• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

НА КРУГИ СВОЯ...

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
НА КРУГИ СВОЯ
Подобно тому как мы определяем свои поступки, так и наши поступки определяют нас.
Джордж Элиот

«А всё-таки я хорош собою: я строен, у меня не кривые ноги, подтянутый живот, широкие плечи. Я хорошо плаваю, рассекаю воду кролем так, что девушки в бассейне заглядываются… Приятно, когда девчонки шушукаются, поглядывая на меня, и прыскают смешком, прикрывая ладонями губы…» — так, стоя в трусах перед зеркалом, рассуждал Артём, оглядывая себя со всех сторон, прижимал сжатые кулаки к бицепсам, создавая атлетический вид.
Артём в свои тридцать три года не задумывался о том, что красота с возрастом преходяща, то есть не вечна. Но о вечности задумываться рано, надо жить, то есть работать, суетиться, недосыпать, пить кофе по утрам, пиво по вечерам, видеть сладкие сны, иногда по-юношески пуская слюнки на белоснежную наволочку в цветочек, которые жена Люда, не доверяя ивановскому текстилю, шила сама.
Повезло Артёму: жена Люда мастерица, вышивать её научила бабушка, мама — шить. Артём не спорил, но удивлялся, ведь проще купить? Но жена упорно шила, вязала, строчила и вышивала.
Иногда Люда раздражала его, вроде без причины; может, от усталости, может, потому, что пиво в холодильнике закончилось и лень идти в магазин, но мысль развестись с женой его не посещала: с Людой удобно жить. А может, его раздражало, что она мельтешит по комнатам и кухне, озабоченная хозяйством, украшательством быта; нет чтобы просто посидеть рядом и поболтать о чём-нибудь…
А о чём, собственно? Они с Людой выговорились, пока «женихались»: всё сказано, всем поделились, знают друг друга как облупленные — за восемь лет-то… И вот теперь дома всегда есть борщ, который готовить научилась у мамы, у бабушки — студень и пироги; мебель приличная, заработок у Артёма тоже, живут в центре города, в трёхкомнатной квартире, которую им с Людой купили сообща обе пары родителей.
И всё-таки что-то не так у них с женой: то ли скучно, то ли романтика пропала. Когда их познакомили, они сами и их родители осознавали выгоду такого брака; достаток и расчёт в нынешнее время перешли в разряд достоинств… На свиданиях приличия ради были, конечно, букеты и конфеты, но каждый раз Люда отмечала, что Артём молодец, не шикует на дорогих цветах и шоколаде, значит, экономный, подходит для семьи.
Артём же отметил, что в ушках невесты нет искушённого золота, на худых руках — тяжеловесного браслета, кричащего о состоятельности семьи, каковая, однако, имелась…
Сватовство имело успех: они сразу понравились друг другу; обе родительские стороны обсуждали, чем поровну обеспечить «детей» и что надо приобрести, чтобы молодые не нуждались в необходимом, определяли это «необходимое» дружно, рационально и без посылов к романтике — не то время.
Обе пары родителей, предав комсомольские идеалы прошлого, заботясь лишь о благополучии своих детей, понимали, что прежнее воспитание, какое получили когда-то они, может навредить этому благополучию, поскольку бурное, стремительное и отстающее от нравственности время налагает свои требования — жёсткие, безжалостные; старая поговорка «Хочешь жить — умей вертеться» приобрела циничную окраску.
И Артём, и Люда не шли на эшафот, вступая в брак, понимая, что совместное хозяйство, предполагающее экономию, будет на пользу и карьере, и «положению в обществе», тем более что Люда — далеко не дурнушка, хотя и красавицей не назовёшь, нрав спокойный, характер не взрывчатый, а он, Артём, силён, красив, умён и обаятелен, — всё сложится!

Налюбовавшись собою перед зеркалом, он последовал в душ, принюхиваясь к запахам из кухни: Люда что-то жарила к завтраку, специи перебивали запах то ли мяса, то ли цыплёнка, — запах жжёной карамели.
Было воскресенье — полный отсып, блаженство ничегонеделания, расслабление, накапливание сил для новой рабочей недели.
Артёму всё чаще хотелось побыть одному: его жизнь, как заведённый волчок, становилась всё однообразнее и предсказуема; он начал задумываться о том, что, как волчок, всё это когда-нибудь остановится, и во имя чего это вращение вокруг своей оси — работа, дом, жена?
Однако Артём не философствовал подолгу: другая, успокоительная, мысль перебивала вопрос о цели существования: живи, пока живётся, как хочется, как нравится! А вот как раз как хочется и нравится не всегда получалось: всё время кому-то чего-то от тебя нужно или, наоборот, тебе — от других.

Завтракая вприглядку с телевизором, Артём не понимал причину возникшего беспокойства, какая-то нежеланно явившаяся мысль, словно  п р е д ч у в с т в и е   глобальных перемен.
Неугомонная Люда готовила воскресный обед: гремела на кухне посудой, отбивала мясо, нещадно посыпая его ярыми специями, изредка о чём-то, через шум воды из крана, спрашивала Артёма, не дожидаясь (а может, и не ожидая) ответа.
С чего бы это он так разволновался? Чем и какое недовольство смутило его, такого стойкого к вращению «волчка», — не заглядывая в будущее, не ценя прошлого, довольствуясь настоящим…
Не пойти ли прогуляться, подышать воздухом, сбегать за пивком?
Быстрым шагом Артём направился в магазин, на ходу углубился в размышления: «У меня всё есть — работа, уважение коллег и начальства, квартира, жена хозяйственная, приличные соседи, не самый худший автомобиль, дача; так отчего стало так тревожно? Откуда такое ощущение пустоты?»
— Молодой человек, вы не знаете, где дом номер пять?
Артём вздрогнул и в раздражении, что его размышления прервали, повернулся на хриплый голос:
— Вы что, слепой?! Не видите, что мне некогда? Мне больше делать нечего, как ваш дом искать!
И уставился на калеку, сидящего в инвалидной коляске.
Худой мужик, плохо выбрит, неряшливая одежда, мерзкая промасленная кепочка, заплатки на локтях куртки. Старческая вонь давно немытого тела вызвала ещё большее негодование Артёма; старик, наверно, достоин жалости, но презрения больше… И зачем ему жить? Какой смысл? Ещё и в гости, что ли, собрался?!
— Да не знаю я вашего дома номер… пять? А-а-а, ну вон табличка, вон ваш дом, слепой, что ли!.. — повторился.
И тут Артём с ужасом уставился на инвалида в очках: он действительно был почти слеп!.. Ледяной ужас овладел им: полуслепой старик глядел прямо в глаза Артёму:
— Спасибо, молодой человек.
И покатил коляску к дому пять.
Артём остолбенело торчал на тротуаре, руки дрожали, а инвалид исчез, испарился, как видение.
Артём чертыхнулся, но нервный озноб усилился; он машинально, низко опустив голову, направился к магазину…
Он шагнул на мостовую и уже собрался перейти дорогу, обычно не столь оживлённую, как вдруг, взглянув налево, заметил чёрную птицу «крылатого» авто, мчащегося на бешеной скорости прямо на Артёма…
Он успел только произнести:
— Какого…


…— Ну-с, молодой человек, как мы себя чувствуем?
— Андрей Андреич, он ещё плохо говорит…
Доктор, сдвинув сурово брови, оглянулся на медсестру Марину, что означало «прошу не вмешиваться в процесс».
Андрей Андреич — немолодой доктор старой закалки, с аккуратно стриженной округлой бородкой, кустиками бровей над оправой очков и пышными усами, прикрывающими пухлые губы.
Он знал историю Артёма и проникся к нему бОльшим сочувствием, чем к другим больным: пациент так молод, вся жизнь ещё впереди, а уже калека, к тому же со зрением большие проблемы, и неизвестно, вернётся ли к нему полноценное зрение или так и будет видеть мир через мутную пелену…
Андрей Андреич сдержал тяжёлый вздох, осматривая Артёма: уже три недели прошло после операции, а не знаешь, за что, как говорится, хвататься важнее: то ли отслеживать послеоперационное состояние ног, то ли зрение, которого у больного минимально, то ли его психологическое состояние — беспомощность, депрессия, уныние. Больной находился уже на естественном вскармливании, но ел неохотно, всё время молчал, много спал.
Андрей Андреич понимал, что одиночное пребывание в боксе больному вредно, и перевёл его в общую палату, там хоть поговорить можно и даже нужно. Опытный доктор насмотрелся на подобных больных и понимал, что черпать оптимизм Артёму неоткуда. Он даже поцокал языком: не война же, всего-то наезд, правда, на бешеной скорости. Он также понимал, что жизнь калеки — это постоянное переживание горя, безнадёжное и… бессмысленное.
Ну что он может, инвалид? Вот так всю жизнь лежать, позволяя ворочать себя, как куклу, чтобы не было опасных пролежней? Артём почти слепой, обессиленный. Ухаживать некому, жена бросила его: не каждая решится стать сиделкой и посвятить жизнь калеке, жить в нищете.
А Артём лежал — и изобретал способы ухода из жизни и не находил.
Однажды во сне он увидел свою жизнь до катастрофы и заплакал — из жалости  к  с е б е.  И очнулся. Его разбудил шумок в палате.
…Когда его перевезли в эту палату, лежачие больные пытались разговорить новичка, но его язык еле ворочался, нижняя челюсть плохо слушалась, вместо слов слышалось подобие мычания — и его оставили в покое.
— Марина, — шёпотом обратился вошедший Андрей Андреич к медсестре, — давайте перевернём кровать Артёма, чтобы он мог смотреть в окно, всё-таки, знаете ли…
— Ну конечно, доктор, а то он видит только потолок да дверь.
Они плавно перекатили кровать на колёсиках, Артём почувствовал лёгкое головокружение, но ему было всё равно: он же кукла — хотят, разденут-оденут, напоят-накормят, только спать укладывать не надо, теперь он и сейчас, и всю жизнь — лежачий…
Рядом у стены освободилась кровать: больного выписали, за ним приехали родные; положение счастливчика было всё же не так горько: пусть и без ноги, но на костылях, зрячий и говорливый, окружённый заботливой роднёй. Артём снова пожалел с е б я, ведь был так хорош собою, строен, у него были не кривые ноги, подтянутый живот, широкие плечи… Какой же он был счастливый дуралей, имея всё, что нужно для жизни…
«НО НЕ ИМЕЛ ГЛАВНОГО…»
«Почему я это подумал? Это подумал Я?» — Артём разволновался, нервно перебирая пальцами простыню.
Въехала тележка с новым пациентом; санитары осторожно переложили его на свободную кровать у стены, рядом с Артёмом.
— Спасибо, — поблагодарил хриплым, явно старческим голосом новичок, и Артём вздрогнул: ему показалось, что он узнал этот голос, спрашивающий о доме номер пять… Артёма передёрнуло: он вновь почувствовал тот же холодок страха при встрече со стариком-калекой, словно нарисовавшим Артёму его   с о б с т в е н н о е будущее…
«Это будущее стало для меня реальностью», — подумал Артём, от досады и ещё большей жалости  к  с е б е снова заплакал и, наверно, громко всхлипывал, потому что новенький сосед сочувственно спросил:
«НУ ЧТО, МИЛЫЙ, ПЛОХО Т Е Б Е?»
«А вам какое дело?!»
«ЗНАЧИТ, ВСЁ ПО-ПРЕЖНЕМУ?»
«Что именно?»
«ТЫ МОЛОД, СТРОЕН, УДАЧЛИВ?»
«Ты что, издеваешься?!» — Артём приподнял голову и узнал старика — полуслепого калеку!
Ярость обуяла Артёма: это всё из-за него, проклятого старика!! Не спроси тот его про дом пять, не испугай его своим видом и мутными глазами, не сбила бы его машина, он был бы полноценным человеком — хорош собою, строен, не кривые ноги, подтянутый живот, широкие плечи! Гнев и страх, ужас и злость — эти чувства так сильно охватили Артёма, что он задыхался, грудь поднималась и опускалась в тяжёлом дыхании:
«Ты! Это всё ты, старик! Из-за тебя я стал таким же, как ты! Не отвлеки ты меня от мыслей, я бы заметил ту машину! Вскоре я так же провоняю, как ты, стану так же, как ты, уродлив! Иди к чёрту!» — и в бессильной злобе Артём закрыл глаза, отвернулся от старика; горячие крупные слёзы ненависти потекли на подушку…

…Артём привычно-раздражённо вытерпел унижение и стыд, когда медсестра Марина сменила ему памперс, взбила подушку, подоткнула одеяло и ушла, пожелав спокойной ночи. А он, как бревно, лежал рядом с тем, кого считал виновником своей трагедии. А что, собственно, калека, его мучитель, делает здесь, в больнице?! Ему что, ноги новые пришивают??
Утром, когда рассвело, Артём взглянул на кровать, где лежал калека, — его   н е   б ы л о!  Он спросил, едва ворочая языком, у вошедшей с градусниками Марины: где старик? Она удивилась: какой?
— Ну которого вчера положили на пустующую кровать?
Марина уже научилась распознавать мычащую речь Артёма:
— Милый, она так и пустует… Никакого старика сюда не поселяли. Ну ты не переживай, вон другие соседи у тебя есть, ты всё-таки старайся общаться с ними, всё-таки веселее, — отвернулась, не заметив страшную бледность Артёма…


…Прошёл год.
Артёма выписали, приставили к нему, одинокому, медсестёр, из которых самой заботливой, спокойной и терпеливой была Марина. Артём привык к её рукам, уже не стеснялся её, ел самостоятельно, но неохотно: вкус еды, как и вкус жизни, он не чувствовал. На коляске он скоро сможет хотя бы «выходить» на улицу, дышать свежим воздухом, разглядывать кипучую вокруг жизнь…
Зрение Артёму более-менее вернули, муть в глазах исчезла, удачно подобрали крупные линзы, и теперь он мог не только смотреть телевизор, но и читать!
Проводя жизнь в постели, Артём приучился думать — и о том, что читал, и о своей несостоявшейся жизни. Ему остались только воспоминания, которым он расслабленно предавался, сидя в коляске у окна в замкнутом пространстве комнаты: зимой, наблюдая мягкое падение снежинок, он чувствовал на щеках их холод; выбеленное зноем июльское небо вызывало ощущение жары, а дробь проливного дождя по подоконнику — сырость и промокшую одежду.
Он с беззлобной завистью смотрел из окна на «ходячих» здоровых людей, которые, дуралеи, даже не задумываются о том, какое это счастье — просто идти или бежать за автобусом, кататься по тротуару на велике, распугивая шарахающихся прохожих и голубей, просто жить, не зная боли.
Артём вздыхал — и окунался в спасительное чтение: по нескольку книг с закладками лежали вокруг него. Листая страницы, он удивлялся многообразию жизни, схожих судьбах, редко вспоминал Люду, бросившую его: забыть прошлое невозможно, можно только  н е  с т р а д а т ь  по нему, отпустить это прошлое, как птицу из рук, помня в ладонях её тёплый трепет.
Он испытывал неведомое раньше чувство благодарности именно к Марине, такой не унывающей, без ложного оптимизма ухаживающей за ним. Она не утешала Артёма бодрящей ложью «ничего, всё будет хорошо», как утешали другие медсёстры, которым он молча подчинялся, но ждал он именно Марину, потому что привык делиться с ней впечатлением о прочитанном или узнанном; она слушала его внимательно: то нахмурится, то рассмеётся, то задумается, и Артёму хотелось её удивлять. Ему нравилось, что она могла, склонив голову набок, часто заморгать ресницами, приподняв брови, что деликатно означало несогласие с ним. Артёма это очень забавляло.
Марина стала часто задерживаться у Артёма, уже выполнив всё по уходу: лекарства дала, давление и температуру измерила, занесла данные в тетрадь, кашу и бульон сварила. Иногда она не уходила домой, если наутро была её смена; потом она заменяла других медсестёр неурочно и даже умышленно — всё чаще и чаще.
Однажды Марина поймала себя на мысли, что ей и не хочется уходить, что Артём останется один ночью, ему будет тоскливо, она жалела его, но это был не долг милосердия, а сострадание и нежность.
Марина стала понимать, что скучает по Артёму, боясь сознаться самой себе, что это не только привязанность, — и испугалась… Не того, что он безнадёжный инвалид, вовсе нет! Она боялась встревожить Артёма: каково  е м у будет, узнай он о её чувстве? Вряд ли это его обрадует, ведь он не сможет ответить ей взаимностью… Нет, пусть уж лучше всё остаётся так, как есть: она — хорошая заботливая медсестра, отзывчивый товарищ…
Артём, пожалуй, смирился с несвободой передвижения, замкнутостью мира, довольствуясь только тем, что под рукой было: книги, журналы, компьютер, телевизор и… Марина. Он стал спокойнее, мягче.
Случилось так, что благодаря Марине он даже смог работать! С упорством абсолютно свободного человека он окунулся с жадностью в работу, обнаружив литературные способности, а всё она, Марина, которая подвигла его на писательство, упрекнув Артёма в том, что он красноречив, острословен — только при ней, нет чтобы попробовать себя на, как говорится, литературном поприще.
И он попробовал! Марина оказалась чувствительной к фальшивому или неуместному слову. Они работали жадно вместе: иногда текст набирал он сам, а когда уставал, напрягая зрение, Марина печатала под диктовку, потом вместе правили написанное — и вот появилась первая повесть, дело закипело, и Марина помчалась в редакцию, где приняли её с холодком, равнодушно («сейчас кто только ни пишет!»), но через несколько дней Артёму позвонили, обещали напечатать, поскольку повесть произвела сильное впечатление на главреда, особенно когда тот узнал, что автор — плохо видящий инвалид! Ну прямо Николай Островский!!
Речь Артёма благодаря занятиям и восстановлению психики стала обычной, нормальной, и уже забылись прежние трудности; у него появились знакомые, с которыми он общался по телефону, иногда приходили гости.
Шумные разговоры о литературе, с задорным юмором, анекдотами, с чаепитием и пирогами, испечёнными Мариной, которая находилась в компании на равных, — Артём уже и сам забывал, что она всего лишь приставленная к нему медсестра…
Однажды Артём удивился и задумался: его инвалидная жизнь насыщеннее, радостнее, интереснее и… полезнее, чем прежде! И особенно странно — это ощущение свободы, пусть не передвижения, но душевного покоя; большие сбывающиеся планы, удачливость, общение с новыми знакомыми, причём не формальное, а искреннее — это ли не свобода!
«Я свободен думать, о чём хочу, говорить, что хочу, не опасаясь последствий высказанной правды; я не могу ходить, но я свободен в выборе своих поступков!» — Артём заслуженно гордился собой, однако приписывая эту заслугу не только себе, но прежде всего Марине, её упорству в борьбе с увечьем и хандрой Артёма.
Он становился популярен, гонорары позволяли расходовать средства и на быт, и на лечение, и — на благотворительность: больница, в которой Андрей Андреич уделял Артёму столько внимания, была щедро награждаема помощью больным, в основном инвалидам.

Однажды, заметив Артёма погрустневшим, Марина заставила его прогуляться около дома.
Нечасто выпадали такие зимние денёчки: лёгкий морозец, брызги солнечного света, воробьиные чехарда и пересвист в кустах, прорвавшаяся голубизна неба — всё говорило о скорой весне, с которой обычно связывают наступление новой, переменчивой к лучшему жизни.
Марина выкатила коляску с Артёмом на улицу из подъезда, прокатила его до «грибка» на детской площадке, где скучал тающий снеговик, а мимо проходили неспешные или суетливые прохожие. Марина заботливо поправила Артёму шарф, оставила Артёма возле «грибка», обещая быстренько сбегать за хлебом, а Артём пока понаблюдает жизнь и подышит морозцем.
Артём вертел головой, разглядывая, как ребёнок, всё и всех подряд, изредка поправляя воротник куртки. Он казался стариком в шапке-ушанке, в больших очках-линзах. Сложив руки на животе, он заметил парня, пересекающего двор — как раз мимо коляски Артёма.
— Молодой человек, — хрипло спросил Артём, скучавший в отсутствие Марины, — сколько времени?
— Тьфу ты, дьявол, напугал как… Не знаю я! Вот чёрт слепой, зачем тебе время-то? Сидишь — и сиди себе, не приставай к людям!
И, сосредоточенный, заторопился по своим делам.
Артём не только не рассердился, он даже не обиделся на грубость парня, более того, он грустно улыбнулся, жалея беднягу, который, видимо, несчастен, потому что  н е   с в о б о д е н!
Вот так и он когда-то обидел старика-инвалида!
Как бы он сейчас был бы  с ч а с т л и в   у в и д е т ь  и показать калеке и дом номер пять, и чахлые берёзки во дворе, и бродячую собаку, трусцой пересекающую двор.
Неужели для того, чтобы осознать в себе зло, надо лишиться всего и уподобиться тому, кого жестоко обидел?!

…На следующий день, утром, Артёма разбудил грохот упавшей то ли кастрюли, то ли сковороды. Потягиваясь, он поморщился от звяканья посуды на кухне и воды, которая лилась из крана с грохотом водопада.
Артём не выдержал и спросонья, не открывая глаз, крикнул:
— Люда!! Да Люда же!
— Это какая ещё Люда, а, милый? — игриво-кокетливо спросила Марина, вбегая в комнату и вытирая полотенцем руки. — Вставай, соня, сегодня у тебя встреча с читателями, ты не забыл? Давай-ка быстро в душ — завтрак готов.
«И в самом деле, — подумал Артём, — что это я? Кто такая Люда? Не было у меня никогда никакой Люды. Странно…»
Артём потянулся, зевнул, спустил ноги с кровати, вскочил и, остановившись перед зеркалом в прихожей, оглядел себя со всех сторон, прижимая сжатые кулаки к бицепсам, пытаясь создать атлетический вид.
«Нет, до атлета мне далеко…» — хмыкнул. И быстро направился на кухню, где кухарничала Маринка.
Артём игриво потянул жену к себе за халатик:
— Маринка, я свободный творческий человек: хочу — пойду на семинар, хочу — нет.
Я  с в о б о д е н!
Cвидетельство о публикации 584831 © Ирина Голубева 14.04.20 16:31