мальчики и не любили гулять под присмотром родных. Мы начали исчезать из дома и обследовать близлежащие балки, пляжи и базы отдыха. А когда мы стали постарше мы начали уходить на рыбалку и возвращаться вечером домой. Баба Галя к таким экспедициям относилась спокойно и сильно не переживала за меня, но Сергея мама была психически неуравновешенная женщина и преследовала сына попятам. От неё невозможно было спрятаться на острове, и она всегда нас находила, где бы мы ни бродили. Один раз мы переплыли на надувной шине, на остров Байда и до полудня там спокойно рыбачили. Но к часу дня к острову причалила моторная лодка с тётей Светой на борту. Она привезла нам обед и забрала нас с острова. Течение на старом Днепре было непредсказуемым, и мы могли попасть впросак, переправляясь обратно на Хортицу. А вычислила нас тётя Света очень просто. Мы взяли на рыбалку шину, и она поняла, что мы будем куда-то переплывать.

В принципе тётя Света была добрая и хорошая женщина, но её вечная паранойя, что с Сергеем что-то случится, сводила её с ума и она отправлялась на поиски сына. Выйдя из дома, она начинала опрос с соседей и дворников, выясняя в какую сторону, ушёл Сергей. Затем она устремлялась по его следу, опрашивая всех прохожих по пути. Почти все обитатели острова её знали и помогали ей в поисках блудного сына. Началась эта болезнь у неё после развода с мужем, который был весёлым дальнобойщиком и любителем слабых женщин и красного вина. Тётя Света увидела в сыне мужа и решила его перевоспитать, но Серёжа дрессировке не поддавался и был копия папы. От безвыходности положения тётя Света начала кидаться в крайности, звоня то участковому, то в детскую комнату милиции и прося их о помощи. Но местные власти знали, что она немного не в себе и не воспринимали её всерьёз. В конце концов, тётя Света получила инвалидность из-за своей мании, но сына преследовать не перестала до конца своих дней, а дожила она до глубокой старости.

Во дворе многие соседи шарахались от неё как от чумы, а соседа по лестничной площадке дядю Сеню она довела до отчаянья из-за телефона в его квартире. Когда тётя Света долго не могла найти Сергея она бежала к нему и звонила то в милицию, то в больницу, то в морг. Дядя Сеня был мужчина культурный и не мог послать её подальше. Он даже подумывал отключить телефон, но его жена поговорила с тётей Светой, и та перестала к ним бегать звонить. Но если тётя Света встречала дядю Сеню на улице, она непременно спрашивала его о Серёже. Однажды дядя Сеня не выдержал и заорал на весь двор: - В Стамбуле твой Серёжа! В Стамбуле!!! Обомлев от такого ответа, тётя Света обиделась и пошла от него прочь. Этот крик души дяди Сени всем так понравился во дворе, что Сергея начали звать Стамбулом с тех пор, хотя на турка он не был похож. По папе он был гуцулом, а по маме - казаком, а похож он был на актёра Гойко Митича. Многие девчонки влюблялись в него, увидев его в плавках на пляже. Сергей никогда не занимался спортом, но от природы был крепкий и видный парень: гуцульский казак. Девушки сами тащили его на сеновал, когда он им сладко спивал под гитару и рассказывал небылицы о своих археологических находках.

В юношеском возрасте Сергей стал кладоискателем и основным добытчиком в доме. Однажды ныряя на Старом Днепре, он нашёл под водой казацкую шашку, и жизнь его радикально изменилась после этого. Он перестал интересоваться рыбалкой и начал прочёсывать остров вдоль и поперёк в поисках казацкого «общака», который казаки спрятали перед уходом на Дон и за Дунай. Об этом кладе в Запорожье ходили легенды, подтверждённые постоянными находками обитателями острова и местных археологов. Бродя по Хортице, Сергей находил много вещей, но самыми доходными оказались пляжи, где он находил не только деньги и драгоценности отдыхающих, но и скучающих поварих из профилакториев, где он потом бесплатно питался и подкармливал своих собак. В экспедициях по острову Сергея всегда сопровождала дворовая собака Белка и её многочисленные любовники. Когда Белка постарела, она перестала бегать за ним, но всегда могла его найти, если он был на острове. Тётя Света неоднократно пользовалась её услугами, а зимой пускала Белку в квартиру, если на улице стоял сильный мороз.

Папой Сергей стал в семнадцать лет, но узнал он об этом через десять лет. Одна иногородняя повариха забеременела от него и уехала рожать домой. А официальным отцом Сергей стал, служа в армии на Дальнем Востоке. Уже местная повариха решила, таким образом, его на себе женить и сообщила ему о рождении сына. Вернувшись из армии, Сергей на ней женился, но через пару лет развёлся и ушёл к другой беременной девице. Три раза он официально женился и разводился. Все жёны ему рожали крепких мальчиков внешне похожих на него. Прокормить такую ораву детей было трудно, и Сергей подрабатывал «шитьём» по ночам: потрошил скифские курганы и могильники в районе.

- Хортица, - задумался Андрей. - Название знакомое. А чё там происходило?
- Там жили запорожские казаки. У них была Сичь на острове.
- А чё такое Сичь?..
- Ну, это што-то типа военного городка, но без тёлок.
- Без баб вообще?
- Ну да. Там тогда в округе никого не было.
- А где они провизию брали? - хмыкнул Андрей.
- Воровали и тёлок тоже, но девок на Хортицу не свозили, селили в плавнях на хуторах. По уставу казак не должен иметь семью.
- Почему? У них же были семьи.
- Та то не казаки, а ряженные клоуны. У нас таких в городе много. Ходят в портупее и скучают по царской нагайке, холуи поганые. А изначально казаки были разбойниками и не имели ни кола, ни двора, ни хозяина.
- Как-то странно эти запорожские казачки выглядели, - заметил Андрей. - Особенно причёски у них необычные. Чё это у них за чубы? Из-за этого их хохлами прозвали?..
- Наверное из-за этого, но вообще это оселедец.
- А откуда он взялся?.. Я ни у кого таких чубов не видел.
- Оселедец — это как воинский знак отличия. Типа лычка. Говорят, што казаки были ударной конницей в Золотой Орде. Их с малолетства воспитывали в военном стане: делали из них убийц. Когда Орда распалась, казаки осели на ничейных территориях и начали подрабатывать шитьём.
- Слы, Нура, а чё это у тебя за выражение: подрабатывать шитьём?
- Да это из анекдота. У одного еврея спросили: што бы вы делали, равви, если были бы царём? Он ответил: подрабатывал шитьём – шил бы шаровары.
- О-о, а откуда у запорожцев турецкие шаровары?!
- Наверное, с мёртвых турок сняли, - предположил я. - Зачем шить, если можно взять у соседа…
- А мне запорожцы татар напоминают и сабли у них кривые… мусульманские.
- Тоже у турок забрали. Свои ковать не надо. Ну а вообще-то казак — это тюркское слово. Переводится как вольный воин.
- А чё за тюрки? - скривился Андрей.
- Ну, все чучмекские племена.
- Ага, значит, казаки - чучмеки! - обрадовался он. - Как казахи…
- Ну-у, вообще-то да, - согласился я. - Корень-то один. Но казаком мог стать каждый, а казахом надо родиться. Казак — это особенность характера. Национальность роли не играет. У многих народов были такие люди.
- У каких?
- У венгров были гайдамаки, на Балканах - гайдуки, а на Кавказе - абреки. Разбойники, одним словом. А сейчас казачество — это просто конный цирк-маскарад. Я как наших папуасов в чохах вижу, мне смешно и блевать хочется.
- В каких чохах? - поморщился Андрей. - Чё это такое?..
- Ну, это што-то типа кавказского кафтана. У наших казачков вся экипировка черкесская, а черкесов всех удавили, а остатки выгнали в Турцию. А была крутая нация на Кавказе. Огромными территориями владели. Всё забрали. Вплоть до одежды и сбруи. За это я наших ряженных не уважаю.
- За что?..
- За то, што они убивали нации по приказу царя и ради своих привилегий. Опричники они, а не казаки…
- Слы, Нура, откуда ты это всё знаешь?.. Это же история.
- Моя русская бабушка была учителем истории. У нас дома много исторической литературы.
- А у меня дома только школьные учебники остались, - усмехнулся Андрей. - Зачем это бесполезное барахло нужно?..

Бабушка Таня была полная противоположность бабушки Гали во всех отношениях и формах. Баба Галя была крупная и весила сто двадцать кило, а баба Таня была утончённая и весила шестьдесят пять килограмм. До революции её семья занимала неплохое положение в Челябинске, и она получила хорошее воспитание и образование, но революция никого не обошла стороной. Во время беспорядков в городе уральские казаки зарубили её дядю. Как ни странно, но он был коммунистом и за это поплатился жизнью на митинге рабочих. Бабушка Таня тоже была с коммунистическим душком, но Сталина она не любила и говорила, что он узурпировал власть и извратил социализм как идею. Она считала, что если бы Ленин с Троцким управляли страной - то социализм был бы другой в России. А баба Галя таких политических тонкостей не понимала и считала коммунистов худшими из всех подонков, под которыми ей пришлось жить. При царизме они жили на хуторе более-менее спокойно и независимо, но при Советах начались стройки народного хозяйства и их хутор затопили при строительстве Днепрогэса. Её престарелые родители перебрались жить к бабе Гале на Хортицу. А у мужа дом был небольшой: в одной комнате жили его родители, а в другой – они с детьми. Хорошо, что была отдельная летняя кухня, где родители бабы Гали дожили свой век.

Баба Галя всегда относилась к властям с недоверием и опаской и старалась обходить их стороной, но с её нелегальной торговлей это было сделать нелегко. В местном отделении милиции её хорошо знали и предпочитали не замечать на остановке. Баба Галя была громогласная и знала, как ментов поставить на место. Она им сразу показывала свою пенсионную книжку и платёжку из ЖЭКа. После этого у многих ментов не поворачивался язык её в чём-то винить. Местный участковый всегда предупреждал её о грядущих рейдах в районе. Но самым доходным и опасным местом торговли в районе был стадион перед футбольным матчем. Там баба Галя за пару часов продавала две кошёлки семечек и сумку вяленой тарани, но там менты проводили несанкционированные облавы, о которых участковый не знал. Однажды бабу Галю там накрыли с выручкой на руках. Из-за довольно крупной суммы менты долго мурыжили ей мозги, но баба Галя была не промах и доказала, что часть суммы была её личным сбережением, которую она боялась дома оставлять. После этого случая баба Галя всегда работала возле стадиона с двоюродной сестрой.

- Ты знаешь, я тоже иногда думал, что книги не нужны, - заметил я. - Особенно когда жил на Хортице. Там всегда какие-то дела находились, но дома я любил почитать. Наверное, обстановка располагала.
- Мг-г, а у меня не располагала, я живу в малосемейке, - помрачнел Андрей. - Точнее прописан там. А год до зоны я в качалке жил.
- Где-где?
- Да у нас в доме был подвал. Мы там тренировочный зал сделали. Качались.
- А ты долго качался?
- Да нет, несколько месяцев. Потом зависал там и ночевал иногда.
- А-а-а, понял.
- Ох, как мне не хочется туда возвращаться, а придётся, - тяжело вздохнул Андрей. - На учёт надо будет становиться. Ты в курсе, что мы будем меченные после дурдома?..
- Ну да, - покивал я головой. - В курсах.
- А я ещё судимый. Вообще полный пиздец!..
- А сколько ты торчал, Андрюха?
- Один год.
- За шо?
- За драку.
- И шо, сразу на зону упекли?..
- Ну-у, но не сразу. У меня была условная судимость, а потом я снова залетел.
- Понятно.
- А сколько тебе лет, Нура?
- Девятнадцать.
- А сколько ты отслужил?
- Три месяца.
- Как так?! А когда тебя забрали?
- Тридцатого июня.
- А чё так поздно?
- У меня был год отсрочки. Дали техникум закончить.
- Надо же, техникум закончил, - подивился Андрей. - А где ты служил, в стройбате?
- Не-е, - покачал я головой. - А шо?..
- Дык сюда в основном из стройбата привозят.
- Сначала я попал в учебку в городе Муроме, а потом меня в Москву на пересылку отправили…
- А чё случилось?
- Признали не годным для службы в элитных войсках, - усмехнулся я.
- А куда ж они раньше смотрели?
- Ну вот, проглядели…
- А чё за элитные войска?
- Связисты генерального штаба армии.
- Да ты чё?! - удивился Андрей. - Как тебя туда занесло?..
- У нас был спец призыв. Все выпускники вузов. Подкованные в военной и физической подготовке. Из моего технаря человек тридцать попало в эту учебку служить. Конченое место…
- Почему?
- Часть находилась в бывшем монастыре.
- В женском? - усмехнулся Андрей.
- Не знаю, - пожал я плечами. - От монастыря там мало что осталось: ворота да церковь. Казармы были новые, но без удобств. Даже водопровода не было, а Ока под боком. Нам давали флягу воды на день, а мыться гоняли в городскую баню.
- А где вы умывались?
- В части было две старые мойки. На двоих одну лейку воды давали.
- А чё такие плохие условия? - скривился Андрей. - Как ни как связисты генштаба…
- Да я и сам не могу понять. Здесь лучше кормят. Внатуре! Может нас проверяли на стойкость. Применяли тактику кнута и пряника. А часть-то не маленькая была. Если я не ошибаюсь семьсот человек личного состава.
- Да ты чё?!
- Ну-у. Оттуда тридцать процентов уходило за границу служить: в Сирию, Анголу и на Кубу.
- Ну, вообще! - покачал Андрей головой. - И ты не хотел туда попасть?!
- Не-е-е, - передёрнулся я. - Там допуск к секретной аппаратуре нужен, а потом ты на веки не выездной…
- Что ты имеешь в виду, не выездной?
- Ну, заграницу не выедешь.
- А ты чё собрался выезжать?..
- Выехал, если бы выпустили. Но из нашего концлагеря так просто не выедешь, застрянешь на пересылке.
- Кстати, а сколько ты там торчал?
- Почти месяц. Я им все лозунги и плакаты освежил. Я ведь писарь-оформитель…
- Аферист ты, Нура! - усмехнулся Андрей. - Остап Бендер! Бля буду! Ты чё внатуре писарь?!
- Ну да. Я неплохо пишу и рисую.
- Красава, бля!
- На пересылке я в ленинской комнате на жил. Условия там были классные: кожаный диван, кресла и душевая под боком. Только работа заканчивалась. Я и так там резину тянул.
- А я слышал, что на солдатской пересылке беспредел хуже, чем на зоне.
- Я на зоне не был, не знаю. Сравнить не могу, но говна на пересылке много сплывается и покупатели в основном из стройбата. Мне повезло, приехали купцы из автобата, увидели мои работы и выпросили меня на свою голову. Хе-хе-хе!..
- Слы, Нура, я тебя не пойму. С такой профессией как у тебя можно было служить припеваючи.
- Не умею я служить, Андрюха, не могу, не получается. У меня крышу срывает, если на меня начинают наезжать. Я потом себя не контролирую.
- Я понимаю тебя, братка, у меня такая же проблема. Знаешь, с таким беспределом как в армии я даже на зоне не сталкивался. Это просто какой-то пиздец! Этим уродам ничего не докажешь. Тупые уёбки!..
- А как ты сюда залетел? - взглянул я на его руки. - Ты же не вскрывался?
- Не-е. У меня конфликт вышел с прапорщиком. Избил я его сильно, а когда понял, что натворил - решил косить на дурку. Выбора у меня не было. Дали бы пару лет дизеля за этого козла. Меня сюда под конвоем связанного привезли. Перекосил немного.
- Меня тоже двое солдат сопровождали. А домой под конвоем повезут?..
- Не знаю, - пожал Андрей плечами. - Всё может быть.



Глава 9. Мойдодыр

После обеда я почувствовал усталость в ногах и прилёг на койку. Сера начала набирать обороты: температура заметно повысилась, и появился едкий пот. На боках долго лежать невозможно, но и на спине не вылежишь никак. Сразу начинают пульсировать ягодицы, и судороги сводят конечности. Около часа я ворочался с бока на бок, пока не погрузился в вялотекущую дрёму. После «тихого часа» я встать с кровати не смог. Укол начал действовать раньше, чем я ожидал. Пот потёк отовсюду и под одеялом стало вонять, но стянуть с головы одеяло у меня не было ни сил, ни желания. Любое движение вызывает молниеносную боль в позвоночнике и раскатистую мигрень в голове, но лежать, неподвижно не получается. Каждые полчаса надо переворачиваться из-за онемевших конечностей. Если вовремя не перевернуться – то наступает анемия, а затем временный паралич, из которого потом трудно выйти. До ужина я вертелся на койке и не мог найти себе место. Только умощусь на боку, а боль прострелит в лопатке и сведёт плечо или шею. Постоянное движение сильно утомило меня, но к концу ужина я решил встать и выпить чаю. Сера высушила меня от копчика до мозжечка. Выпив кружку бромовой бормотухи, я сел на кровать и начал кунять в ожидании открытия туалета. Кое-как сходив по нужде, я вернулся в свою «берлогу» и продолжил страдать.

После ужина начался второй приход серы. Температура подпрыгнула до сорока, и я начал проваливаться в воронку небытия. Периодически выныривая оттуда, я находил своё бренное тело в луже пота и начинал дрожать от холода. Чтобы как-то успокоить трясучку я переворачивался на другой бок и сразу же попадал в парилку. Внутри меня словно разгорался костёр, а моё дыхание обжигало кожу. Несколько часов я дрейфовал из жары в стужу и не мог отключиться от боли. Второй укол действовал на меня иначе. Сера эволюционировала и поняла, как со мной бороться. Все мои попытки забыть о ней терпели неудачу. Сера избивала меня как боксёр «грушу», но после полуночи она успокоилась, и я крепко уснул в позе эмбриона. Проснулся я перед подъёмом и попросил санитара открыть туалет. Сходив по малой нужде, я вернулся в кровать и до смены «караула» лежал на боку и тупо смотрел в отполированную локтями стенку.

Второй укол опустил меня на колени и ввёл в глубокую депрессию. Я лежал обесточенный и выжатый как чайный лимон. Я разуверился в своих силах и со страхом ждал следующий укол. Сера победила меня в этом раунде. Холодный страх окутал меня и сковал конечности. Я устал бороться и терпеть. Под первым уколом мне как-то удалось отключиться от боли, но под вторым – это у меня не получилось. Во мне поселился страх потерять контроль над своим телом и стать парализованным «овощем». После получаса лежания на одном боку мои конечности онемевали и долго не слушались меня. Процесс переворачивания занимал у меня несколько минут. Сигналы то ли не доходили до цели, то ли конечности отказывались их принимать из-за грядущей боли. Сходить по малой нужде было тоже нелегко, а по большой - просто невозможно: под серой на корточки не сядешь.

Смена «караула» прошла тихо и незаметно. Спустя некоторое время в холле началось оживление, и я перевернулся на другой бок.

- Ну как ты, Нура? - подошёл Андрей к моей кровати.
- Та херово, - прохрипел я и попытался оторвать голову от подушки, но не смог. - Всё заебало… сил нет.
- Знаю-знаю, братка. Сам через это прошёл, но надо вставать…
- Та я полежу немного.
- Не-не-не, вставай, Нура! - схватил Андрей меня за руку и начал поднимать. - Нехер лежать! Пролежни появится, потом хуже будет.
- Ой, бля-я-я, - зажмурился я от раскатистой боли в висках и сел на койку. - Мигрень замучила.
- У меня тоже в башке стреляло. Ничего, недолго мучиться осталось. Сегодня последний укол получишь и считай, что дембель…
- Ага, и сразу дембельский альбом начну рисовать.
- Точно! - улыбнулся Андрей и присел рядом. - А сможешь?
- А чё нет? Конечно, смогу. Только тут ни перьев, ни бумаги нет…
- На слободке есть, там нарисуешь. Кстати, мы скоро переезжаем туда. В четверг всё решится.
- А почему в четверг?
- Потому что четверг у нас особый день в бараке. В этот день вся кутерьма затевается. С утра баня и генеральный шмон, а после обеда обход палачей. О-о, познакомишься со своим лечащим врачом.
- Интересно, а кто у меня будет?..
- Это уж как карта ляжет, братка, - причмокнул Андрей. - У врачей своя колода. Главное, чтобы не Роза была.
- Кто-кто? - поморщился я.
- Роза. Моя врачиха. На всю голову ёбнутая тётя.
- Почему?
- А она неврастеничка. В другой клинике на учёте состоит, чокнутая татарка. Всех боится и близко к больным не подходит. На обходе с ней всегда вертухай ходит. Психи на неё кидаются как бешеные собаки. Даже они чувствуют страх.
- А сколько у нас врачей в бараке?
- Три мужика и Роза.
- А мужики лучше?
- Конечно, лучше. Они во многое врубаются и не парятся зря. Коле наш главврач сразу сказал, что его комиссуют, и попросил не буянить в бараке. А Роза держит в неведении и пытается причину найти.
- Какую причину?..
- Ну, почему мы здесь торчим. Мужики-то в армии служили и знают, какой там бардак, а Роза причину ищет в нас и думает, что мы больные. Вредная она баба, злопамятная и дотошная. Достала меня на собеседовании своими биографическими вопросами.
- Ещё и собеседование будет?
- А как же, и не один раз. Стандартные вопросы будут спрашивать: пил, курил, ебался или спортом занимался. Я на прошлой неделе с Розой встречался. Еле забрался на этот сраный чердак.
- Какой чердак?
- Да пристройка, где врачи зависают, - поднял Андрей глаза вверх. - Лестница там очень крутая. Я чуть не упал. За перила держись, когда полезешь.
- Якши. А меня с вами не переведут на слободку?
- Нет, ты же под серой. Серники все здесь отдыхают. Там палаты днём закрывают, не поспишь…
- Херово, - тяжело вздохнул я. - Придётся самому здесь зависать.
- Да ладно, а Маяк, а Лёха?! Их держись, они тебя в обиду не дадут. А к твоему переезду я тебе шконку возле себя сделаю. Так что всё будет ништяк, братка.
- Надеюсь. А сколько мне ещё здесь торчать?..
- Я думаю пару недель, а потом переведут на слободку.
- А все солдаты через надзорку проходят?
- Нет, не все. Сюда попадают самые опасные. Из группы риска. На слободке много солдат, которые в надзорке не были и серы не нюхали.
- А сколько их там?..
- Человек десять, а может больше. Там некоторые прячутся среди мужиков. О-о, там ещё есть один солдат даун, который здесь второй раз торчит.
- Та ты шо?! - поразился я. - Внатуре даун?
- Не-не-не, ну не совсем даун, - похихикал Андрей. - Полудаун, пожалуй, Миша Мойдодыр. Он на слободке за порядком следит.
- А почему его в первый раз не комиссовали?
- Он упросил врачей не ломать ему жизнь. За ним из части долго не ехали, а когда приехали - отказались забирать…
- Почему?
- Так его ж не комиссовали!.. Военные были в шоке и требовали провести перекомиссию, но врачи отказались. А через несколько месяцев Мишу обратно сюда привезли.
- А шо он начудил в армии?
- Ой, там тёмная история. Короче, вояки обвиняют его во вредительстве и колдовстве.
- Та ладно?! - не поверил я. - Даун колдун?..
- Ну-у, что-то типа того. Мойдодыр приносит беду и массовый травматизм. Военные говорили, что он создаёт ненужную суету, которая заканчивается трагедией. На стройке, где он работал сразу обвалились леса, и пятеро солдат покалечилось, а Миша успел выпрыгнуть в окно. А потом на крышу рухнул кран, и крановщик разбился. Короче, не пруха конкретная.
- Ну а причём тут он?.. Он же кран и леса не валял?
- Нет, но создавал аварийную ситуацию.
- Как?! - хмыкнул я. - Чем?..
- Своим поведением и походкой. Миша смешно ходит, постоянно скалится и высовывает язык. Всё-таки видно по нему, что он стукнутый.
- Они бы его ещё на Байконур отправили служить, - ухмыльнулся я. - Первый в мире даун космонавт. Наши это могут. Белка до сих пор летает…
- Мойдодыр на дауна не сильно похож. Глазки слегка выдают и походка, ну и заикается он, тормозит. Но он закончил восьмилетку и мечтал стать шофёром, но не стал из-за военкомата. На призывной комиссии его забраковали и дали статью детское мышление. А через пять лет на перекомиссии Миша упросил врача снять эту статью. Типа выздоровел уже и повзрослел. Ха-ха-ха!..
- Я в шоке. Такого я ещё не слышал. Ты, наверное, стебёшься, Андрей?
- Да нет, Нура, зачем мне над тобой стебаться? Мне Протас про него рассказал. Он гнать не будет, спроси у него сам.
- Значит, он в армию за правами пошёл?..
- Ну да, получается так. Хотел отслужить и вернуться домой с ксивой и аксельбантами, - посмеялся Андрей. - Ему отец с армией помог, да и по жизни тоже. Он большой начальник. На государственной Волге ездит. У него ещё двое детей, но нормальных.
- Да-да, и такое нередко бывает…
- А по мне так Мойдодыр нормальный чувак, тугодум конечно, но не тупее Упыря. Это уж точно.
- А здесь с ним что-нибудь случалось?
- Да вроде бы нет. С медиками он в шоколадных и беду не приносит. Тут своих беданосцев хватает. А разве ты его не видел? Он на выходных к нам заходил.
- Та нет, Андрюха, я же убитый был. Толком никого не видел.
- Ну да. Под серой не до смотрин. Мойдодыр на слободке в бригадирах ходит. У него в подчинении уборщики и баландёры.
- Круто. Всех уборщиков начальник и мочалок командир. А кто ему такое погоняло дал?
- Лёха. Он здесь всем клички даёт и за жабры держит. Мойдодыр ему дань платит.
- Чем? - удивился я.
- Продуктами и сигаретами, и бабло у него есть тоже. К нему родители часто приезжают. Они в Подольске живут. Каждое воскресенье Миша приносит Протасу котомку с едой, и отчитывается о проделанной работе.
- Продуманный даунец, - прицыкнул я. - Мафиози.
- О-о, да-да-да, за два срока здесь он многому научился и передумал баранку крутить.
- Вот тебе, на-а! Вылечили?!.. А как же права?
- У него другая мечта появилась, - улыбнулся Андрей. - Он хочет устроиться сюда санитаром и жениться на Гальке.
- Влюбился?
- Ага.
- А Галька кто такая?
- Медсестра со слободки, которая должна нам сигареты принести…
- А-а-а, так она ж большая, дебелая девка.
- А Мойдодыр весит за сто кило.
- Ого, богатырь! - поразился я. - Это шо ж за даун такой могучий?.. Почему я его в окнах не видел?
- Да видел ты его. Сто пудов. Он постоянно снуёт в холле и убирает в саду. А-а-а, ты мог его с санитаром перепутать. Мише выдали санитарскую куртку, и он теперь её не снимает. Ходит перед Галькой петухом.
- Понятно. Вживается в роль. А сколько он отслужил?
- Полтора года. Из них полгода здесь проторчал.
- Та ты шо-о?!
- Ну-у, первый раз четыре месяца, а сейчас уже третий пошёл. Его, наверное, здесь до дембеля оставят.
- Не комиссуют?
- Не-а, его папик договорился со всеми. Дадут Мише дослужить в дурдоме. Вернётся он домой в парадной форме и начнёт девкам байки травить, как он служил на Байконуре. Ха-ха-ха!..
- Да уж, забавный типец, - подивился я. - А сколько нас здесь могут держать, ну по максимуму?..
- От двух до трёх месяцев. От солдат стараются избавиться как можно быстрей, но бывают исключения как Мойдодыр и чурки.
- А шо чурки?
- Их тут долго держат, а потом отправляют на лечение домой.
- Почему?
- Потому что они перекашивают и не говорят по-русски или не хотят говорить. Короче, врачи не могут их понять и поставить диагноз. Поэтому их отправляют по месту жительства в психушки, а там их родичи за баранов выкупают…
- Да-да-да, восток дело тонкое и доходное. За всё надо платить и иногда кровью. Калым-бакшиш, секир-башка, кыр-гуду, бар-бар-бия, - посмеялся я. - Коварный народ и жадный до бабла. Когда я жил в Азербайджане я понял, что там в магазинах сдачи нет и за всё надо переплачивать. Беспредел конкретный. Советской власти нет.
- А чё ты там делал? - покосился Андрей на меня.
- У сестры гостил. Она вышла замуж за офицера и их отправили туда служить.
- Мг-г-г. А сколько ты там жил?
- Месяц. У сестры муж свалил на учения, а я приехал погостить, чтобы ей не скучно было…
- Ну и как тебе там, понравилось?..
- Нормально, но жарко очень и девок на улицах нет.
- Как? Вообще нет?
- Если есть, то с мужиком, а так одни бабки торговки семечками и спичками.
- А чё там в магазинах спичек нет?
- Нет. Но возле каждого магазина сидят старухи и продают коробок за десять копеек.
- Ни хера себе навар! А куда менты смотрят?!
- Они это дело крышуют. На этом Восток держится. В Азербайджане устроиться в ментовку без блата невозможно. Очень прибыльная работа: ничего не делаешь, а бабки платят. Там все круговой бакшиш платят. Поэтому цены завышены. Везде надо спрашивать и договариваться.
- А как ты там договаривался?.. Они по-русски понимают?
- Понимают, но не очень. На пальцах объяснял. Местные аксакалы меня за своего принимали, думали, что я из Баку приехал. Там ведь пограничная зона, специальный пропуск требуется. А городок, где базировалась военная часть, назывался похабно Порт-Ильич, а область - Ленкорань.
- Во бля! А Ленкорань от Ленина, что ли пошло?..
- Скорей всего нет, а вот город, пожалуй, от картавого…

Ленкорань мне запомнилась непереносимой жарой, душистым чаем в грушеобразных стаканчиках, шашлыком из осётра и чёрной икрой, которая забивалась в зубах и постоянно присутствовала во рту. Килограмм икры браконьеры продавали за двадцать пять рублей, а осетрину – за два пятьдесят. Мяса в этом регионе практически не было и все в военном городке питались рыбой, икрой и баклажанами. А в военторге продавали только иранское сливочное масло, сигареты «Астра» и свежий лаваш. Курить «Астру» было невозможно, и я выходил из военного городка на автобусную станцию за сигаретами. Такого разнообразия сигарет как там я не видел даже в Москве в табачном магазине. Окна двух ларьков были заставлены пачками из разных регионов Советского Союза и ближнего Зарубежья. Выбор сигарет был так велик, что разбегались глаза, но ценников ни на одной пачке не было. Местные жители знали приблизительную цену и всегда давали без сдачи, а приезжим приходилось спрашивать и договариваться. Болгарские сигареты, которые у нас стоили тридцать пять копеек – в Ленкорани стоили полтинник, и торг был не уместен, не продадут. Сестра меня предупредила об этом, но выйти со мной за территорию она не смогла. Женщин без сопровождения офицера из военного городка не выпускали, да они и сами не хотели выходить, боялись басмачей и шайтанов. А мне как шестнадцатилетнему отморозку было всё «по барабану», и я начал ездить в близлежащие городки на базары и ходить в чайхану.

Местные автобусы поразили меня своим пожарно-аварийным видом, грязью и зловонием внутри. Верхних окон в автобусах не было и спидометры ни у одного не работали, но зато на всю работали приёмники, горлопаня то ли суру, то ли унылую песню. В сорокоградусную жару пассажиры в салоне курили и плевали на пол, и смрад стоял невыносимый. Корпуса и окна автобусов до середины были забрызганы смолой с мазутом и покрыты толстым слоем пыли и выглядели как старые подводные лодки. Дороги в Ленкорани были ужасные и плавились на солнце на глазах. Из-под колёс машин летели смола и гравий, а в местах перехода дороги вместо «зебры» лежали вьетнамки, застывшие в жидком асфальте. В самом городке Ленкорань мне не удалось ни с кем познакомиться, но на базаре в Массалы я познакомился с курдом, продавцом верхней одежды. Я хотел купить себе зимнюю куртку, а у него был неплохой ассортимент. Али сразу меня вычислил, как потенциального покупателя и пригласил к себе в лавку на чай. Выпив стаканчик чая, я поинтересовался ценой и товаром. Накрутка на импортные куртки у него была до тридцати процентов, и это меня устраивало. У нас такие вещи на барахолке продавались за двойную цену. В следующий мой визит в Массалы я купил у Али японскую куртку, а у его знакомого продавца обуви - австрийские сапоги. Переплатил я за эти вещи двадцать пять процентов от государственной стоимости.

- Слышь, Андрюха, а какой сегодня день недели?..
- Вторник. А чё?
- А эта Галя пришла? - взглянул я на слободку. - Она обещала сигареты принести.
- Пришла, видел, мелькала в окнах. Но за сигареты я не знаю.
- А как узнать?
- Попроси нашу медсестру позвонить, выяснить.
- Якши, займусь этим после завтрака…
- Слы, Нура, пошли, погуляем, - взглянул Андрей в коридор. - Надо перетереть по одному поводу.
- А ходить можно?
- Можно, я щас Боцману маякну, - встал он с кровати. - Дядь Витя, а можно мы в коридор пойдём, походим? Он после серы, надо расходиться…
- Идите, но не шумите, - махнул он рукой.
- Пошли, - взял Андрей меня под руку и прошептал: - Когда я его так зову он сразу смягчается.
- Учту, - встал я на ноги, и мы поползли в конец коридора.
- Слы, Нура, я вчера поговорил с Колей насчёт сигарет.
- Ну нахуя, Андрюха?! - возмутился я. - Я же тебя просил этого не делать.
- Тихо-тихо, не кипишуй, братка, - остановился он возле изолятора. - Я всё сделал по уму, по понятиям.
- Как?
- Ну как мы и договаривались. Короче, поделим сигареты на троих, а не на четверых. Понял?
- Мг-г.
- Упырь вчера фраернулся, сказал, что не любит курить. Его, видите ли, тошнит, и голова кружится. Ну а я по ходу Коле предъяву сделал. Чё за дела?..
- И как он к этому отнёсся?
- Сначала буксовал, но потом согласился. По понятиям он не прав, и он это знает. И гонцу со слободки дадим пять сигарет, не больше. Об этом я ему тоже сказал.
- Ну, тогда всё в ажуре, - обрадовался я. - Нема базара.
- Слы-слы, а гонец-то Мойдодыр будет, - подметил Андрей. - Он тоже не курит. Кому эти сигареты пойдут?..
- Ну, наверное, Лёхе. Он же его наставник.
- Ну да.
- Интересно, а сколько пачек она принесёт? - призадумался я.
- А сколько должна принести?..
- По идеи должно хватить на тридцать две пачки Примы. Всё зависит, какие она себе сигареты купит. Я надеюсь, в нашем магазине Мальборо нет?
- Нет, конечно, там Ява есть и болгарские…
- Вот если она их купит, то мы получим тридцать две пачки. Две пачки я сразу отдам Протасу, и тридцать остаётся нам. Значит по десять пачек на рыло.
- Нищтяк! - потёр Андрей ладоши. - С такой заначкой я до откидки дотяну.
- А сколько тебе ещё осталось здесь торчать?
- Месяц или полтора. Через пару недель у меня будет комиссия, а потом всё зависит от моей части, насколько они расторопны.
- Што ты имеешь в виду?
- За нами должны из части приехать, забрать. Иногда это дело затягивается.
- А-а-а, понял-понял. Ладно, а сколько вам сюда пачек переправить?
- Нам с Колей по пачке хватит, а остальные оставь на слободке. Просто перепиши их на наши фамилии. Моя фамилия Шулаев, а Колина – Клюев.
- Шулай? - взглянул я на Андрея.
- Ну да, во дворе меня так звали, а на зоне Шульцем нарекли…
- Ладно, сделаю, как договорились. Главное, чтобы она сигареты принесла, не забыла.

После завтрака я зашёл в ординаторскую и попросил медсестру выяснить насчёт сигарет. Сандра позвонила на слободку и сказала, что Галя принесла тридцать три пачки «Примы». На одну пачку больше чем я ожидал. Я попросил её переправить сюда пятнадцать пачек, а остальные переписать на Андрея и Колю и оставить на той стороне.

Около полудня дверь со слободки открылась, и в холл вошёл Миша Мойдодыр с небольшим свёртком в руках. Громко поздоровавшись со всеми, он покивал головой по сторонам и заковылял в ординаторскую. Походка у него была как у клоуна, а внешне он был похож на дядюшку Фестера из семейства Адамсов. Шеи у него не было, и сложён он был как умывальник: колченогий, криворукий и большой. Физически Миша был очень сильный, но медленный и неуклюжий. Небольшая приплюснутая голова сидела у него на плечах как колючая кочка, а светло-русые волосы торчали как у ёжика иголки. Глаза у него были небесно-голубые и раскосые как у монгола, а губы толстые и вечно влажные. Конечности у Миши были непропорционально короткие, кривые и большие в икрах. Первую неделю в армии он ходил в своей одежде. Ни сапоги, ни галифе на него не налезали в голенищах. Гимнастёрку нашли подходящую, но она сидела на нём как смирительная рубашка и резала подмышки. Для Миши эта была большая трагедия, но на помощь ему пришёл папа.

Эльдар Рашидович Шарапов знал, что у сына будут в армии проблемы и был к этому готов, но с формой просчитался. Он приехал в часть, которая базировалась в Подмосковье, и взял форму на переделку. Портному и сапожнику пришлось серьёзно потрудиться, но через несколько дней два комплекта были готовы. В парадной форме Миша выглядел более или менее нормально, она хоть как-то скрывала его недостатки, но в сапогах и «хэбэшке» он выглядел как ниндзя-черепашка с торчащим языком и тюленьими конечностями. В рукавах и голенищах у него были вшиты огромные клинья, а гимнастёрка даже после переделки не застёгивалась на крючок. Увидев такое чудище, солдаты впадали в истерику, и это приводило к пагубным последствиям. Но физически обижать Мишу никто даже и не пытался. Во-первых, он был - как шкаф и мог просто упасть и задавить обидчика или нечаянно затоптать ластами. Во-вторых, солдаты знали, кто его папа и не хотели с ним шутить. И, в-третьих, он был безобидный и пугливый как ребёнок.

С первых дней в карантине Миша начал сильно скучать по родным. Дома он был окружён любовью, лаской и заботой, а в армии грубостью, пинками и издевательствами, к которым он уже привык в школе, но с долгим одиночеством ему пришлось столкнуться впервые. По ночам Миша часто плакал, уткнувшись в подушку, и хотел сбежать домой, но утром вспоминал о карьере и начинал усердно служить. Армия для него была второй карьерной ступенькой в жизни, а первой - была школа, которую он прошёл достойно, но хлебнул немало горя. Для школьников он всегда был посмешищем и страшилкой, а учителя ему просто сочувствовали и автоматически ставили «тройки». С точными науками у Миши были проблемы, он многого не понимал, но в не точных - он даже преуспевал. Он полюбил поэзию и любил декламировать стихи с выражением. Правда, это смотрелось трагикомично, и многие одноклассники в истерике падали под парты.

Вся эта эпопея с армией была организована Эльдаром Рашидовичем по просьбе сына. Миша был очень удручён и подавлен, когда его не взяли в армию. Все его жизненные планы рушились, и он не знал, что делать и как жить дальше. Видя это, родители страдали вместе с ним и пытались перенаправить сына, но он зациклился. Миша думал, что армия ему поможет не только с карьерой, но и сделает из него настоящего мужчину. Переубедить его оказалось невозможным, и Эльдар Рашидович решил ему помочь. Он был человек очень влиятельный и заведовал гражданским строительством в Подольске. Он устроил Мишу в нормальную школу и постоянно подкармливал чиновников из Районо и учителей из школы. С военкоматом он тоже мог в первый раз договориться, но не стал этого делать. Эльдар Рашидович хорошо знал, что в армии творится, особенно в нестроевых войсках, но Миша этого не понимал. Учась в школе, он влюбился в свою одноклассницу, которая говорила, что тот, кто в армии не служил для неё не мужчина. Мише запали в голову её слова, и он думал, что после армии женщины будут относиться к нему иначе.

Эльдар Рашидович всегда уделял Мише больше внимания, чем другим своим детям. Миша был третий, незапланированный ребёнок и мысли о том, как он будет жить после их смерти мучали Эльдара Рашидовича и его супругу. Им уже было за шестьдесят, и они чувствовали приближение смерти. У старших детей были свои дети, и они не могли взять на себя такую ответственность. Дочка пообещала, что будет присматривать за Мишей, но это родителей не устраивало. Они хотели как-нибудь пристроить сына и умереть спокойно, но пока они не видели такого шанса. Поход Миши в армию не сулил ничего хорошего и Эльдар Рашидович делал это нехотя, скрипя сердцем. Он знал, что даже если Миша отслужит - это многое не изменит в его жизни. Он никогда не сможет жить в нормальном обществе. Над ним всегда будут насмехаться люди. Но, несмотря на это Эльдар Рашидович договорился с командиром части и выделил ему стройматериалы на постройку шикарной дачи в Подмосковье. После принятия присяги Мишу сразу же послали туда служить охранником и дали в командиры прапорщика. Более полугода он служил - не тужил и думал, что охраняет секретный объект, но потом стройка закончилась, и его отправили в казарму, а через несколько месяцев он оказался в психушке.

В надзорном отделении Миша познакомился с Протасом и жизнь его начала меняться. Сначала Лёша шокировал его до полусмерти, а потом пригрел и поставил на истинный путь. За месяц он изменил Мишу до неузнаваемости и добился нужных результатов. Первое от чего он отучил его – это высовывать язык и постоянно скалиться. Конечно, иногда он забывался и делал это автоматически, но не так часто, как раньше. Потом Протас научил его корчить свирепые рожи, сводить глаза в кучку и шипеть на психов. Ну и, в конце концов, Лёша заставил его включить мозги и начать кумекать. Он устроил Мишу на слободку бригадиром уборщиков. Эта должность была неофициальная, но ответственная и требовала умственных напряжений. В его подчинение попадало пять человек, и он должен был сам решать, как с ними управляться. Поначалу Миша каждый день бегал к Протасу на пятиминутки и совещания, но через месяц он полностью освоился и начал помогать медработникам в свободное от работы время. Весь медперсонал барака к нему относился дружелюбно и даже с симпатией. Как ни странно, но Мише с первых дней понравилось в психушке. Во-первых, на него здесь никто не глазел и не впадал в истерику. Во-вторых, уровень его развития был намного выше - чем у большинства пациентов. И, в-третьих, он здесь пригодился, и у него появились друзья и подчинённые.

Эти изменения в сыне сразу заметил Эльдар Рашидович и это ему сначала не понравилось. Ему показалось, что Миша кого-то копирует, а не думает сам, но он ошибался. Миша начал соображать и превращаться в подростка. В умственном развитии он застыл и отставал от своих сверстников на десять лет. А умственный толчок ему дал Лёша, но сделал это он ради своих личных интересов. Ему нужен был «смотрящий» на слободке, а Миша со своей комплекцией и рожей в эту должность хорошо вписывался. К концу первого «срока» он получил полное доверие от медперсонала и свободный выход из барака. То, что и нужно было Протасу. Когда за Мишей приехали из части он спрятался в туалете и не хотел выходить. Да и военные тоже не хотели его забирать. У Эльдара Рашидовича произошла с ними не состыковка. Сначала Миша изъявлял желание продолжать служить в армии и упросил врачей не комиссовать его, а потом ему понравилось в психушке, и он не хотел никуда уезжать. Эльдар Рашидович был сконфужен и не знал, что делать, но помог главврач больницы. К этому времени Эльдар Рашидович уже был с ним на «короткой ноге». Он предложил оставить Мишу в больнице до дембеля, если военные его сюда вторично пришлют. Дело в том, что в больнице уже четвёртый год шло строительство нового корпуса, и помощь Эльдара Рашидовича очень требовалась.

Неожиданно Эльдар Рашидович увидел свет в конце туннеля, и понял, в каком направлении надо двигаться. К тому времени Миша уже определился и твёрдо решил стать санитаром. Причём это решение он принял самостоятельно без чьего-либо влияния и любовных грёз. В Галю он влюбился позже - во вторую ходку. Когда Миша во второй раз появился в бараке - у Протаса отвисла челюсть. А когда он заявил, что будет здесь проходить практику, а потом работать санитаром - у Лёши дар речи пропал. Такого подарка он не ожидал и супруги Шараповы тоже. Всё складывалось - как они хотели. Миша нашёл своё место, и теперь всё зависело от обстоятельств. Эльдар Рашидович пообещал закончить строительство корпуса в следующем году и начал присматривать земельный участок на окраине посёлка. Он решил построить дом для Миши и переехать туда с супругой доживать век. Главврач больницы был очень рад такой развязке и пообещал взять Мишу санитаром в это же отделение, но уже в новом здании со всеми удобствами.


- продолжение следует -
Cвидетельство о публикации 59317 © Попов А. В. 16.03.06 13:30

Комментарии к произведению 14 (23)

http://www.litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=198091

Здоров, Ден!

Не знаю шо и сказать по этому поводу...

Из-за кого разразился скандал я знаю, но более ничего не знаю.

Да и у меня времени нет вникать в эти дрязги...

Всех благ

Лёша

Читал долго и внимательно. И ни капельки не пожалел о том, что задержался на работе "сверхурочно". Очень увлекательное чтение, замечательный язык и ... вообще все очень здорово. И черт его знает, может пригодится еще? Все мы тут - не очень здоровые люди. :-)

Спасибо, Юра!

Твои рассказы я тоже читаю с большим интересом и удовольствием. Позже перейду к повестям и роману. Объёмные тексты трудно читать с экрана - прерываешься, а вот рассказы глотаются...

Всех благ

Лёша

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

ЖЕЛАЮ ДОПИСАТЬ НЕОНОВЫЙ РАЙ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Спасибо, Оксан!

Допишу обязательно. Просто не хочу спешить с этим...

Всех благ!

Лёша

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!!!

Прочёл, хороший рассказ, по теме...

юность вспомнил...

как будто вновь прошел по коридорам дурки

солдатиком((((((

все точно, да дрожи в позвоночнике.

Спасибо за понимание...

С уважением

Лёша

Привет, Алексей.

Позволь мне вставить свои пять копеек.

(вот такой я уродился)

В самом начале:

Начинало смеркаться (ассоциации нехорошие)

Может лучше применить "Вечерело"

Обязательно дочитаю до конца.

С уважением, Геннадий.

Привет, Гена!

Извини, как-то не заметил твой комм...

За поправку спасибо. Я постоянно редактирую текст и обязательно это просмотрю...

С уважением,

Лёша

Рад твоим визитам, Алексей!

В особенности резонансу понимания.

Ещё увидимся.

Рассказ должен быть не меньше 4 а.л. (1а.л. 40000 знаков). И завершён до окончания конкурса.

С уважением, Илья.

К сожалению, повесть не будет завершена до окончания конкурса.

С уважением

Лёша

Тогда хотя бы обьедени в один с:

http://litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=74130

С уважением, Илья.

С этим нет проблем...

Только вот куда его повесить, или тебе на мыло переслать? Как лучше сделать, Илья?..

На страницу если новую версию вешать надо будет повозиться: картинки вставить и т.д.п.

Просто отредактируй тот текст что уже на конкурсе. Т.е. добавь следующие части.

Илья.

Кстати, а на каком конкурсе мой текст выставлен? Я что-то не врублюсь...

В первую часть, конечно, можно вторую добавить, но есть маленькие проблемы. Текс объёмный - грузится плохо. Легче удалить и новый влепить, а это головопогруз. Не хочется сейчас с этим париться.

Может лучше ссылку поставить с указанием на вторую часть?..

Лёша

На Гаятри! Вот:

http://litsovet.ru/index.php/k />

Тоже не плохой вариант. Попуробуй.

Илья.

Вот, Илья, вставил я тег вызова в эту часть. Надеюсь, нормально?..

С уважением

Лёша

Я тоже, как дочитаю занесу в "ркомендованное". Очень здорово и ярко.

Спасибо большое!!!

Алексей, а куда все остальное подевалось???

Когда по отдельной главе было размещено - на много удобнее читать.

Здрасьте, Юля!

А мне казалось, что лучше в больших объёмах выставлять.

Следующие главы повешу отдельно.

Как вы там? В это тяжёлое время...

У нас все относительно нормально, если это можно нзвать так. Из Хайфы временно перебрались к папе(к бывшему мужу) в кибуц(местная деревня), а тут относительно тихо.

Жду твоих новых размещений.

Леша,доброй ночи! Все никак не могу попасть на твою страничку (ссылка на которую на Литсовете).Что-то с настройками? Замечательные и очень близкие мне у тебя произведения.С искренним наслаждением читаю! С уважением,Сергей Зелинский.

Привет, Сергей!

Да ссылка почему-то не работает, уберу. В Сетевой Словесности у меня первые варианты текстов висят. Читать их трудно и редактировать там не возможно... Через пару недель повешу в Литсовете второю часть "НРая". Сейчас над ней работаю...

Кстати, а я уже где-то твои рассказы читал. Может на Прозе или у Мошкова. Я точно не помню. Роман твой, конечно, лучше на бумаге читать, крупный текст, устают глаза от экрана, я раз десять возвращался и кажется пару глав пропустил. Зайду ещё почитаю...

До связи

Лёша

  • *
  • 12.06.2006 в 07:49

Алексей, а часть 2 будет? Интересно.

Стив

Конечно будет. Работаю над ней в конце месяца повешу. Старый вариант есть в Сетевой Словесности, но он так себе(( не очень...

Успехов

Лёша

для Дракоши.

Илья, отправил тебе заявку на рецензию "Неонового рая". Я думаю тебе эта тема будет интересней... Если нет желания рецензировать - отклони заявку...

Лёша

Я сюда "залезла" только потому, что у Ваньки висит в "рекомендованном". Сорри, просто пробежала... Не скажу, что гениально :), но и не совсем "мусор" :)

Порадовало/поразило/удивило (приятно), что есть ещё люди (Господи, спасибо!) :), которые читают Курта Вонегута! !!!!!! Только вчера закончила двадцать пятую перечитку "Балагана", а несколько ранее - "Завтрака чемпионов" (а как ещё мозги прочистить от рекламно- бизнесовой пурги? :))))))) Так вот... "... несмотря ни на что, я всё-таки, верю, что в людях есть что-то хорошее" и хер с ними, я готова потратить на это хоть тридцать миллионов лет! :))))))

P.S. Ванька, у тебя есть все задатки пиарщЫка :)))))) (Это Дрыну) :)))))))))

Спасибо за добрые слова...

Лёша