• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

15 стихов «КУМИРАМ, ОППОНЕНТАМ И НЕДРУГАМ»

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста


И я другой.
К Лермонтову.

И я, Мишель, не Байрон, я другой,
и знаю высшим знаньем, что – избранник,
не Бога, мамы в этот мир посланник
с душой по-русски согнутой дугой –
сгиб на разрыв – чтоб в цель помчалась грозно
смертельная стрела!.. Жаль, очень поздно
нашёл свой путь, обрёл бесценный дар.
Как хочется успеть вдохнуть угар
успеха и широкого признанья,
для честолюбца дыба, истязанье –
в безвестности и в ожиданье жить.
Терплю, смиряюсь, должно мне спешить,
уже в затылок дышит смрадом старость,
и мало времени для миссии осталось.


Некто.
Навеяно Лермонтовым.

Ярко небо звёздное мерцает,
словно в мир галактик зазывает.
Космос восхищает, ужасает,
мрачной жуткой прелестью мани′т.
Где-то там, в туманностях, быть может,
небом, как и я, любуясь тоже,
некто, на землянина похожий,
со звездой далёкой говорит.
Может, он поэт, сидит на крыше
или на балконе томно дышит,
при свечах печальный стих свой пишет,
как в своём он мире одинок,
как терзают душу страх и старость,
что ему нужны любовь и жалость,
ведь совсем недолго жить осталось!..
и не нужен никому пророк,
жаждою духовною томимый,
проклятый, всегда везде гонимый,
будто прокажённый, нелюдимый
одинокий мученик, изгой,
от пути тернистого уставший,
всех родных и близких потерявший,
людям ничего не доказавший,
страждущий свободы… и покой.

Лунный свет невидимо струится.
Млечный путь спиралью звёзд змеится.
Хочется так плакать и молиться!..
И навек забыться и заснуть.
Но – не сном холодным, как в могиле,
в мёртвенном зловонии и гнили
без души, движения, в бессилье,
чтоб, дыша, могла вздыматься грудь;
чтобы девы вечно, слух лелея,
пели о любви, как Лорелея,
дуб могучий, буйно зеленея,
дал отдохновения… хоть чуть.


Думы.
Навеяно Лермонтовым.

Печально я гляжу на наше(!) поколенье
пропойц, мещан-совков, воришек и воров,
известных некогда деяньями отцов,
но разбазаривших их славу, достиженья.
Да, были бедными от самой колыбели,
но жили славно в коммунальной тесноте,
душой богаче были в этой нищете
духовных нищих нуворишей Куршевеля.

Но незаметно очерствели, оскудели,
достаток, сытость и довольство обрели,
Союз не стали защищать, не сберегли –
богатства, роскоши, свободы захотели.
И что в итоге получили в заключенье
«Хозяев!» жадных и чиновный беспредел,
народной собственности воровской раздел,
простого люда обнищанье, вырожденье.

Да ну и чёрт бы с нами, старыми! Тревожно,
детей грядущее неясно и темно,
их жизнь неправедна, а цели пошлы, ложны.
Титаник-Русь ещё несётся резво, но...
Что ожидает нашу матушку-Россию
Не разорили б заграничные «друзья»,
не раскололи б на кусочки лжемессии,
не утопили бы невежды-сыновья!..

Так тяжко жить под гнётом старости и страха,
обуреваемым отчаяньем бессилия
перед обвалом экономики и крахом
надежд на счастье и на жизнь без войн, насилия
в конфликтах классовых грядущих, неизбежных
при конфронтации масштабно-социальной,
вражды этнической и конфессиональной,
всегда бессмысленной, кровавой, безнадежной!..

Надежды светлой луч, грядущего богини,
во мрак души моей совсем не проникает,
святое чувство веры тихо умирает,
желанья страстные покрыл холодный иней…
Единственный исход из ледяной пустыни,
где похоронены мечтанья и любовь, –
найти в блокнотике твоё родное имя,
набрать совсем уж позабытый номер вновь.


В никуда.
«Изломанный челнок, я снова брошен в море…»
(Лермонтов «Маскарад»)

Ещё год прочь, мне – шестьдесят один.
Старею быстро, явно, мерзко, неизбежно,
но всё по-прежнему бесславно, безнадежно,
без денег, без семьи, любви!.. Сиротский сын
пятнадцать лет назад умершей мамы,
умершего чёрт знает, где и как отца
с уместной точной рифмой «– подлеца»
и бывший пасынок зануды, стервеца,
гниющего в земле сырой без рифмы к слову «гаммы».

Уже десятый год жены второй
формальный – «как бы» – муж, есть в паспорте отметка,
татарским девочкам… чужим – как будто б дедка…
И сына пасынок нерусский – мне чужой!
Чудны ж твои деяния, мой боже,
прям «мыльной оперы» наверченный сюжет.
Вот только в жизни хеппи-энда нет,
Создатель – трагик, не лирический поэт –
обрёк людей на старость, смерть сумняшеся ничтоже.

Я знаю высшим знаньем, бога – нет,
того, из мифов для невежд и простодушных,
кумира женского и прочих малодушных,
синонимы кого «любовь», «премудрость», «свет»,
«отец», «творец», «всевышний», «слово», «блаже» –
высокие слова людского языка.
Бог истинный не ведом нам пока.
В дальнейшем, в будущем.. Узнать наверняка –
и полис фирмы «Allianz»* не даст гарантий даже.

Открыл в себе я дар на склоне лет.
Мой дар – мой голос поэтический в миноре.
«Изломанный челнок, я снова брошен в море»,
плыву за горизонт, где теплится рассвет,
надеясь одолеть свой путь к причалу
без вёсел, без ветрил то в шторм, то в стынь, то в жар
и мысленно вопя «Зачем я стар!
Зачем весь этот поэтический угар!
Ну, для чего мне, старику, всё начинать сначала!!..»

Но наступает утро, новый день,
вновь слышу дикий зов из чащ моих мечтаний
и пряный аромат подавленных желаний,
одолевая неуверенность и лень,
болезненные комплексы и страхи,
провалы в памяти, как в омут, иногда,
теряя веру, силы и года,
я продолжаю стойко путь свой… в никуда,
пока не обрету навек земной покой во прахе.

* «Allianz» (аллианц) – альянс, союз (нем.)


Ахматовой.
Анне Андреевне и Э. А. Рязанову, который, прожив такую долгую жизнь, судя по его пламенному «негодяй!» в адрес давно покойного 1 секретаря Ленинградского обкома партии т. Жданова, попенявшего в своё время 63-хлетней Ахматовой, что, дескать, лицемерит она в своём творчестве, вроде бы рядится в одежды монахини, а под одеждами-то прячется блудница, по-моему, так ничего и не понял о женщинах вообще и об Анне Андреевне, в частности.

В монашеском платке, но с вечною мечтой
в любовном роднике до судорог купаться,
и с Богом честной быть, а с Дьяволом – простой,
душою воспарить, а телом наслаждаться.

И похоть, и Любовь, высокое и грязь
так в женщине легко способны уживаться,
и света властелин, и тьмы лукавый князь –
любить дар, жизнь давать, губить и отдаваться.

Сердец великий царь, владыка душ людских –
Поэта дар тебе дан божьею десницей.
Спасибо за восторг, надрыв стихов твоих,
за боль, печаль, любовь монашки и блудницы.

России бедной дочь, супруга и вдова,
любовница и мать, изгой, поэт опальный –
ты горький путь прошла и облекла в слова
любви высокой жизнь со страстью инфернальной.


Одиночество.
Ю. Д. (С.)

В одиночестве есть глубина океанской пучины,
беспросветная бездна, таящая ужас и смерть,
в одиночестве есть высота непокорной вершины,
ты сползаешь без сил, и нет крыльев, винта, чтоб взлететь.
В одиночестве есть и сиротство – и чувство свободы,
и беспомощность, немощь – и жажда и время мечтать
и творить, создавая миры, невзирая на годы,
где ты молод, любим и способен как птица летать.
Мир людей многолик, но бесчестен, жесток и безбожен.
Люди мучат друг друга, калечат, насилуют, жгут,
убивают порой за скуластость, за смуглую кожу,
распинают детей, предают, как товар продают,
наживаются подло, цинично на кризисах, войнах,
на природных ресурсах, страстях и пороках людских,
вынуждая за грош надрываться в забоях и в штольнях,
на заводах и стройках, полях и просторах морских.
В одиночестве есть и вселенская мудрость, и прелесть.
Отстранившись, как Бог, видишь сам, суета всё сует,
что людей не спасут ни любовь, ни молитвы, ни ересь
неизбежны, как смерть, катастрофы и звёзд, и планет.

Мы живём... чтобы жить, и не стоит спешить на «тот свет».


И не станет.
Ю. Д. (С.)

Для чего же утро красит по своим законам света
стены зданий в Беларуси и в Израиле бог весть.
Для чего Господь на откуп отдал нам свою планету?
Что Он есть? Каков? Откуда? Как живёт? Не перечесть
всех вопросов мирозданья и вселенского устройства,
на которые ответы не получим в жизни мы,
не узнаем, не откроем Бога планов, рода, свойства,
не постигнем, не охватим бренность света, вечность тьмы.
Жизнь землян несправедлива, школа жизни их жестока,
много страха в ней, работы, боли, мук, хлопот и зла,
но спасает осознанье, цель жестокого урока –
выживание, чтоб просто дальше вида жизнь текла.
Всё так ясно и так просто, и не стоит в корчах биться,
и колбаситься не стоит, плющить мозг и морщить нос,
если тянет в «экстрасексы» «оттянуться», порезвиться,
выбор ваш клеть золотая – или жизнь взахлёб, взасос
на свободе, на просторе молодой и вольной птицей.
Мир любви и наслаждений упоительно хорош!
Есть, конечно, и опасность чем-то скверным заразиться,
годом раньше, годом позже, ну подумаешь, помрёшь.
Двух смертей не будет в жизни нашей нудной и короткой,
час настанет – и «курносой» бесполезно рявкать «вон!».
И не станет. Нда-а, не будет. Пусть стихи, хоть скромной стопкой,
у людей на книжных полках ждут себе иных времён.


Тост.
Ю. Д. (С.)

Наше время земное отмерит смертельный предел
каждой клетке живой, каждой твари дрожащей и «божьей»
и луне, покидающей наш орбитальный удел…
и планете под номером «три» от светиловой рожи.
И светилу наступит конец: остывающий карлик,
поначалу горящий чудовищным белым огнём,
постепенно остынет совсем, и космический шарик
ледяной мёртвой массой продолжит вселенский свой гон.

А пока – на Земле продолжается круговорот,
и воды, и тепла, вожделения, счастья, и боли,
и удач, и страданий… и тщетных попыток рот-в-рот
оживить бездыханные трупы умерших любовей,
и извечных надежд на богатство, на чудо, Мессию,
как на Господа Бога, что явится к нам и воздаст
кому – вдох и спасенье, кому-то – конец с гипоксией,
всем спасённым – вручит переизданный Экклезиаст.

Я откуда-то знаю инстинктом, звериным чутьём,
никогда не ступала на землю Господня конечность,
всё – людское, что знаем о нашем Всевышнем, всё – врём,
«круг Его интересов» не люди – ВСЕЛЕНСКАЯ ВЕЧНОСТЬ.
От души всем желаю, чтоб сбылся рождественский год,
чтоб счастливо сошлись все слова в победительном гимне!..
И не ждите Мессию отчаянно, он не придёт.
Ни Мессия, ни Бог не придут!.. как и йеху с гуингнмом.


По улице своей.
Навеяно Беллой Ахатовной.

По улице своей из года в год
полвека уж хожу и продолжаю
свой долгий утомительный поход
длиною с жизнь. Давно уже шагаю,
уже своих родных похоронил,
в сиротстве обретя освобожденье,
ровесников немало пережил,
в семье не смог найти предназначенья,
не выдержал, теперь совсем один.
Куда б ни уезжал, вновь возвращался
на улицу мою, как блудный сын,
любил и был любим, и вновь влюблялся.
Нелепо время на′ ветер пускал,
транжирил дар свой, чувства мелко, пошло,
но день прозренья всё-таки настал
былого груз и хлам оставил в прошлом,
пустился налегке к своей мечте
как перст один, без «преданных», без «верных»…
Лишь улица родная в темноте
нашёптывает стих мне соразмерный.
У одиночества и впрямь «характер крут»,
сжимает, будто обручем железным,
но я дышу, пока ещё не труп,
и верю, что живу небесполезно,
маршрут избрал, в другой не съеду ряд,
хватило б только воли, сил, терпенья,
ещё чуть-чуть и стукнет шестьдесят –
предзимье, а за ним – оледененье
и вечное безвременье, ничто,
где боли нет, нет славы, нет забвенья.
Нет ничего!.. Зачем тогда, за что,
чего во имя творчества мученья..


На смерть Беллы Ахмадулиной.

Вчера скончалась... За окном зима,
как смерть, подкралась ночью тихо, злая,
заваливает, не переставая,
опустошая снега закрома,
не соблюдая «правила зимы».
О них она восторженно писала,
как «очертанья снегу» придавала,
«приподнимая белый снег с земли»,
лепила бабу, радуясь, любя
и чувствуя себя любимой... всеми!..
Неумолимо и жестоко время
всех губит, умерщвляет, не щадя,
не разбирая молод или стар,
ничтожный, серый или совершенство.
Чтоб ощущать «сиротство, как блаженство»,
так нужен нам её волшебный Дар,
постигнуть чтобы «мудрость и печаль»,
уметь проникнуть в тайный смысл предметов,
друзей хранить надёжней госсекретов
без выгоды, упрёков сгоряча,
чтоб помнить до скончанья века тех,
«кто умерли или доселе живы»,
без пафоса, без слов слащавых, лживых
в надежде на признанье и успех.

Случись попасть в подвалы темноты,
в глухой тупик «невежества былого»,
её души прекрасные черты,
её стихи в нас отзовутся снова.


Всё ж навещайте былых возлюбленных.
Вознесенскому А. А.

Вы навещайте былых возлюбленных,
неправда, что их, мол, на свете нет.
Нет – вспышек страсти в местах излюбленных,
несут их кванты тепло и свет.

Пусть хмуро встретит собачка новая
и новых кошечек пушистый сонм,
светлее станет лицо суровое,
ледышку сердца обдаст теплом.

Не склеить вазу любви хрустальную,
разбита вдребезги на сотни линз.
Как на приколе – в углу двуспальная
кровать – иол ваш, ждёт с моря бриз.

Но новый кормчий теперь у лодочки,
и от неловкости отводишь взгляд,
и пьешь чаёк с пирожком… без водочки:
глаза от водки слезой блестят.

Два сердца ладно стучат в смущении,
но нет иллюзии, возврата нет,
есть лишь желание – просить прощения
и с лёгким сердцем простить в ответ.

Не-ет, навещайте былых возлюбленных,
ведь вы их любите, но прежних, тех,
с кем боль делили в разлуках утренних,
друг другу были роднее всех.

Художник-время – шаржист безжалостный,
не только создатель, но и палач,
всё ж навещайте былых, пожалуйста,
чтоб… пожелать им счастья, удач.


Простил Пушкин Дантеса-то. Простил!
Ярым патриотам.

Смотрю Андрей Дементьев бедного Дантеса
в стихах лукавых снова «горестно» клеймил.
Видать, пиит себе хотел добавить веса,
играя струнами душ русских, пуще беса
невежд и ярых патриотов тонко злил.

Опять глаголил, христианского прощенья
не заслужил, мол, этот подлый басурман,
пусть род его из поколенья в поколенье
гнетёт груз тяжкий злодеянья, преступленья,
проклятья нации, презрев, что Пушкин сам

простил того, как подобает православным.
Наш Александр Сергеич все же понимал,
что оба – жертвы в светском игрище «забавном»,
бедняги псы на ринге в цирке балаганном,
но демон зависти, гордыни драться гнал.

Чего греха таить, он был большим повесой,
любил и-и... пакостил и-и... списочек писал,
всерьёз ли, в шутку ли – под времени завесой –
гадать лишь можно, и красавчику Дантесу
он в этом смысле сто очков вперёд бы дал!

Когда же сам наткнулся сердцем оголённым
на розы ревности разящие шипы,
вмиг стал безумцем оглушённым, ослеплённым,
несчастным мавром, жаждой мести опьянённым.
Заложник «чести!» и обычаев толпы

не мог смирить себя никак, свой норов дикий.
А ведь Дантес ему роднёй стал. Свояком!
Сестру Натальи взял, утих чтоб наш великий,
без денег, старше на три года!.. Многоликий
свет счёл его, поди, трусливым дураком.

Француз унизился, так ниже просто нету!
Всё было мало Саше, кровь желал пустить,
пробить красавцу карьеристу эполеты,
чтоб стыла кровь от страха в венах всего света!..
Весь высший свет готов был вызвать и убить.

Стрелял как бог он по мишеням, но в дуэли
спокойным нужно, хладнокровным важно быть,
а он пошёл, гонимый злобой, без шинели,
бездумно, грудью, не прикрывшись!.. Если б ели
могли от пули роковой его закрыть...

Нет. Не закрыли ели. Чуда не свершилось.
А Жорж ручонкой нежной грудку защитил,
хоть юным был, ан всё ж не глуп, как многим мнилось,
он жизнь ценил, он жаждал выжить!.. Получилось
рука спасла. И не казнили. До-олго жил

потом на родине достойно, в высшем ранге,
сената членом став, и четверых растил.
Его жена в письме писала «Муж мой – ангел!».
В любом из нас сокрыт сам-враг и бес и ангел.
И перед смертью в Саше ангел победил.


Унылая пора – таскать мешки.
Шигину Б. В.

Пейзаж промозглый гадкий за окном.
Решиться не могу с постели встать.
Всю жизнь лежал бы, греясь... кофейком!..
Пойду-ка за компьютер – «пописа′ть»
очей очарованья, мол, пора,
и листьев жёлтых, дескать, хоровод
да клинья птиц, курлычущих с утра,
чуть свет на лужах тонкой коркой лёд,
и далее – обычная мура,
которую по осени плетут
поэты, барды каждого двора,
как жвачку, после Пушкина жуют.
Последняя неделя сентября,
так пасмурно в природе, на душе,
проходит бестолково месяц, зря...
и денежки закончились уже.
Неделю нужно что-то есть и пить...
Суп – дней на пять сумею растянуть.
Пельмени... штук по десять разделить, –
пять дней опять. Протянем как-нибудь,
картошка – есть, капусту потушу,
чаёк – могу с вареньицем хлебать...
В конце концов, мешочки разгружу –
день каторги – лишь стоит трубку взять!..
Мешки – тебе не штанга, не игра,
вдруг сердце лопнет.. Сдохнуть – пустяки-и,
зато уйдут иллюзии, хандра,
«смерть – лучшее лекарство от тоски».

Октябрь стоит на стреме у двора...
Унылые и гадкие стишки.
Очей очарованию пора,
а мне – таскать в полцентнера мешки.


И я могу красиво врать.
Шигину Б. В.

«Дорога в гору, купола...»
отреставрированной церкви.
День, потрудившись, тихо меркнет,
к вечерне бьют колокола.
Платков, косынок пёстрый строй
идёт прилежно в «храм Господень».
Взывать к Всевышнему – в природе
души трепещущей людской,
молить спасти и сохранить,
о справедливости, о хлебе,
и в песнопенье на молебне
соль слёз губами ощутить.
Колеблет пламя свеч лампад
от учащённого дыханья,
в порыве истом покаянья
поклоны бьёт и стар и млад,
и каждый просит о своём,
о дорогом, о сокровенном
с горячим чувством, вдохновенно,
как если любим и поём.
Лик Богородицы святой
вселенской святостью сияет,
с любовью души осеняет,
дарует благость и покой.
С молитвой светлой воспарив
в пределы горнего чертога,
увидят страждущие Бога,
Его всем сердцем возлюбив.

Вполне могу красиво врать
о том, что мне противно, чуждо,
но сердце шепчет, не-ет, не нужно
так явно даром торговать.


Иуда тоже жертва.
Елене Шварц.

Звучит в эфире детский голосок
редакторши, а, может, и актрисы:
«Мне Аббатиса задала урок...».
Весь смысл уроков старой аббатисы –
вдолбить девчонке, будто ржавый гвоздь
в Христово тело, кротость и смиренье.
Ком в горле, плакать хочется, и злость
от жалости бурлит и возмущенья
не пить, не есть неделю!!.. Чёрт-те что!
А где же христианское прощенье?
Любовь где, сострадание? За что
ребёнку это адское ученье?!..
Зачем же быть «смиренней и смирнее»?
Раба нужна послушная, немая
чертить ночами карты Ада, Рая?!
Что может быть бессмысленней, дурнее?!!..
Пощёчин – разве только – нахлестать,
да за косы по полу потаскать...
Зачем «умом» молоденькой деви′це
на вечерю лететь в Ершалаим?
Смотреть, как пьёт Христос и подивиться,
что пьют «мужей двенадцать» иже с ним
под праздник в пост, когда честной народ
не пил вина, скоромного не кушал?
И как Сын Божий веру предков рушил,
нёс ересь и разлад, раскол, разброд?..
И бедную метущуюся душу
Иуды Иисус спасти бы мог,
когда бы прямо всё открыл заранее
ему в глаза!.. Но не-ет, не уберёг
от страшных двух(!) грехов, он на заклание
отдал его во имя славы Жертвы,
Страдальца и Спасителя людей!
Подумаешь, душа и жизнь, и нервы
какого-то Иуды. Тьфу-у, еврей,
поверивший Христу, что Царство Божье
тот сможет на земле установить,
польстился на посулы сладки... ложны,
а глуп коль, алчен, что тут говорить,
кого жалеть, – ничто-ожество, преда-атель...
И жертва в тоже время!.. Нда-а, Создатель
людишек не привык жалеть, хранить.

Cвидетельство о публикации 585900 © Щербединский В. В. 02.05.20 18:28