• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

ПОДБОРКА О ДЕТСТВЕ И ОТРОЧЕСТВЕ.

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
1. Кома.

Во дворе «эмвэдэвского» дома
был для всей ребятни я дворовой
поначалу Комар, позже Кома –
производная от Комаровой,
от фамилии бабушки Вали,
моей славной бабули, кликуха.
Я был бойкий, а Комою звали –
смысл ли Высший, случайность? Проруха?!..
Сплю теперь, как народ коматозный,
вместе в ступоре корчимся жалко,
вымираем позорно, курьёзно,
мусор, хлам исторической свалки,
в духоте своих комнатных клеток
номеров коммунального дома,
изнывая на ложах кушеток,
безучастны, в глазах тоже кома.
Нет, – не сон коматозный убийца
и не газовый кокон кометы
той, что в Землю снарядом вонзится
и устроит нам всем конец света,
аберрацию глаз сотворили
наши слёзы бессилья и боли
за страну, где недавно мы жили,
хоть и жили-то, вроде, в неволе,
нам казалось, – в счастливой юдоли.
Ту страну мы навек утеряли,
развалили и разворовали,
а ведь жизнь за неё отдавали,
предавали родных, убивали
невинных!!.. Ох, сгноили немало.
Как загадили все идеалы,
а мечтали, что вот-вот «приидет»
наше «светлое завтра» планеты,
пусть не мы, хоть внучата увидят,
что не зря совершалось зло это,
что с лазурных высот небосвода
блеск алмазов для всех засияет,
и всеобщее счастье народа
преступления все оправдает!..

Не желали жить по декалогу,
Ильича не спасли нас заветы…
Поскорее б удар той кометы
всех людей упокоил ей богу.
18.08.07-08.01.08-15.01.08

Кǒма (греч. kǒma глубокий сон) – коматозное состояние. Кǒма (греч. kǒme волосы) – 1) физ. искажение изображения в оптических приборах, аберрация; 2) астр. туманная газовая оболочка ядра кометы, образующая вместе с ним голову кометы


2. Дожить бы!!..

«Никогда не кончиться детству…», прочитал у одной девицы,
«…Баба с дедой не поседеют, мама с папой не разойдутся…»,
вдруг пробила слеза скупая, вот бы в прошлом впрямь очутиться.
И невольно весь содрогнулся, упаси бог в детство вернуться!

Снова маленьким быть и слабым, снова мыкаться в детском саде,
где какао с пенкою рвотной, каша клёглая и с комками?
Снова каждый день воспиталке педофилке, садистке Аде
говорить «до свиданья» мило и бежать что есть духу к маме?!..

Снова звать дядю Витю папой, от смущенья залившись краской,
привыкать к фамилии новой, чужеродной и неприятной?
Слушать, как мать ночами выла при разводе, шептала сказки,
в темноту обратив глазницы, что-то пела страшно, невнятно?!..

Не хочу вновь в школе томиться, коммунизму учиться снова
и себя под карликом «чистить», злобным гением революций,
не дай бог стоять за крупою по талончикам «от Хрущова»,
каждый праздник смотреть, как гости попоют, нажрутся, напьются…

Не хочу ужасаться видом, наконец, умершей бабули,
сгнившей заживо за полгода… Впрочем, это было позднее,
был женат уж, а сыну – десять… и не знал, что нас всех надули,
жил как люди жизнью совковой, ни умнее их, ни трезвее.

Далеко уже детство, юность, мне сейчас пятьдесят четыре.
Лет бы тридцать отбросил смело… и ещё годок – до женитьбы,
непременно б прожил иначе в нашем лживом и пошлом мире!..
Всё - пустые мечты, тут впору год ещё б протянуть. Дожить бы!!..
17.07.07


3. Утраченный рай.
К. Л.

Это было со мной в прошлом веке. Давно-о. Далеко-о.
В семь утра разнеслось на весь двор «молоко-о, молоко-о!!»,
и бабулин басок в тишине ухал: «Вова, вставай».
Это было давно… Это был мой утраченный рай.

Как гнездо, в нише спаленка. В пу'хово-ватном раю,
просыпаясь, бабуленьке ножку свою подаю,
чтоб надела внучонку постиранный тёплый чулок.
Я был маменькин бабушки милой и славной сынок.

Умывались на кухне, там был наш единственный кран:
дом в войну возвели, туалет был, но не было ванн.
Умываться пошёл, в кухне Люся-соседка уже –
в голубых трикотажных до самых колен неглиже,

в детском лифчике пёстром и с пуговками на спине –
порошком драит зубки, моргает глазёнками мне,
на год старше она, выше ростом, бела и крупна,
в наших играх «во взрослых» – то «мамочка» мне, то «жена».

Умываюсь водицей, согретой бабулей моей,
пью чаёк с пирогом, на пару' стал он мягче, вкусней.
Наряжаюсь в костюмчик немецкий – ах, как мне идёт! –
а «жена» уж оделась и «мужа» любимого ждёт.

Листопад за окном кроет землю цветастым ковром.
Нужно в школу идти: Люська – в третьем, а я – во втором.
«Пионерская зорька» взрывает фанфарой эфир!..
Тридцать лет ещё будет Союз озадачивать мир.

Только год продолжался так утренний наш ритуал,
переехала Люсечка, больше её не встречал.
Уйма лет миновала, не знаю о ней ничего.
Вспоминала ли мужа в чулочках она своего?
09.10.13.


4. В четвёртом классе девочку больную...

В четвёртом классе девочку больную,
трясущуюся и полуслепую
один мой одноклассник колотил.
Уже не раз, я видел, с наслажденьем,
в глазах играли бесы вожделенья,
без повода, без злобы просто бил.

Имел он душу тёмную и злую,
при малом росте силищу большую,
на брусьях даже мне не уступал.
Он драк не затевал, но без сомненья,
случись у нас какое столкновенье,
меня б в клочки, наверное, порвал.

Я чувствовал, в нём лютый волк скрывался,
завистник и садист, и я боялся,
хоть ростом выше был, да и сильней.
В жестокости свои он черпал силы –
в том, в чём меня природа обделила.
Как мне хотелось жёстче стать и злей!

Чтоб сердцем зачерстветь, я ту больную,
трясущуюся и полуслепую
решился точно так, как он… избить…
Без малого полвека пролетело,
и мне теперь стал сниться то и дело
весь ужас тот!.. что смог я совершить.

Покаяться б!!.. Да девочки не стало,
болезнь её в два счёта доконала,
а я служил и ничего не знал,
армейский быт: жрал, пил, по бабам шастал,
мячи гонял и силушкою хвастал,
про свой четвёртый класс не вспоминал.

Без малого полвека пролетело,
но что за чёрт, мне снятся то и дело
её подслеповатые глаза,
наполненные болью, удивленьем,
и жгущие до умопомраченья.
Порою просыпаюсь весь в слезах!..

Проклятая рассейская натура –
гибрид из зверя и слезливой дуры,
губительный и страшный симбиоз
язычества степного с христианством,
душевности сердечной с жутким хамством,
крушим и бьём, «что делать?» – наш вопрос.
08.06.07


5. Ей было девять.

Двенадцать мне, а ей лишь девять было,
возлюбленной любовнице моей...
любовнице приятелей, друзей,
их взрослых братьев – всех с ума сводила
дворовая нимфетка... наша Катя.
Штанишки голубые из-под платья,
чулочки, – ну посмотришь, малышня!..
Фиг вам, – Кармен, лишившая меня
ума!!.. Хозе – из пятого «Б» класса,
как ждал в истоме я свиданья часа!
Ух, как её желал! Как ревновал!!
Как в палисаднике валил и обладал...
по-детски, но неистово, как взрослый.
Мальчишка, падал в снег бессильно после,
как будто сделал «нечто», как мужик,
а снег казался ложем в этот миг,
и пологом казались ветви ели.
Её глаза недетские смотрели
в мои глаза с пытливостью дитя,
увидевшего вдруг собачью «свадьбу»,
как откровение житья-бытья...
Что с ней теперь? Жива ль и где, узнать бы.
Ведь многих за живое зацепила
лолитка эта нашего двора
за срок, примерно, года полтора –
и на полвека!.. Тётушка решила
квартиру обменять на Краснодар
и увезла Катюшку навсегда.
Не видел её больше никогда...
Что это было? Что за странный дар
пленять вот так мальчишек? И мужчин!
Не сможет объясниться ни один,
в чём феномен безумия такого.
Зачем черты лолит мы ищем снова
всю жизнь в чертах всех женских лиц потом?..
Мы-ы?! Педофилы?!!.. Лжёте, суть не в том!..

А всё же – в чём?..
02.09.08.


6. В чуланах памяти.

Приснилась девочка, фамилия – литовская,
а имя – «редкое», как в фильме у Рязанова,
с меня высокая и бледная, неброская...
сон подростковый просмотрел под старость заново.

Как независима природа подсознания,
как по-хозяйски ворошит чуланы памяти:
то оживляет вдруг далёкое свидание,
то обдаёт лицо огнём прожжённой скатерти,
то в ступор вводит от испытанного ужаса,
когда сердчишко бьётся голубем попавшимся!..
И забываешь и про смелость и про мужество,
и унижаешься растоптанным и сдавшимся.

Стояла девочка на театральной лестнице
театра старого – ещё не погорелого –
такая тихая и скромная прелестница
в «хэбэ» колготочках, зашитых ниткой белою.
В момент мне стало не до Гаврика, актрисочки,
игравшей в шортах и чулочках Петю, мальчика,
весь акт второй писал любовную записочку...
и не отдал!.. Фрагмент из памяти чуланчика.
Июль, спортлагерь, выясняем отношения:
мой корефан – судья третейский, я и девочка.
Я – бедный мавр венецианский – жажду мщения,
душить набросился изменщицу и стервочку!..

Хватает злая память за' душу, не вырваться,
и держит цепко, долго, больно и бессовестно.
На том дознании нам было по четырнадцать,
но на душе осадок прежний – горький, горестный.
21.11.12.

Cвидетельство о публикации 588711 © Щербединский В. В. 10.06.20 15:05