• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Детектив
Форма: Повесть
Условник Санлеп совершает неночёвку. В это время на руднике гремит взрыв. Происходит обрушение породы. Подозрение в диверсии падает на "химика"...

Уроки "химии"

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста


Сергей СТЕПАНОВ-ПРОШЕЛЬЦЕВ (sstepanow46@yandex.ru; тел. 8-905-865-12-08; 299-43-86)

УРОКИ «ХИМИИ»
«Провал — воронкообразное углубление, яма; полная неудача какого-то начинания, дела»
Из «Толкового словаря» Д.Н. Ушакова

Неночёвка
1
Гульку, как называли «химики» увольнение в город, выписали Санлепу во второй раз. Не было прикида — уехал из зоны в казенке от хозяина. Гнидник — телагу с оторванной биркой, да бахилы — вот и всё, что дали. Да ещё и деньги с лицевого счета сняли за этот грязный фуфан. А цивильные правильные шмотки сгнили на складе после прожарки. Пока подкопил на новокупку сбруи, на зэчьем жаргоне — верхней одежды, прошло почти полгода. Зарплату «химикам» положили просто смешную, да и ту выплачивали не вовремя.
Но первая гулька пошла не в масть. Сразу же приплыл, что называется. Вечно он куда-то вблудную, наобум вступает.
Санлеп отогнал подальше воспоминания об апрельской встрече с Заочницей — уж больно они тусклые, какие-то нафталиновые. Лажанулся, как лох. Но жена оформила развод, и у Санлепа крыша над головой съехала в прямом смысле в неизвестном к тому же направлении (по тогдашним драконовским законам через полгода каталажки зэк терял право на свою жилплощадь), хотелось позаботиться о том, куда приткнуться после отсидки. Увы, не слепилось. Задрыга она, эта шмара очкатая.
Сегодня же судьба предоставляет еще один шанс. Накануне первый в отряде проныра Костя Хмуров с зэковским погонялой Хмырь пообещал познакомить его не с кем-нибудь, а с метрдотелем ресторана Галей Коковкиной.
Санлеп и уши развесил.
— Гагара видная, — живописал Костя. — Фазенда рядом, живёт одна, вся в рыжье — место у неё харчистое. Золотишка чуть ли не полпуда на себе таскает. Сверкальцы разные на руках… Прикинь, какой грев тебе обеспечен. И фигуристая к тому же, гузка аппетитная.
— А сам-то чего менжуешься? — спросил Санлеп.
Он употреблял блатной жаргон только, когда общался со «своими». Так было легче. Тех, кто держался особняком, игнорировал законы зоны, хоть и не всегда справедливые, близко не подпускали, держались с таким человеком настороженно. Разные были думки: может, он стукач, засланец из другого, козлячьего мира?
— Не по Сеньке шапка, — поскромничал Хмырь. — Кто на жульмана клюнет? Ей сазаны с баблом нужны, на худой конец, интеллигенты. Такие, как ты. У тебя тугриков нет, но зато калган работает. Ты что кончал?
— Медицинский. А потом — ординатуру. На санврача.
— Теперь я врубился, почему тебе такую погремуху дали. Санитарный лепила. Расшифровка полная.
— Так я ещё и Саня вдобавок.
— Вот как! – удивился Хмырь. — А я ведь тоже Саня. Только канаю в деле как Костя. Ерша гоню, выдаю себя за другого.
Тут настал черёд удивляться Саннлепу, но Костя-Саня понял, что сболтнул лишка, привязал метлу, замолчал.
День 26 июля был последней субботой месяца. Гульки давал отрядный — всего на четыре часа. До вечерней поверки надо было вернуться в общагу. Распорядок дня Костя, который на самом деле Саня, спланировал так:
— Где раздобыть самопальное пойло, пока не копенгаген. Талоны на спиртное, что нам выдали, уже просрочены. Значит, движуха наша — прямиком в «Центральный». Кирнём и — домой, в инкубатор. А как у вас с Галей сложится — это потом. Сам умасливай, ежели захочешь.
Увы, и тут не сложилось. Галя, критически оглядев прикид Санлепа своим острым товароведческим взглядом, вынесла две бутылки в бумажном пакете. И синеватого жареного цыплёнка. Естественно, по ресторанной цене, да еще и комиссионные потребовала. Сказала, что все столики заняты. Спровадила, словом. Да и выглядела она лет на сорок, смахивая своей внешностью на дочь генсека. У неё в Березниках и кликуха такая — Галя Брежнева.
Хорошо, что в ПМК, куда были приписаны «химики», в пятницу после трехмесячной задержки выдали зарплату не за июль, а за май. Талоны на спиртное, которые приурочили к авансу, Галя Брежнева не взяла, поскольку они уже давно недействительны. Обычная практика. Кабак и контора, как сговорились. Оберегают практически дармовых работников от отправки на зону. Невыгодно это начальничкам. Да и кабатчикам тоже. С кого ещё можно слупить двойную ресторанную цену?
— Вот ведь стерва подколодная! — сокрушался Саня-Костя. Как объядовитела! — Значит, не приглянулся ты. Лепень-то у тебя, хоть и не надёванный раньше, не от Юдашкина. Шмотки не центровые. Не скосоглазила.
— А цыплёнок-то и на цыплёнка не похож, — заметил Санлеп. — Больше на ворону смахивает. Интересно, сколько этой вороне лет?
— Может, это кумовские прокладки? — съязвил Хмырь. — Так ведь и отохотят от кабаков.
Бухали возле свалки.
— Здесь не так опасно, — сказал незадачливый сводник. — В «Центральном» запалиться могли, там баллонов больше, чем пассажиров. Загребли бы, как пить дать. Если вздумают ксивы проверять — труба.
Санлеп порылся в памяти. Вспомнил: на блатном жаргоне баллоны — это опера в штатском. Что они ещё могут, кроме как вылавливать в злачном месте «химика», которому путь сюда заказан? У него всё и так на лице нарисовано.
Был конец июля, огненно цвёл Иван-чай, хотя и поздновато, но место это выглядело очень убого. Как просроченные талоны на горячительное. Серые от пыли деревья, плесень травы, земля — где лысая совсем, где в обломках кирпича, в осколках стекла, ржавые железяки, покосившийся бесхозный сарайчик…
Горы мусора выровнял бульдозер, который стоял на приколе неподалёку. Возле него из рыхлой земли торчали сломанные ящики, картонная тара и спинка старой кровати. Кто-то водрузил на неё одноногую тряпичную куклу. Не Барби, конечно, но на мисс этого места тянет вполне
Свалка кишела всякими жучками-паучками. Деловитые, но неопрятные вороны и присоединившиеся к ним более рафинированные чайки выискивали среди хлама козявок, а попутно лакомились такими деликатесами, как гнилые овощи и куриные потроха. Но у них были опасные конкуренты — пасюки. Их, как и ворон, совсем не смущало присутствие людей, которые неизвестно чем здесь занимались.
Надо сказать, что свалка жила своей обычной свалочной жизнью, неведомой многим. Где-то рядом грызлись шелудивые бродячие собаки, стараясь перелаять одна другую, а город молчал, словно набрал в рот глинистой воды из Камы. В его муравьиной тесноте, увязнув скопом в пьянстве, жили угрюмые люди, которые были потенциальными врагами «химиков». Они сдавали их только так, за бесплатно. Словно какое-то проклятие тяготеет над этим городом. Даже мухи были здесь угрюмыми. Недаром говорят, что мухи, как и цветы, концентрируют настроение людей, живущих рядом, их психическое состояние.
Водка не согревала. Лето было чахоточным. Явно обозначилась какая-то смутная тревога. Санлеп вдруг почувствовал приближение чего-то большого, неожиданного, необъяснимого. Уж не астероид ли в Землю врежется?
Он огляделся. Ни видимых признаков, ни малейшего намёка. Но что-то всё-таки было в заспешившем ветре, в хороводах призрачных бесплотных теней, в штабеле полусгнивших досок, в широком рукаве дыма, выплывающем из заводской трубы.
Это было в самой природе. Она никогда ничего не даёт без того, чтобы что-то не взять взамен. А сейчас она затаилась, как пантера перед сумасшедшим прыжком. Что-то непонятное и загадочное было в ней, это томило и раздражало.
Всё внимание Санлепа переключилось на Хмыря. Как только начали второй флакон, он забурел. И неожиданно вырубился, опрокинув фунфырь. Вот что значит отвычка от прежних доз.
Что же делать? Время поджимало, но сколько натикало, оставалось тайной — часы в общаге недавно кто-то снял, когда их хозяин спал. Прямо с руки, но так аккуратно, что Санлеп ничего не почувствовал. Если на зоне крысятничество каралось строго, и украденное, как правило, возвращалось, то тут и пожаловаться некому — смотрящего у «химиков» нет. А нет пахана — творится форменный беспредел.
Бросить Хмыря и уйти — никто не поймёт. Да и совесть не позволяла. Между тем неночёвка в общаге — это стопроцентный возврат в зону, причём время работы на «химии» в срок отсидки не засчитывалось. Привести Хмыря косого в дупель — тот же компот. Ждать, когда он протрезвеет — неночёвка. И так палево, и эдак.
И по солнцу нельзя сориентироваться. Березники находятся на одной параллели с Питером. Здесь с конца мая тоже белые ночи. К середине июля они кончаются, но в том году и весна, и лето несколько запоздали.

2
Тем временем стаи чаек и ворон с шумом и истошными криками — можно подумать, что они кому-то нужны, чтобы их гонять, — уже отбывали на ночлег. Окутанная зловонным дымом, свалка была овеяна какой-то дремучей тайной. Ветер шуршал в обрывках газет; пузыри газа, созревающие под напластованиями металла, дерева, полиэтилена, пластика, нитрокрасок, гниющих овощей и прочей дряни, врываясь на свет Божий, как чертики из табакерки, лопались с шумом, выплёскивая наружу, казалось, саму изнанку всякой жизни.
Неофициальный комендант свалки Дядя Том, потягиваясь, вышел из своей хижины — такие убогие строения даже её «архитекторше», Бичер-Стоу, не могли присниться в самом кошмарном сне. Когда-то Дядю Тома звали по имени-отчеству: Николай Никанорович. Он жил себе и не тужил, работал в приличной вроде бы фирме бухгалтером, были у него и семья, и квартира, и машина. Но однажды оставил коллеге чистые листы с личной закорючистой подписью, дабы что-то ускорить, а сам укатил по своим бухгалтерским делам в Белокаменную.
Когда Дядя Том вернулся, глаза у него полезли на лоб. Его просто-напросто кинули. Чистые листы с подписью обошлись дорого: нужно было выплатить столько долгов, что пришлось продавать почти за бесценок и машину, и квартиру. И главное — никто не поможет, никакие правоохранительные органы. Сам виноват. А правоохренители не заступились и вперевёрт здравому смыслу отмотали пострадальцу на полную катушку, усмотрев во всём этом его хитроумные махинации. Откупиться уже было нечем.
На работу после лагеря с «волчьим билетом» никуда не брали, да и Дядя Том не больно-то и хотел. Понял: человек устроен так сложно, внутри его столько разного совмещается, что и не всегда поймешь. И Дядя Том решил выживать без помощи государства. Обтерпелся. Помыкавшись по подвалам и подворотням, забрёл как-то на свалку. Да так здесь и остался, прирос к ней, как пересаженный куст. Вырыл, как и другие бомжи, землянку, потом соорудил из бракованных древесно-стружечных плит и трухлявых столбов хибару. Обшил потолок и стены картоном и бэушными железными листами, утеплил, печку-буржуйку раздобыл, и теперь здесь зимой маленькие тропики, можно и чайком побаловаться. А ещё Дядя Том посудой обзавёлся, кроватью с матрацем и злющим-презлющим собакевичем, чтобы нажитое добро охранял. В общем, зажил совсем, как олигарх в Рублёвке, как считают другие, менее обеспеченные бомжи-дикоросты. Но у них всё впереди. Они и понаглее, и порукастее.
Дядя Том прихватил на всякий случай монтировку, потому что в последнее время жить тут стало небезопасно. Беспредельщики, неизвестно откуда взявшиеся, совершенно наглым образом грабили обитавших поблизости в землянках и наскоро сколоченных лачугах бомжей, отнимали всё, что им удавалось раздобыть благодаря упорному старательскому труду. Забирали даже продукты с просроченным сроком годности. А в загашнике у Дяди Тома хранилось с десяток метров свинцового кабеля — по свалочным меркам, целое состояние.
Накануне же случилось ещё кое-что. Какие-то ловкачи согласно официальной версии взяли в строительном управлении в аренду колёсный экскаватор, а согласно неофициальной — угнали, и ночью начали какие-то разработки на полигоне бытовых отходов.
Обитатели свалки, сплотив свои ряды, дружно выступили на защиту корпоративной собственности. Но механизированные пришельцы не желали слушать, что они копают там, где когда-то производили захоронения скота, погибшего от сибирской язвы. Они предъявили контраргумент: два вороненых ствола. И даже, говорят, пальнули вверх для острастки. Не наигрались, похоже, когда были румяными пионерами, в «Зарницу».
Естественно, бомжей как ветром сдуло. Какая-никакая, хоть и бомжеская, а всё-таки жизнь, и расставаться с ней никому не хочется.
Но что искали неизвестные, никто не знал. Вряд ли бы они так рисковали ради цветного металла. А на рассвете исчезли вместе со своей техникой, отбрасывающей колесами ошмётки сырой земли, и больше на свалке не появлялись. Но нашли они то, что искали, или же нет, было неясно. Как и то, вернутся ли они снова.
А что чёрные копатели хотели обнаружить? Тайна. Версий было, как минимум, две. Лёня Пузырь предположил, что на свалке захоронено какое-то ценное лабораторное оборудование, с помощью которого алхимики пытались получить золото. Это были, дескать, кандидаты и доктора наук, расстрелянные в 1937 году по обвинению в покушении на жизнь Сталина и его окружения. Но Поля Маленькая, подруга Дяди Тома по счастью и несчастью, подняла Пузыря на смех:
— Налопался, наверное, вчера самогонки — цельный ведь мешок из-под риса бутылок набрал, — вот у тебя и глюки. С литрухи-то у кого их не будет!?
— Закрой хлеборезку, а то кишки простудишь. У самой у тебя глюки! — огрызнулся Лёня. — Я себя контролирую, не то, что некоторые.
— Если бы контролировал, такую муру не городил. Эта свалка только десять лет назад появилась. О каком покушении на Сталина речь, олух?
И тогда родилась вторая фантастическая версия: искали бриллианты, припрятанные какой-то законспирированной бывшей дворянкой. Но разве их теперь найдёшь в этих Гималаях мусора?
Размышляя об этом, Дядя Том поёжился от холода, и уже собрался нырнуть в своё логово, как вдруг что-то заставило его обернуться. И увидел Санлепа и совершенно бухого Хмыря.
— Вы что тут делаете? — спросил Дядя Том. — Ангидрид вашу перекись марганца! Вы хоть знаете, чья эта территория?
— Нет, — сказал Санлеп. — Мы — «химики». Мы здесь совсем недавно. Но мы сейчас уйдём.
— Но если «химики», тогда ладно. «Химиков» уважаем. Может, помочь чем? Какие проблемы?
В помощи Санлеп и Хмырь не нуждались. А проблемы были.

3
Санлеп выждал немного и стал будить Хмыря. Бесполезняк! Торчок. Дерево деревом. Хмырь только мычал, как бурёнка во время обеденной дойки. Бледный, как полинявший рак, он открыл осовелые глаза лишь тогда, когда Санлеп брызнул ему в лицо тухлой водой из лужи. Но отходняк продолжался ещё довольно долго. Потом сопузырником приходилось путеводить, когда они шли к троллейбусной остановке. Если это можно назвать продвижением к цели. Два шага вперёд и три назад.
До вечерней поверки, как утешил из чистосердия ещё один «химик» — он жил рядом, но в другой общаге, — оставалось всего минут двадцать.
— Не дрейфь, — успокоил он. — Мы при дверях уже, успеем.
А троллей прибыл такой набитый, что его амбразура никого не выплюнула. Народ возвращался с какого-то концерта заезжих гастролёров.
И все же Санлеп ухитрился утрамбовать нутряк, втолкнул Хмыря, а сам, увы, не успел убраться. Химик из соседней общаги каким-то чудом нашёл зазор и втиснулся в людское месиво.
«Ничего, — приободрял себя Санлеп. — За опоздание на поверку в лагерь ещё никого не отправляли».
Но сама судьба опустила шлагбаум. Вот блин дырявый! Следующий троллейбус прикатил примерно через полчаса. У него был совсем другой маршрут. Санлеп это не сразу понял — город он совсем не знал. А когда понял, было уже поздно.
Он очутился в незнакомом ему районе. И возникло такое чувство, будто город сжимается вокруг него хищной змеёй и начинает душить. Но нет — ложная тревога! Дорога уходила в никуда. Впереди не было ничего, кроме этой серой бетонной ленты и геометрически правильных индустриальных профилей с высокими трубами. И Санлеп шёл, не чувствуя ни вялого ветра, ни колдобин, шёл уже без определённой цели — просто, чтобы идти, переставлять ноги. Он так задубел, что хотел только одного: чтобы всё это быстрее закончилось. Враньё, что летом каждый кустик ночевать пустит.
Теперь зона светила реально. Надо же себе так подкеросинить! Считал, что осталось всего ничего, а полгода гормя сгорели, срок не убавился. Раздобытки радостей обернулись бодягой — ненужным, муторным делом. Воля, такая желанная за решеткой, стала казаться совсем далёкой. Не оставалось ничего, только утраченные мечты. Теперь что — совсем обезнадёжиться? Мыслимо ли это, чтобы опять оказаться на беспризоре судьбы?

Ночь наступила незаметно, он не успел удивиться, откуда она взялась. Санлеп пилил вдоль длинного забора, которому, казалось, не будет конца. И куда всё подевалось? Где попрятались нецеломудренные весталки — жрицы секса за деньги, патруль со своими фузеями, бандиты, наконец? Где они?
Всё вокруг было окутано молочной мглой и блеском серебра. Неожиданно спину выгорбил мост. Под ним плескалась вода, днём напоминавшая рыбий жир. Теперь она отливала перламутром. Но красота светлой уральской ночи совсем не вдохновляла. Тишина, как на погосте. В небе — молчаливая, холодная, как лёд, луна. Куда-то подевалось автомобильное стадо. Скрылось наглухо, хотя на всех автовладельцев гаражей, как и везде, не хватает. Неужели ночь располагает собственными гаражами?
В её тишине таилось что-то страшное, а город с его пустоглазыми домами выглядел покинутым, мёртвым. Не было ни ментов, ни тех, кого они ловят. Вообще никого.
Тишина обволакивала, словно кокон куколку капустницы; где-то невдалеке раскачиваемые ветром жаловались на жизнь качели на детской площадке; заламывали вместо съеденных дождями и снегами рук прутья арматуры гипсовые глухонемые статуи в парке. В каком-то безумном хороводе кружились, как мотыльки, огни, всё плыло перед глазами. И странная мысль пришла Санлепу в голову: наверное, в городе человеку проще забыть о своём прошлом, когда хочется закричать от боли и отчаянья: здесь редко возникает ощущение ограниченности мира.
Дорога шла под изволок, когда среди скороспелых построек и пыльных кустов бузины и лещины затеплился живой огонёк. Потянуло чадным дымом. Санлеп обрадовался: есть хоть одна живая душа, кроме луны.
Это была будка путевого обходчика, причём в черте города. Только теперь Санлеп разглядел, что кругом всё исполосовано рельсами. Рядом с будкой чахли низкорослые цветы, росло дерево — кривое, измученное ветром. Под ним сидели две лохматые шавки, всем своим видом показывая, как им скучно от того, что лаять не на кого.
Он взял курс прямо на них. Собаки вытаращили глаза, поджали хвосты и нерешительно тявкнули. Из будки вышла женщина средних лет в телогрейке.
— Здравствуйте! — выпалил Санлеп. — Разрешите у вас погреться. Закоченел, как дерево на морозе.
— А кто ты такой есть? — насторожилась женщина. — Ты, чай, не нанюхался случаем?
И он рассказал всё, как на духу. О том, что не бросил закосевшего собутыльника, а сам поехал по незнанию в другую сторону…
— Ну и? — спросила обходчица.
— И всё. Долго шёл неизвестно куда, пока не выгреб на вашу будку.
— Складно толкуешь. Ладно, пойдём, чаем напою.
Какое счастье, пусть кратковременное! Его не прогнали, как прогоняют тех, кому не верят. И вот — блаженное тепло, излучаемое, электрообогревателем, растекается по телу. Обходчица сварганила какую-то похлёбку, налила ему кружку чая. Такой на зоне называют байкалом — слишком жидкий. Но Санлеп был рад и ему. А ещё — сочувствию этой располневшей женщины, годящейся ему в матери, с доверчивой улыбкой на лице, которая, как отмычка к любому сердцу, запертому на замок. И он, разморённый, задремал, взъегозившись на табурет.
Его разбудил мощный взрыв. Ядерный? Вроде бы нет. Но звук был таким сильным, что Санлеп испугался за свои перепонки, которые запросто могли лопнуть. От ударной волны по оконному стеклу зазмеилась трещина. Световая вспышка, за ней — вторая, третья. Яркое зарево раскрасило засвинцевевшее небо.
В будку вбежала насмерть перепуганная телогреечница. Она кормила собак.
— Неуж война?
Санлеп сам не знал, что это такое, но утешил обходчицу, как мог. Где-то в глубине души он осознавал, что этот взрыв дорого ему обойдётся.
Он расспросил женщину, как ему добраться до общаги, запомнил, как её зовут. Всё это ему может пригодиться, когда станут допрашивать, где провёл эту ночь.
Часы с гирями на стене будки показывали без четверти пять утра. Транспорт ещё не ходил. Санлеп надеялся поймать тачку или левака, денег хватило бы. Если его закроют, они не понадобятся
Увы, благие надежды не оправдывались. Город, похожий на улитку, ещё спал, только кое-где мелькали слабые огоньки. Такие же тусклые, как и люди, которые его населяют. Местный пролетариат давно уже разложился и ушёл в коллективный запой. А сейчас отсыпался перед похмелкой. Воскресенье, как-никак. Впрочем, это уже Санлепа волновало мало — ему не по дороге с пролетариатом, изменившим своему рабочему делу. Он очень скоро покинет этот город, и не важно, куда направится: снова на зону или куда угодно, как человек свободный. Важнее другое: в памяти от этого унылого города останется только название.
Санлеп шёл по пустынным улицам. Его сопровождала лисья усмешка бледной луны. Предутренний свет был холодный, тревожный. Позади остался длинный, безмолвный пустой квартал, но атмосфера напряга не покидала. Она не улетучилась и после того, как все-таки удалось поймать «левую» телегу.
За баранкой старого раздолбанного «Москвича» сидел такой же древний кадыкастый айзер. Услышав, что Санлепу надо в комендатуру, замахал руками, ровно его муха куснула:
— Нэ, туда нэ поеду.
— Почему?
— Э, дарагой, Аллах не велит. Химия — одна сплошной бандит.
— Там же и мусульмане есть. Разве Аллах запрещает им помогать?
Уговоры не помогали. Согласился айзер ехать только за двойной тариф. Да чёрт с ней, с оплатой! Вернее, не чёрт, а шайтан. Лишь бы скорее закончилась эта безалаберщина и бестолковщина.

Драндулет зачихал от удивления, что поехал. Но поехал, дребезжа, и с каким-то прискоком. И недалеко. Санлеп, сам того не ведая, спалил и водилу. Его повязали заодно с ним.
Когда «Москвич» подрулил к общаге, Санлеп увидел стоящий наискосок у подъезда белый милицейский фургон, а вплотную к ступенькам — автозак. В него грузили Хмыря.
«Всё! Приплыли!» — пронеслось в голове.
Так и есть! Из фургона посыпались гоблины. Но причём тут спецназ внутренних войск МВД? Неужели неночёвка — это такое тяжкое преступлениё? По сути дела, и не преступление вовсе, а просто — оплошка, нарушение режима содержания.
Мысль не успела оформиться. Дверцы «Москвича» одновременно рванули с двух сторон. Ствол Макарова уперся Санлепу в щёку.
Хрясь ! Довольно болючий удар в плечо, которое сразу заныло.
— Выходи! Руки в гору! На землю! На колени!
И тут же градом обрушились точно выверенные тычки в болевые точки. Лупцевали всем гамбузом. Под ребра, в голову, по почкам. Обычная ментовская отоварка. Иначе не бывает. В этом они мастера — всемером на одного. Причём бугаи, как на подбор.
— Хорош, не надо делать жмура! — раздался грозный окрик усастого старшого.
Он говорил с кем-то по рации:
— Порядок — сто процентов! Мы его упаковали! Сейчас отправим в Пермь на вертушке...
«В Пермь?» — удивился Санлеп. — Но почему туда? Почему не в Москву? Или в Ригу? Одна нелепица сменяла другую. Какие-то фигли-мигли — совершенно непонятные шутки. Впрочем, всю эту тягомотину шутками назвал бы только насквозь шибанутый.
По лицу Санлепа текла кровь. Нет, его определенно спутали с кем-то другим. То, что случилось, случилось не с ним.
По идее, Санлепа должны были закрывать вместе с Хмырём. Сразу, на месте. А потом предстоял дальний этап в Латвию — в тот лагерь, откуда он прибыл. Но почему его перевод обставлен с таким шиком и с таким почётным караулом? Неужели ещё какое-то чужое дело шьют?
— Вы, часом, не ошиблись? — сказал он распухшими губами. — Что-то у вас вперегиб. Моя фамилия — Рябинин, зовут Александр Васильевич. Год рождения…
— Ты-то нам и нужен, дружок, — прервал его командир. — Как и твой подельник.
Субтильный айзер лежал рядом, бревно бревном, и тоже в браслетах. Какой-то просветлённый. Только потел, как редька, которую круто посолили. Он вообще ничего не понимал в этой метафизике. Учитывая его престарелость, «подельника», кажется, не колбасили, как Санлепа.

4
Доставили их в Пермь на вертолете. Такой чести редко удостаиваются даже воры в законе. Но по какому такому случаю?
«Подельник» Санлепа сидел молча. Видимо, очень жалел, что согласился подбросить «химика» до комендатуры. И попал под раздачу. Теперь он не знал совсем, для чего надо жить и для чего умирать. И внезапно кавказцем, пусть даже аксакального возраста, овладело мужество отчаянья, дабы доказать, что он чист, как героини Тургенева. Айзер вскочил и хотел кинуться на Санлепа. Он словно был в невменяйке: всё его хилое тело трясло, как в лихорадке, глаза налились кровью.
— Бандит! — успел выкрикнуть он, но его шандарахнули довольно прилично по темечку, и он окончательно сдулся, театрально закатив глаза.
— Жив этот Мухомор? Не переборщили? — спросил главный конвоир. Менты сами дали кличку айзеру. Как говорят, с кем поведёшься…
— Жив, — ответили ему. — Куда он денется? Старое чучело, а туда же. Теперь чёрта лысого кто ему поверит, что не при делах.
— Смотрите лучше, — сказал старшой, разглаживая усы. — Клювами щёлкать нельзя.
Попытки Санлепа разговорить конвоиров ни к чему не привели. Молчали упорно, темнили. Только один из них, прапор, процедил сквозь зубы с равнодушием патологоанатома:
— Достал своей заморозкой! Он ещё и спрашивает, почему в Пермь? Да потому, что доигрался сверх нормы, как хрен на скрипке!
Добрались минут за сорок. Если на машине трястись — километров двести на спидометр накрутишь, а тихоходный МИ-8 (разумеется, по нынешним понятиям) кроил расстояние напрямки, не признавая никаких светофоров и отстойников. Но насладится панорамой не пришлось — иллюминаторов в салоне попросту не было. Какая-то особая разновидность транспортных вертолётов. Возможно, просто приспособленная для перевозки пассажиров, сопровождаемых ментами.

И вот — следственный изолятор на улице Клименко. Похож на крепость. Построенный ещё при Екатерине II, этот острог не склонен кичиться своей богатой историей, хотя здесь когда-то чалились вольнодум Александр Радищев, декабристы, петрашевцы. При Сталине — «враги народа», «вредители». Их было столько, что пришлось возводить новый корпус. Всё равно не помещались, приходилось периодически излишки пускать а расход.
Раньше улица называлась Чердынской. Нет, переименовали. Была такая страсть у большевиков. Но кто такой Клименко, мало кто смыслит. Потому что на самом деле никакого Клименко в природе не существовало. Была только партийная кличка участника двух революций Василия Чекмарева. Да и жил он совсем в другом месте — на улице Сибирской.
У этого ветерана, как рассказывали потом зэки, судьба сложилась довольно путёво. В отличие от многих своих соратников, которых шлёпнули во время кровавых сталинских репрессий тридцатых годов. Ушёл он в мир иной, облагодетельствованный совдепами, своей смертью в 77 лет.
Но странная улица в честь того, кого на самом деле не было, живёт не менее странной жизнью. С тюрьмой соседствуют роскошные особняки и ветхие халупы. Высоченным забором, как лагерь колючкой, огорожен Петропавловский собор. Парк, как магнитом, притягивает велосипедистов. У них тут сходняк, какие-то призовые пробеги…
Обо всём этом Санлеп узнал позже. А в тот момент он готовился ко второй ходке за решетку. Пермская тюрьма, как многие другие тюрьмы, подавляла своей архитектурой. Экая громадина! Корпуса высоки, расположены в виде буквы «П». Чтобы попавшего сюда никто не видел, кроме пупкарей-вертухаев и таких же, как Санлеп, зэков. Всё продумано, как у составителей кроссвордов. Максимум три месяца изоляции — и человек перестаёт думать о воле. Вертухаи, кум, следователь — все впересвист внушают сидельцу, что он живёт и дышит несвободой, что надо забыть о том, что было вчера, в прежней жизни. Впрочем, и сам унылый камерный интерьер тому способствует, и подозреваемый — пока у него только этот статус — уже не ожидает ничего хорошего, да и в тюрьме ничего хорошего ждать нельзя. Никакого улегчения не предвидится. На реинкарнацию не надо рассчитывать.
Впрочем, дело даже не в самой тюрьме. Дело в нашей заскорузлой системе. Закон, Конституция — всё это филькина грамота, непонятно для кого писаная. Тюрьма и зона скопированы с модели государственного устройства. Здесь есть всё: и народ — зэки, и чиновники — представители администрации, и бдительная охрана — пупкари и часовые на вышках, и вышколенная хозобслуга — бычарня, и абвер — кумовьё, бесчисленные стукачи и наседки, и своя индустрия — промка или рабочка, и даже свои увеселения — нет, не бои гладиаторов, а кино по воскресеньям. И везде, как и во всей стране, процветают беззаконие и коррупция. Только ещё более бесстыдные. И трудно требовать от преступников не нарушать закон, если их помещают в такую атмосферу. Отсюда и главный вывод: тюрьма наша нацелена на уничтожение человека как личности и просто, чтобы его крючить, то есть, на элементарную ликвидацию, а не на перевоспитание. Значит, тут основная задача зэка — не сломаться.
Тюрьмы, кстати, бывают разной масти. Как и те, кто их населяет. Эта разнота состоит в основном из СИЗО «чёрных» и «красных». Полутонов нет. На зонах тоже. Только «химики» бесцветны, как моль.
Строго говоря, окрас зависит от того, чьи понятия царят — ментовские или воровские. Пермская тюрьма тогда была «чёрной». Это означало, что братва могла столковаться с хозяином и главкумом насчет грева. Разумеется, и они в накладе не оставались. Но на что не пойдёшь, если передачи тем, кто находится под следствием, тогда вообще не разрешались?! Такую безурядицу пережить трудно. В лагерях всё-таки полегче, но и там, чтобы получить дачку, нужно было отмотать полсрока. А если загрузили зэка, как самосвал, — от всей широкой судейской души? Скажем, пятнашку на уши повесили. Как тогда? Пройдёт только семь с полтиной лет, прежде, чем придёт грев? Да за это время — оно в лагерях никуда не торопится — и коней нарезать можно. Если же ты в тюрьме на строгом режиме — вообще капут. Первый месяц питают баландой по пониженной норме, могут и в одиночку закрыть. Это сейчас — другой компот: продукты в камерном душняке тухнут, съесть их не успевают. А в то время — в хатах голяк, куцая мечта о пайке хлеба, не больно-то пожируешь. Но вот выходили как-то из положения. С зубовным скрипом, если зубы ещё присутствовали, если не обломали их на сухарях.
Ну как тут не вспомнить царские тюрьмы! Ежедневный рацион зэков в начале ХIХ века включал в себя полтора килограмма хлеба, фунт мяса, 100 граммов крупы (обычно варили пшенную или гречневую кашу, приправляя её салом) и 10 золотников соли (42 грамма). В середине позапрошлого века зэков неожиданно побаловали молоком и овощами. Чтобы не было цинги, им выдавали чеснок и лук.
А взять режим содержания. Арестантам можно было гулять по двору до захода солнца, они устраивали концерты, чаепития, митинги. За целковый охранники приносили из соседней лавки и вино, и водку, и фрукты. Ну, чем, спрашивается, не курорт? Кому такая отсидка лафой не покажется?

В Пермском СИЗО, как и в других тюрьмах, была и «обиженка». В ней мариновали засвеченных стукачей — выломившихся из общака, а также опущенных. Тубиков — больных с открытой формой туберкулёза держали тоже отдельно. Согласно легенде в начале 60-х годов в камеры набивали всех скопом — и это было действенным средством ломки инакомыслия. Диссиденты, изнуренные длительным пребыванием в карцере, тотчас же заражались. И уже не пороли горячку, как раньше. Болезнь подтачивала силы.

5
В тридцатые годы перевоспитание трудом называли «перековкой». Кто изобрёл этот термин, неизвестно. Он широко употреблялся в разговорной речи, в газетах и приказах ОГПУ. За строительство Беломорканала пятьсот больших и маленьких начальников и даже несколько заключённых были награждены орденами и медалями; каждого шестого зэка либо освободили вообще, либо скостили срок. Но политических это не касалось, а если и коснулось кого-то, то это расценивалось в верхах, как ошибка.
Но государственная политика перевоспитания по отношению к блатарям, которых власть называла «социально-близкими», в отличие от политических заключённых, была профанацией. В стране студенело, гайки затуживали. А уголовники чувствовали себя, как чистоводные рыбы. Десять тысяч блатных, которые вышли из тюрем раньше времени, совершили двадцать тысяч мокрух и сорок тысяч гоп-стопов. Но командирство и идеологи перековки и в ус не дули.
У истоков перевоспитания трудом стоял Максим Горький. Когда-то он писал: «Когда труд — удовольствие, жизнь — хороша! Когда труд — обязанность, жизнь — рабство!». Но вскоре сам же себя и опроверг. Взял и воспел труд рабский, подневольный. Это была ложь в четырех измерениях: и самому себе, и зэкам, и тем, кто их охранял, и вообще — всему честному миру. Это была величайшая ложь в истории человечества. Такая же, как коммунизм
В июне 1929 года Максим Горький наведался на Соловки, не обошёл стороной и Соловецкий лагерь особого назначения — СЛОН. Он беседовал с многими из зэков, выслушивал их жалобы, но практически никому не помог.
Особую благодарность «Буревестник» высказал соловецким чекистам: «Я не в состоянии выразить мои впечатления в нескольких словах. Не хочется, да и стыдно (!) было бы впасть в шаблонные похвалы изумительной энергии людей, которые, являясь зоркими и неутомимыми стражами революции, умеют, вместе с тем, быть замечательно смелыми творцами культуры».
А что же о настоящих творцах культуры — поэтах, писателях, художниках, философах, музыкантах, актерах? Тех, кто томился в застенках инквизиторов? Что сказано о разграблении монастырей и церквей? Да, по сути дела, ничего вразумительного.
Командировка Горького (её ещё называли инспекторской проверкой) на Соловки имела, прежде всего, пропагандистскую подоплеку. Перед этим в Великобритании вышла книга белого офицера Созерко Мальсагова «Адский остров», совершившего дерзкий побег с Соловков. И вся Европа вздрогнула от ужаса. Большевикам нужно было ответить на удар по их людоедской идеологии. «Буревестник революции» как раз и подходил как нельзя лучше к этой роли. «Защитник униженных и оскорбленных» — сей титул он присвоил себе сам — должен был в пух и прах разколошматить наглую «фальшивку».
Горького ожидали на Соловках как манну небесную — как спасителя и заступника, но заступника в нём не нашли. Не то задание имел, да и чекисты усиленно прятали всех, кто хотел ввести писателя в курс дела, познакомить его не с показушной, а с изнаночной жизнью лагеря, кто не боялся сказать правду. Таковых отправляли на дальние этапы, навели относительную чистоту в лазарете...
Увы, с повальной показухой ничего не вышло. Горький своими глазами видел, как на Поповом острове погрузку парохода «Глеб Бокий» вели заключенные, одетые в мешки с прорезями для рук и ног. Но... «Буревестник» сделал вид, что ничего крамольного не заметил..
20 июня 1929 года писатель вместе с женой своего сына Тимошей сошёл на пристань в Бухте Благоденствия. Злоязычники пустили такую байку, что Горький и с ней был близок — это, кстати, трудно опровергнуть, поскольку одна из внучек (или дочек) «Буревестника» была точной его копией. Надежда Пешкова была вся «кожаная» — кожаная фуражка, кожаная куртка, кожаные галифе (подарок Генриха Ягоды, который, кстати, тоже числился в её любовниках). Их повели в общежитие, но Горький с невесткой не зашли ни в одну комнату. В санчасти гостей встретили врачи в белоснежных халатах. Больных не наблюдалось — зэкам болеть не положено. Доходяг накануне расстреляли, чтоб не портили общий пейзаж. В карцере закоренелые архаровцы... читали газеты. И тут Горький тоже «не заметил», что один из них держал газету «кверху ногами».
Самый пронзительный, самый позорный эпизод, согласно устным рассказам соловчан, произошёл в детской колонии.
— Дедушка, — выступил вперед четырнадцатилетний мальчишка. — Все, что тебе показывают, — это неправда. Хочешь, я тебе кое-что расскажу?
Горький остался с ним наедине. Подросток битый час живописал все «прелести» жизни в Соловках. Под конец сказал:
— Если ты меня не возьмешь с собой, меня сегодня же прикончат.
Горький не взял. Взять он не мог — таких полномочий у него не имелось. Вышел с опухшими от слёз глазами. И... поехал на дачу к начальнику лагеря, пригласившего писателя пообедать. Судьба мальчишки по сей день неизвестна.
После возвращения в Москву Горький опубликовал в «Известиях» и в журнале «Наши достижения» статьи о Соловках. В них прослеживалась одна-единственная мысль: Соловками на Западе стращают зря, там — всё в цвет, всё — полный улёт. Среди узников СЛОНа ничего, кроме раздражения и возмущения, это не вызвало. Они грозились расправиться с «Буревестником, показать ему кузькину мать.
Но Соловки были только прелюдией великой истязаловки народа. Первую великую стройку придумал турецкий еврей Нафталий Френкель по пути как раз на Соловки. Проект Френкеля предусматривал прокладку канала протяженностью 227 километров. Он должен был прорезать Карелию от Онежского озера до Белого моря, связав Балтику с водами Севера. Этот канал, как трубила тогдашняя пресса, «призван стать первым звеном сталинской программы реконструкции водных путей Союза».
Система исправительно-трудовых лагерей, которые создавались в необжитых местах, требовала создания инфраструктуры: строительства дорог, мостов, промышленных предприятий, электростанций. Нужно было сделать эту систему самоокупаемой. Ягода настаивал на том, чтобы ОГПУ и расследовало преступления, и судило, и одновременно исполняло назначение наказания. То есть, превратилось бы в отдельное государство в государстве.
Сталин дал добро. Перспектива построения социализма через труд заключенных его вдохновила. Была отменена «реакционная» система равенства в обеспечении арестантов питанием. За невыполнение нормы и без того скудная пайка урезалась. Вводилась система зачетов: сроки заключения могли быть уменьшены при условии, если зэк работает по-стахановски. Но ишачили не блатные. «Социально близким» приписывали то, чего они не делали.
1 мая 1933 года Ягода докладывает вождю, что всё готово. В июле «отец всех времен и народов», Ворошилов и Киров пускаются на катерах по каналу. А в августе того же года тем же маршрутом Сталин отправляет большую группу литераторов (120 человек) во главе с Максимом Горьким. Писатели добросовестно отработали свой хлеб, накропав книгу, в которой на все лады славили Сталина и Ягоду. Наверняка они знали о том, что десятки тысяч арестантов дали дубаря, не выдержав понуканий и сумасшедщей гонки, обложных дождей, осенней непролази и вьюжных ветров. Их тела бросали прямо в бетон при заливке шлюзов и причальных стенок — экономили даже на гробах. И канал был протянут практически без применения какой-либо техники — всего за 20 месяцев. Это было непостижимо. Панамский канал длиной 80 километров строился 28 лет.
Сталин остался доволен. Ягода, и еще 11 человек — в основном его приближенные — получили ордена.
А что же писательская братия? Её встречали повсюду хлебом-солью. Автор нашумевшего в 50-х годах прошлого века детектива «Над Тиссой» Александр Авдеенко так описывал эти пиршества: «Я ошалел от невиданного изобилия. На огромных блюдах, с петрушкой в зубах, под прозрачной толщей заливного, растянулись осетровые рыбины и поросята. На узких длинных тарелках розовели ломтики истекающих жиром теши, сёмги, балыка. Бессчетное количество тарелок завалено пластинками колбасы, ветчины, сыра. Плавали в янтарном масле шпроты. Пламенела свежая редиска. В серебряных ведерках, обложенных льдом и накрытыми салфетками, охлаждались водка, вино, шампанское, нарзан, боржоми». А в стране, между прочим, еще свирепствовал голодомор. Деревни обезлюдели — крестьяне потянулись в города, сыпной тиф уносил тысячи жизней...
Ягоду арестовали как врага народа. В дни, когда шёл судебный, а вернее, провокационный процесс над участниками право-троцкитского блока, Джамбул Джабаев опубликовал уже не панегирик:
Попались в капканы кровавые псы,
Кто волка лютей и хитрее лисы,
Кто яды смертельные сеял вокруг,
Чья кровь холодна, как у серых гадюк...
Презренная падаль, гниющая мразь!
Зараза от них, как от трупов, лилась.
С собакой сравнить их, злодеев лихих?
Собака, завыв, отшатнется от них…
Находился за решеткой и главный редактор журнала «На литературном посту», шурин Ягоды Леопольд Авербах. И Авербах обращается к наркому внутренних дел Николаю Ежову, дни которого тоже сочтены, с поклёпом на бывшего шефа.
Но никаких дивидендов из этого доноса автор не извлёк. Его расстреляли на полгода раньше своего родственника. Книгу о Беломорканале изъяли из библиотек.

6
Прилетевших из Березников ментов и их добычу встречал сам начальник изолятора полковник внутренних войск белесоглазый Петр Вознюк. Выражение лица совсем не зверячье, скорее, даже добродушное. Редкий экземпляр среди тюремщиков.
— Что-то они не очень похожи на диверсантов, — сказал он сопровождению с грустью. — Особенно тот, горбоносый, нерусский. Не могли найти экстремистов помоложе? В тюрьме отощают, вообще в скелеты превратятся. Трудно поверить, что такие заморыши центнер динамита заложили. Сила взрыва как раз этому эквивалентна.
Но потом добавил:
— Ладно, разберёмся. Копачеством доказательств следователи займутся. Теперь им казаковать. Что-то да накопают, на что-то напихнутся. Такая их работа.
Сказал вроде бы негромко, но Санлеп услышал. Теперь он, кажется, окончательно въехал. Его неночевку кто-то решил связать со взрывом на руднике. И то, что у него полное алиби, что нет никаких косяков, никого не волнует. Этой версии прокуратура будет придерживаться до конца. Наплевала она на реальность и закон. Закон писан для тех, кого сажают. А здравый смысл тут вообще сбоку. В общем, тухляк, гиблое дело. Как и тогда, когда Санлеп в первый раз залетел. Те же яйца, только в профиль. Да и сейчас вряд ли отчешешься.
После дотошного шмона с раздеванием и приседаниями (а вдруг что-то в заднем проходе спрятал!), съёма отпечатков пальцев, фотографирования и помывки почти ледяной водой вертухай — лицо у него было какое-то непроницаемое, целлофановое — загрузил Санлепа в маломестную камеру. Хорошо, ещё не клизмировали — такое тоже бывает, когда подозревают, что наркота в желудке. Слава Богу, никто ещё не додумался взрывчатку глотать.
Айзера поволокли куда-то дальше. Вместе им нельзя: станут якшаться — сговорятся. Басурман пытался сопротивляться, что-то кричал, но его быстро вразумили дубиналом, и бабай заглох. Санлепу даже жалко его стало — он вообще не пришей кобыле хвост.
Санлеп знал на собственном опыте: попытки что-то доказать в СИЗО обречены на провал. Тюремщикам, как и зэкам, много чего не положено, но они и бровью не ведут. Наоборот: создают душняк тем, кто на них телегу катит, шпыняют побольнее. Чуть что — зубобой.
Да и все без исключения менты этим ужалены. К примеру, Санлепа, должны были сначала доставить в лягавку, составить протокол задержания, а его измолотили и закинули именно сюда. В первый раз, в Латвии, было то же самое, только после измордования загрузили на пятнадцать суток. Обычная ментовская практика. Чтобы показать прокурору, когда фингалы перестанут офонарять окрестности.
Говорят, что если крупная мясня затевается прямо на улице, кое-кто кричит, зовёт на помощь. Но менты, чтобы не шокировать прохожих, мочили Санлепа за забором комендатуры. Никто и знать не знает. Родственники далеко, если они есть вообще, за «химика» не вступятся, не замолвят словечка. Да и в случае, если кто-то отважится на это, всё равно правды и справедливости не добиться. Только навредить можно.
Сидеть одному тоскливо. Санлеп по первоначалу парился в Рижском централе в общей камере, где спали по очереди, но там зато легче было найти общий язык с кем-то. А здесь он наедине со своими мыслями, а они — врастрёпку. Коварная психологическая обработка. Ждут, чтобы сдался. Тоже маневр знакомый — «консервация»: пока «объект» не созрел и продолжает упрямо молчать, следователь не показывается. Хотя бывает и наоборот: подозреваемого допрашивают, когда он ещё тюремным духом не пропитался. У каждого следака свои примочки.
Мысли Санлепа унеслись далеко — в столицу Латвии. Рижская тюрьма, как гнойный прыщ на носу Риги, — в самом её центре — была построена в 1905 году. Среди её сидельцев — поэт Ян Райнис и Павел Дыбенко. Будущего супруга феминистки Александры Коллонтай посадили в царское время за злостное уклонение от военной службы. При большевиках он был долго в фаворе, однако его они же и повязали 26 февраля 1938 года. Обвинён в участии в военно-фашистском заговоре в РККА, в шпионаже в пользу США и в связях с Михаилом Тухачевским, которого он сам незадолго до этого отправил на расстрел. На следствии подвергался жестоким пыткам. Признал себя виновным во всех предъявленных обвинениях, кроме шпионажа; писал покаянные письма Сталину. 29 июля 1938 года Дыбенко был приговорён к вышке и казнён.
Централ после Второй мировой войны стал большим козлятником. Блатных здесь всячески третировали. Тюремная администрация специально отбирала физически крепких отморозков и науськивала их на авторитетов и положенцев. Санлеп знал о пресс-хатах, где воров даже опускали, и они, не пережив позора, резали себя заточками основательно — до ожмурения. Одной из таких камер была «Камбоджа», хотя эта страна давно уже называлась Кампучией. Но зэки консервативны. Они запомнили раз и навсегда, что Камбоджей правил кровавый диктатор Пол Пот, обрекший на мучительную смерть и страдания миллионы ни в чем не повинных людей.
Смотрящего камеры тоже звали Пол Пот. Он был апельсином — по зэковским понятиям, присвоивший себе титул авторитетного вора, однако сам не прошедший лично всех типичных процедур и испытаний, необходимых для коронации. Это не прощается. Как он ни упирался, его всё же отправили в лагерь — кумовью лишние свидетели, которые могут утопить, не нужны. И с Пол Потом обошлись сурово: его сунули головой а очко гальюна, где он захлебнулся. Кто на это сподобился — сами зэки и их охранители — никто не выяснял. И тех, и других это вполне устраивало, волну не гнали.
Практически вся бычарня СИЗО состояла из выродков. Опущенные даже были баландерами и ложкомоями. Для вора в законе попасть в Рижскую тюрьму считалось хуже смерти. Неужели он примет шлёнку (так зэки называют миску) из рук гребня? И блатные в знак протеста вскрывали себе вены. Кого-то и не спасли. Или не захотели.
В марте 1985 года, когда Санлеп уже торчал на зоне в Шкиротаве, из централа был совершён удачный побег. Причем на это отважились именно козлы. Они захватили в заложники надзирательницу, хотя не исключено, что тут был сговор, вместе с ней важно проканали через вахту и аккуратно свалили. Для расследования обстоятельств ЧП в Ригу приезжал заместитель Щёлокова Юрий Чурбанов. Но скоро и он сам оказался за решёткой. Его шеф покончил с собой ещё раньше.
Санлеп размышлял об этом и вдруг понял, что не один. Сокамерницей его была не в меру любопытная крыса. Она вылезла из дальняка и, узрев своими маленькими глазками человека, поколебавшись секунду-вторую, нырнула, как чемпионка по прыжкам с вышки в воду, обратно. Это был её персональный бассейн.
Да, всё в маломестке то же самое, что и на общаке. Жёсткие шконари, сваренные из труб и полос железа. Матрас с тремя комками ваты. Дальняк, отгороженный невысокой стенкой — слоником. Те же крысы. К водопроводному крану кто-то привязал ленточку, чтобы по ней стекала вода, а безостановочная капель не мешала спать. Стол, вбетонированный в пол. По-зэковски, дубак. Телевизор — ящик для посуды и продуктов, в котором посуда с продуктами и не ночевали.
А камера выглядела весьма непрезентабельно. Штукатурки нет и помине. Вместо неё «шуба», паутина, бахрома пыли. Между прочим, именно в «шубе» прячутся всякие бактерии, которым не страшна любая дезинфекция. Прежде всего, те, которые вызывают туберкулёз.
К тому же никакого свободного пространства. Обычно в таких маломерках подселяют наседок — для понта щедро разрисованных татуировками стукачей. И те вовсю фискалят.
Но Санлеп пока в гордом одиночестве. Это даже непонятно как-то. Наверное, не успели подобрать кого-то из тех, кто уже имеет опыт раскалывания.
…Тем временем свечерело. Перед отбоем обычно тюрьмы затихают, в недрах их зарождается особая, скрытная жизнь. В этот час начинает стрекотать зэковский телеграф.
Санлеп прислушался. Вызывали именно его. Он схватил тромбон — алюминиевую кружку, приставил её дуплом к стене, а ухо приложил к днищу.
— Подойди к толкану, — сказал кто-то замогильным голосом. — Есть о чём спросить.
Толкан — это еще одно название дальняка. Значит, связь налажена через канализационные трубы. Стояк проложен сверху вниз через все этажи, к нему сходятся сливы от унитазов двух соседних камер. Чтобы поговорить, надо удалить водную пробку. Когда воды нет, то можно базарить даже через несколько этажей.
Унитазы в тюрьмах появились с 60-х годов. Но не во всех. Параши — двухведёрные, а иногда и четырехведёрные цинковые бачки с деревянными ручками (их выносили вдвоём или даже вчетвером) — были непременными атрибутами камер дохрущевской эпохи, а кое-где остались как реликты вплоть до Горбачёва. Между тем первый унитаз был изобретен в Англии ещё в 1596 году.
Однако прошло три века, пока Россия спохватилась. В 1929 году в СССР было выпущено 150 тысяч унитазов с чугунным бачком под потолком и ручкой на цепочке, В тюрьмах их можно лицезреть и сегодня.
Но размышлять об этом было некогда.
— Кто такой? — услышал Санлеп откуда-то сбоку.
Он назвал свою кличку. Удивительно, но пермская тюрьма его знала. Хотя не удивительно. В СИЗО знают всё про всех.
— За что повязали?
— Толком не знаю. В Березниках что-то не удозорили — взорвалось, а у меня неночёвка.
— Статья тяжелая. Диверсия. От восьми до пятнадцати. И даже вышка. Думай шарабаном, а не чем-то другим.
Санлеп молчал. Он чувствовал, что мокреет спина.
— Это наезд, — наконец, проговорил он. — Наезд в натуре.
— Дам один совет — вали на безглазого, И груз прими по трубе. Это тебе грев от общака.
— Кто говорил?
— Хопёр. Но у тормозов вертухай. Всё, крандец связи.
Тормоза — это дверь в камеру. Санлеп слышал о Хопре. Авторитет. Дали в последний раз, кажется, пять лет крытки. За что — не впомнил. А валить на безглазого на блатном жаргоне означает перекладывать вину на несуществующего, выдуманного человека. Этого совсем и не требовалось. У него алиби, если, конечно, станут проверять. Скорее всего, не станут.
Единственное, что как-то утешает, — подоспел грев. Для его транспортировки зэки проложили дорогу — протянули шнур через трубу из камеры в камеру. С кем-то из предшественников Санлепа уже словились с помощью ёжиков — связанных вместе зубных щёток, которые над огнем изгибают самым причудливым образом, образуя крючки и спирали. Если надо наладить связь с соседней камерой, то такие ёжики с привязанными к ним шнурами с обеих сторон бросают в очко и затем по условному сигналу одновременно сливают два ведра воды. Ёжики тонут в общей трубе и, несомые бурным потоком, тормозятся, налетев друг на друга, и закручиваются, зацепляются. Остаётся только аккуратно вытащить их в одну из камер, и дорога готова. К ней привязывают плотно упакованный и запаянный в целлофан груз и переправляют по назначению. И Санлеп без каких-то волокит получил посылку — сигареты, чай, карамельки, увесистый шматок сала.
Вот тут-то и подумаешь о разнице межу тюрьмой, зоной и «химией». Лучше всего в тюрьме. Как правило, нет беспредела среди зэков, хотя есть и стукачи, и наседки. Но их вычисляют быстро. Они — прислужники общих врагов — ментов, прокуроров, судей. Именно они посадили всех, они лишают возможности обороняться, видеться с близкими. Это объединяет, вызывает сочувствие друг к другу. Можно даже втихушку мечтать о том, что виноватого Бог найдёт и накажет, о чуде освобождения, а оно в итоге так и не приходит или приходит, но очень поздно.
Козлы — тоже враги. Бывает, что они даже зловреднее врагов основных. Но если к их покровителям добраться трудно, то они — вот они, впритычку, в спряталки не сыграют. И разборки с ними бывают тихомолчные, но кровавые. Или найдут повешенным. Толпа большая, сроду не разобраться: то ли сам на себя руки наложил, то ли помог кто-то.
На зоне все уже осуждены, знают свой срок. Там главная задача — выжить. Нормально питаться, поддерживать физическую форму. Да, там кардинально меняется система ценностей. Что раньше казалось важным — работа, карьера, семья — уже совсем и не важное. На первый план выходит то, что обыденно: еда, сон, бритьё, обувка. Меняются и сами люди. В экстремальных условиях — зачастую кардинально. Некоторые ломаются, становятся лагерной шушерой. Самое важное даже при смене знаковых ориентиров — оставаться самим собой. Жить там, где в принципе нет никакой жизни. Приспосабливаются же космонавты к невесомости.
А «химики» об этом сразу забывают. Там никто не знает свой срок точно, отправить на зону могут в любую минуту, и, значит, надо забыть, сколько ты здесь отбарабанил вхолостую. Всё равно не зачтут. Но как снять нервное напряжение? Пьянкой, наркотиками? И «химики» ходят с голодным брюхом, еле ноги таскают. Здоровье уплывает со страшной силой. И уже нет былой сплочённости, как раньше. Каждый — сам по себе.

Но надо жить дальше. По продолу — так зэки называют коридор в тюрьме — продефилировала ночная дежурная смена. Кто-то из пупкарей заглянул в кормушку. Сказал тоном школьного завуча:
— Всё, отбой. Изобрази тишину. Засухарись до утра. Будешь шуметь, ломиться, начнёшь быковать, хамить — на это есть дубинатор.
А кто ты, пупкарь? Никто. Блямба, пупырь — прыщ на ровном месте. Ведь Санлеп фордыбачить и не помышляет. Он сейчас бухнется на шконку и моментально уснёт
И спал он, крепко, как медведь в берлоге. Ему снилось его первое дело…

Первое дело
1
Саня Рябинин родился в Риге. Воспитывала его одна мать. Отца, как она говорила, убили на Даманском. Но Санлеп в списках погибших Рябинина не обнаружил. Сказал матери, она рассердилась. Чуть ли не в слёзы:
— Значит, не веришь? Мы не расписаны были. У тебя моя фамилия.
Санлеп не верил. Ему было десять лет во время мочиловки с китайцами на земле, которую потом им же и отдали. За просто так, как будто и не было пролитой крови, свинцовых гробов и горя матерей и вдов. Но Санлеп не помнил, чтобы приходила похоронка, чтобы мать носила траур. Как-то не вяжется одно с другим. И потом — неужели всё это время мать с отцом жили нерасписанными? И почему он постоянно отсутствовал? Санлеп не видел его ни разу, а простые арифметические подсчеты свидетельствовали о том, что здесь что-то не так. Если батя был срочником, то тогда получалось, что он стал отцом, когда ему сравнялось… десять лет — это из разряда ненаучной фантастики, на грани бреда. Если был офицером, то о них всех хорошо известно — каждый был семьянином.
Мать, как опытная подпольщица, скрывала фамилию отца, не было ни одной его фотографии в семейном альбоме, и это не то, что настораживало, — колоколило набатом. Но Санлеп прекратил самодеятельное расследование. Зачем, когда это кому-то не нравится?
Учился он хорошо, без троек. Довольно сносно шпрехал по-латышски. Оттачивал приемы карате вплоть до того момента, когда его официально запретили. Но неофициально тренировки продолжались.
После школы Санлеп поступил в медицинский. Когда пришёл срок специализироваться, особого выбора не было. Выучился на санитарного врача. По распределению попал в третий по величине город Латвии. Это, конечно, не Юрмала. Но город не менее красивый. Он возник ещё в начале тринадцатого века. Центр сохранился с той поры в нетленности.
Санэпидстанция здесь была довольно большой. Город промышленный, много щкол, детских садов. Одни сотрудники осуществляли надзор за окружающей средой, другие следили за условиями труда, рациональным питанием, радиационной обстановкой, условиями воспитания детей и подростков, занимались проведением противоэпидемиологических мероприятий. Были также несколько лабораторий и дезинфекционный отдел. Рябинину досталось самое трудное — контролировать качество продовольствия и товаров народного потребления.
СЭС возглавлял латыш Янис Озолс. Он не имел медицинского образования. Работал в горкоме партии, заведовал, кажется, отделом пропаганды и агитации. Прочили в секретари, но он на чём-то погорел, и его сослали на более мелкую должность, правда, подсластив горькую пилюлю. В формулировке перевода значилось: «для укрепления идеологической составляющей работы санпидемстанции».
Однажды Озолс вызвал Рябинина в свой кабинет.
— Понимаешь, какое дело, — сказал он с характерным акцентом — русские слова латыши произносят с ударением на первый слог. — В городскую газету пришло письмо о серьёзных нарушениях на мясокомбинате. Но там много не очень правды. Надо проверить и сделать правильные выводы. Не стоит пугать население тем, что крысы перемалываются на колбасный фарш. Мясокомбинат у нас в передовиках. Я давно знаю его директора, Гунара Берзиньша. Хороший человек. Мы даже дружкуем. Кандидат наук. Его диссертация «Развитие мясо-молочного животноводства в условиях Уганды» получила высокую оценку. Но Берзиньш очень больной. Напечатают про это в газете, у него наверняка случится инфаркт. Нельзя допустить такое.
— А где это письмо? — спросил Санлеп. — И кто его писал?
— Письмо у меня. А писал его студент, который хотел подработать. Не во всё вник, набаламутил, что-то ему втемяшилось, чего на самом деле нет, вдобавок этот, как его…
— Юношеский максимализм? — подсказал Рябинин.
— Вот-вот, он самый. Когда белое кажется чёрным. Письмо этого сопленосного прочитай при мне, читай и разумей, копии у меня нет, его нужно вернуть.
— Но оно было бы основанием для внеплановой проверки.
— А зачем тебе какие-то основания? Проверка будет плановой.
Санлеп сразу понял, что тут что-то нечисто, какой-то мухлёж. Заржавелая логика. К чему такая конспирация с гнильцой? Не усватывают ли его на какой-то криминал? Как бы не оконфузиться.
Письмо Санлеп, конечно, дословно не запомнил. Это была не злобная стукотня. Приводились конкретные факты. В колбасный цех берут на работу без санитарной книжки, в цехе пол заляпан колбасным фаршем, холодно, жуткий запах, грязный фарш собирают с пола и кидают опять в котел, спецовка тоже грязная, женщины работают без перчаток. Рамы, на которые ставят батоны колбасы, измазаны сажей из коптильни. Живут в цехе и грызуны, у них даже прозвища есть. Просроченную колбасу из магазинов возвращают на мясокомбинат, здесь ее перерабатывают, добавляют непонятно какие ингредиенты и специи, и она вновь поступает на прилавки.
Автор письма не сообщал о том, что крысы попадают под ножи и становятся частью фарша. Но откуда это взял Озолс? Странно, весьма странно.
Письмо было без подписи. Но если понадобится, студента легко вычислить. У анонимов есть имена, фамилии и конкретные адреса. Надо только приложить усилия, чтобы это выяснить.

2
Близость мясокомбината чувствуется издалека. Запах тошнотворный. Те, кто покрепче, с ним справляются, но некоторых от подобных ароматов выворачивает наизнанку.
Мясокомбинаты строят на отшибе именно из-за этого. Воздух здесь тяжёлый. В нём обычно присутствуют оксиды углерода, диоксид азота, аммиак, фенол и сероводород. Но в журнале проверок раньше особых нарушений по этим веществам выявлено не было. Купили, что ли, проверявших? Они писали, что с запахами мясокомбината смешиваются городские выбросы, а также загазованность. Но тут нет никакой логики — другие предприятия совсем в стороне, довольно далеко и автодороги. К тому же на мясокомбинате есть свои очистные сооружения. Работу их тоже регулярно проверяли. Но констатировали: очистка стоков не убивает запах. Интересно, почему?
Попасть на мясокомбинат не так-то просто. Удостоверение Санлепа долго вертел в руках охранник, словно это была ксива инопланетянина, прилетевшего из другой галактики, потом позвонил кому-то. Наконец, вышел сам директор Гунар Берзиньш. Ему было слегка за шестьдесят, виски припорошил снег, но выглядел он значительно моложе. И как-то не ощущалось, что он серьёзно болен. Глаза с весельцой, подтянутый, похож на какого-то импортного киноактёра.
Берзиньш приветливо улыбнулся, хотя Санлепу показалось, что улыбка была показной, дежурной:
— Значит у СЭС новое пополнение? С чем к нам?
— Обычная плановая проверка. Но было ещё письмо в газету…
— Знаю, читал. Фантазера выперли неделю назад. Но этот малолёт детясельный насмерть обиделся, как будто его посадили на чужой горшок, вот и сочинил с каким-то захлёбом всякую чепуху… Но не будем об этом. Пойдемте, я покажу наше предприятие. И сразу же похвалюсь: кроме переработки мяса недавно стали выпускать гематоген, мясо-костную муку, желатин…
— Не будем об этом совсем? — спросил Санлеп. Но Берзиньш его то ли не услышал, то ли не захотел отвечать — так отмалчиваются, когда не знают, что ответить.
Мясокомбинат был построен по типовому проекту: скотобаза, цехи первичной переработки, колбасный, полуфабрикатов, разделенный на котлетный и пельменный участки, обработки шкур, холодильник. К ним добавились новые цехи: клеевой, желатиновый, медицинских препаратов, производства изделий из рогов, копыт и костей.
Наиболее высокие санитарные требования предъявляются к устройству цеха первичной переработки, где убой скота и разделка туш. Последний приют животины. Но здесь всё соответствовало норме. Есть холодная и горячая вода, чисто. Стены и перегородки, полы из водонепроницаемого материала, без щелей и выбоин. Панели облицованы глазированным кирпичом и плиткой. Помирать скотине — одно удовольствие. Не мясокомбинат, а сплошной образец для подражания. Вот только откуда этот тошнотворный духан?
Размышления Санлепа прервал Берзиньш. Он участливо заглянул ему в глаза:
— Устали, наверно? Может, кофе попьём?
В директорском кабинете был накрыт стол. Изобилие и богатейство, с какими Санлеп давно не сталкивался. Коньяк, деликатесы, которые выпускает мясокомбинат в ограниченных количествах. Видимо, для таких случаев.
— Прошу, — пригласил Берзиньш. — Как это у русских говорят: сухая ложка рот дерёт? Попробуйте наш карбонад. Правда, что он не хуже микояновского?
Карбонад действительно был не хуже. Нежный и сочный, он буквально таял во рту.
Берзиньш подливал Санлепу армянский коньяк и безостановочно тараторил. Потом достал из стола плотный конверт и положил перед ним.
— Что это? — не дотрагиваясь до конверта, спросил Санлеп.
— Знак уважения, Александр Васильевич, знак уважения.
— Вы навяливаете мне взятку? За что? Я ведь не нашел никаких недостатков.
— Мне очень хотелось, чтобы вы их не нашли вообще никогда. А знак уважения — это обязательно для всех проверяющих. Привыкайте. Ни один ещё не отказался.
— Я не возьму. Жду, когда вы скажете, что на этом проверка закончена.
— Собираюсь.
— Так вот, я не согласен. Мне надо побывать ещё в колбасном цехе и на очистных сооружениях.
Берзиньш нахмурился. Он явно не ожидал такой завёртки.
— Ну что ж, идите, раз вы на нашей территории. Но даже если вы что-то и найдёте, не обольщайтесь. Можете потом пожалеть.
— Угрожаете?
— Ну что вы! Какие угрозы? Только предостережение.
— От чего?
Директор замолчал, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Смотрел исподлобно. Конверт с деньгами так и остался лежать на столе рядом с недопитой бутылкой коньяка и недоеденным карбонадом.

3
Сначала Санлеп заглянул на очистные. И сразу понял природу мерзкой запашины. В сточных водах содержится большое количество яиц гельминтов — всяких паразитов, находящихся в кишечниках жвачных животных. Важно своевременно обезвреживать и удалять такие вспучивающиеся стоки. Но очистные не справляются с непомерной для них нагрузкой. Грязь застаивается, а это очень опасно. Рукой подать до какой-нибудь эпидемии типа холеры.
А всё это происходит из-за амбиций. С легкой руки директора на мясокомбинате взяли курс на полную утилизацию отходов. Дело, в принципе, хорошее, но…
— Мы сбрасываем в канализацию то, что может принести предприятию дополнительную прибыль, — сказал Берзиньш как-то на оперативке. — От этого, как от козла польза — ни шерсти, ни молока. Пора перестраиваться. Будем даже навоз продавать и огребать за него денежку.
В общем, как хочу, так и ворочу.
Начали с каныги — содержимого желудка животных. Действительно, это ценное биологическое сырье содержит протеин, жир, клетчатку, а также большое количество ферментов, витаминов и микроэлементов. Их можно использовать для изготовления высокобелковых кормов. Потом решили перерабатывать кишечники скота.
Но зарабатывать на коровьем дерьме бабки не так легко, как кажется. Директор посамонадейничал. Кроме шнековых, нужны ещё и сепараторы центрифужные. Они удаляют тяжёлые частицы жира. И вот с ними проблемы — их мало, они нередко забиваются, выходят из строя. Да и производительность невелика.
И нечистоты скапливаются, не успевают добраться до канализации. Не хватает и хлораторных установок для дезинфекции.
А как ведётся борьба с мухами? Положа руку на сердце, никак. И этому способствует как раз несвоевременное удаление загрязненных стоков.
Но самые опасные враги — грызуны, особенно крысы, которые, как и мухи, могут стать переносчиками эпидемий и инфекций. Санлеп своими глазами видел крысиные норы, причём их больше всего именно в колбасном цехе. Они прячутся в пустой таре, прогрызают полы, даже металлические сетки. А часть канализационных и вентиляционных отверстий такими сетками вообще не заделана, и крысы проникают через эти каналы. Что касается ловушек и капканов с приманками, которые устанавливают на ночь, то грызуны их стороной обходят. Как будто чувствуют скрытый подвох.
В цехе Санлепу поведали разные истории. Люди были предельно откровенны. Но просили не упоминать их фамилий. Потому, что будут потом преследования со стороны начальства. Не оно само, конечно, этим занимается, а его приспешники. И даже менты, которые куплены с потрохами. Кому-то уже отбили почки, кого-то вообще посадили. Одну из девушек, которая повстречалась с крысой и была покусана, увезла «скорая». Мало того, что она пережила шок, ей ещё и делали уколы от бешенства. На мясокомбинат потом не вернулась. Мужик лет пятидесяти, Эдгар, пожаловался, что крысы съели его штаны, которые он оставил в бытовке, поскольку они были выпачканы фаршем.
Прояснилось и с переработкой крыс на колбасу. Такие случаи действительно были. Последний — две недели назад.
— Работаем мы, всё нормально, — рассказывала женщина средних лет по имени Паула. — Пробегают две крысы. Никто на них не обращает внимания. Какая в этом разнужда! Вот одна поскользнулась на осклизлой трубе и свалилась прямо в мясорубку. Визг — и крыса превращается в фарш. А все продолжают заниматься своими делами. Подумаешь — трагедия какая!
Так вот, оказывается, это и не легенда совсем. Вот почему обнаруживаются в колбасе крысиные хвосты! И Озолс об этом хорошо знает! И не только он.
Санлеп увидел сыздаля небольшое тёмное помещение. Хотел войти, но мастер, который его сопровождал, преградил дорогу.
— Там… использованная тара, — сказал он как-то не очень уверенно.
Санлеп рванул дверь на себя. Несколько огромных бочек. Кислый запах.
— Что это?
Мастер молчал.
Санлеп посветил фонариком. В бочках был замочен картон. Зачем он нужен, догадаться было несложно. Картон — это неизменная составная копчёных колбас, когда хотят сэкономить на мясе. И вряд ли это была чья-то самодеятельность. Целенаправленная политика.
Из одной бочки выскочила озадаченная непредвиденной ситуацией раскормленная крыса.
— Почему вы их не травите? — спросил Санлеп.
— Пробовали. Распылили газ — рабочим это не понравилось, — сказал мастер. — Пригрозили забастовкой.
— И махнули на всё рукой? Как и на вопросы личной гигиены. Если уж к работе допускаются люди, не имеющие санитарных книжек, то кто будет проверять чистоту рук и спецодежды?
Мастер не отвечал — он попросту не знал, что глаголить. Его соответствующим образом не проинструктировали.
Санлеп рассчитывал продолжить проверку. Что она бы ещё выявила? Но на следующий день его на мясокомбинат не пустили.
— Директор приказал? — спросил он охранника, но тот сделал вид, что ничего не слышит.
Как-то морочно стало. Рассерженный, Санлеп поймал спозаранья Озолса. Рассказал о своих злоключениях. Тот был с ним предельно холоден, как споконвечная ледяная шапка Джомолунгмы. Посмотрел сыскоса, выкуковал:
— Я же говорил, что надо делать правильные выводы, нельзя пугать население.
— Но я это дело так не оставлю, — упорствовал Санлеп. — Завтра ознакомлю вас с результатами проверки.
— Завтра будет завтра, — странно как-то прореагировал его шеф.

4
Санлеп писал акт проверки всю ночь. Лайма, жена, несколько раз вставала, нервно курила на кухне одкомнатной квартиры в малосемейке, которую получила именно она — Лайма устроилась в отдел кадров большого галантерейного комбината, который был почти её тёзкой. Он назывался «Лаума».
— Брось ты пикироваться с начальством, — говорила она. — Всё равно правоту не докажешь. Только себе навредишь. Знаешь, с чем это сходственно?
— С чем? — поинтересовался Санлеп.
— С полоумием.
Но Санлеп был из когорты правдолюбцев, которые не останавливаются ни перед чем, наивно полагая, что их честность, в конце концов, победит. Действовал по принципу: хоть рыло в крови, да наша взяла. И утром он намеревался показать свой 22-страничый документ Озолсу.
Худая и бледная, как одинокий клабищенский призрак, белобрысая секретарша его остановила:
— Янис Карлович занят. Он велел никого к нему не пускать. Кстати, а вы знаете, что у нас больше не работаете? Вот приказ, ознакомьтесь…
Приказ был короткий. «Уволить Рябинина А.В. как не выдержавшего испытательный стаж и допустившего нарушение трудовой дисциплины, выразившее в самовольной проверке мясокомбината».
— Но это же бред сивой кобылы! — воскликнул Санлеп. — Проверка была плановой. Меня сам Озолс туда послал.
— Любая проверка проводится по распоряжению главврача СЭС, — объяснила секретарша. А такого распоряжения не было…
Кровь ударила Санлепу в голову. Он вломился в кабинет Озолса.
— Как прикажете понимать все это?
Озолс оторвал глаза от какой-то бумаги.
— Успокойтесь, — сказал он. — Ваше раздражение мне непонятно. Вы сами во всём виноваты. Теперь расхлёбывайте.
— А кто говорил о плановой проверке? Кто показывал мне письмо студента?
— Какое письмо?
И тут Санлеп понял, что Лайма была права. Он играет в оглохшую дудку. У этой развезени — все признаки мышеловки. Он никому ничего не докажет. В этом городе — круговая порука, полный соглас, все до единого повязаны блатом, взятками, здесь не потерпят, что какой-то никудыка вмешивается в их устоявшийся и ненаедный распорядок жизни. Это — сборище клевретов, упырей, выкормышей прогнившего до основания режима. Берзиньньш тоже открестится от всего: мол, никакой плановой проверки и не было, знать ничего не знаю.
Санлеп резко повернулся и вышел. Может, его поймут в прокуратуре? Но у него нет никаких доказательств. Как бы не оследиться. Письмо в газету анонимное, оно у Озолса, не заверенный печатью санэпидстанции акт проверки мясокомбината — это не официальный документ...
И всё же Санлеп решил наведаться в прокуратуру. «Хуже не будет», — подумал он.
И, как всегда, ошибся. Мышеловка захлопнулась.
Заместитель прокурора города, Николай Иванович Шушенков расчленил его острым, как лезвие бритвы, взглядом сквозь очки с сильным увеличением. Наконец, спросил неприятно скрипучим голосом:
— Что привело вас к нам, молодой человек?
Санлеп рассказал всё. Даже о взятке, которую хотел всучить Берзиньш.
— Вы открывали конверт? — последовал вопрос. — Сколько там было денег?
— Я не знаю. Конверт не открывал.
— Значит, на нём нет отпечатков ваших пальцев?
—А что — нужно, чтобы они были?
— Не ёрничайте. Дело, сразу скажу, сложное. Берзиньш и Озолс — уважаемые в городе люди. И им больше веры, чем вам, не так ли? А вы подозреваете в крамоле едва ли не всё население земного шара. Негоже это для молодого специалиста.
Санлеп понял, что тут всё шито да крыто. Город обомшавел в пороке. Напрасно он пыжился что-то изменить. Этот город его одюжил. И он просто пустолает, реагируя на эти шашни. Чисто инстинктивно.
— Хорошо, — сказал он. — Считайте, что я и не приходил.
— Я чувствую, что вы передумали писать заявление?
Санлепу захотелось, чтобы эта квадратная спина вообще перестала что-то чувствовать. Но все-таки сдержался. Прокуратура — не то место, где можно вспылить и назвать всё своими именами. Выдавил из себя:
— Конечно же, передумал.
— Позвольте поинтересоваться, почему?
— Потому что это заявление можно истолковать как клевету, поскольку в городе рука руку моет. Прошу только вернуть мне акт о проверке мясокомбината. Есть ведь и другие инстанции, кроме прокуратуры…
И тут в голосе Шушенкова звякнул металл.
— Невысокого же вы о нас мнении. Но акт я оставлю у себя. Зайдите через денёк, обсудим.
Это означало, что его писанина, все вскрытые им недостатки будут сокрыты. В глубокой-глубокой яме.
И тут Санлеп горько пожалел о своём визите. Он наделал массу ошибок. Его акт о проверке — бомба замедленного действия, которая может рвануть, но они этого не допустят. Как бы эта неразорвавшаяся бомбочка не сгубила его самого. Одним словом, попался, который кусался.
Загребли его, кстати, в тот же день. Пылающий гневом, Санлеп понял, что если не выпьет, не отмякнет душой, может натворить что-то такое, о чём потом будет жалеть. Но недоброжелатели ожидали от него именно этого. Они жалели только о том, что он не додумался до такого раньше.
Его пасли с самого начала. И Санлепа угораздило пойти мимо ресторана «Юра», название которого переводится с латышского как «Море».
Был обеденный час, и в кабаке почти все столики не пустовали. Это объяснялось тем, что днём ресторан предоставлял скидки. А латыши — народ прижимистый, они будут рады, если сэкономят даже двадцать копеек.
Санлеп с трудом нашёл свободный столик. Заказал бутылку водки и салат. Есть не хотелось — слишком много всего накатило. Выпил рюмку, потом вторую, третью…
Со стола упала вилка. В ресторанной тиши это произвело примерно такое же впечатление, как взрыв противотанковой гранаты. Со всех сторон заоборачивались, глядели с осуждением, словно говорили: «Экий дикарь неотёсанный, цивилизованно вести себя в общественном месте не умеет».
Санлепу стало невыносимо противно видеть эти жующие лица устричных живоглотов. Он вышел в вестибюль — покурить и посмотреть на дюны в приморском парке в окно — это всегда успокаивало. Тем паче, что в ресторане курить запрещалось. Но в окна ничего не разглядеть. Окнами были стилизованные иллюминаторы — ресторан изображал из себя лайнер с потугами на «Титаник», только эти потуги выглядели, как пародия.
Тут-то всё и началось.
Эти трое, казалось, ждали именно его. Один из них, длинный, худой и патлатый, стрельнул у Санлепа сигарету и прикуривал от зажигалки. Двое других заходили сзади.
Санлеп чутьем каратиста почувствовал опасность. Его только смущало время и место. Обычно для драки выбирают не фешенебельные кабаки. Но он внутренне подготовился ко всякой неожиданности.
Патлатый занёс руку для удара. Санлеп сделал нырок и ногой зацепил того, что поменьше ростом, который находился в полутора метрах от него. Тот вскрикнул и упал, зарывшись носом в ковровый палас. В руках у третьего сверкнул нож.
И все смешалось: хруст, мельканье рук и ног. Санлеп отпрянул, схватил неведомо как оказавшийся в вестибюле стул и стал орудовать им, как щитом, а когда финка воткнулась и застряла в мягком сиденье, обрушил его на голову нападавшего. Под ногами сразу же сделалось скользко.
Оставался патлатый. Жилистый, длиннорукий, закалённый в уличных потасовках, он был наиболее опасен. В его руке тоже что-то блеснуло. Санлеп отступил к подоконнику, на котором стояли горшки с цветами. Горшок с каким-то экзотичным растением типа пятилепестковой баухинии попал прямо патлатому в лоб…
Всё это продолжалось лишь несколько секунд. И тут же появились менты. Они поднялись по лестнице гуськом и сразу надели на Санлепа браслеты. Как будто только этого и хотели. Впрочем, участие его в молотиловке было явным — из разбитой губы сочилась кровь.
Потом, вспоминая всё это, Санлеп отметит свои просчёты. Во-первых, он недооценил коварство ментов. Они высторожили его. Во-вторых, не учёл недокомплекцию того, кого положил первым своим ударом. Таких, как он, можно убить, не желая этого. Вероятно, даже простым щелчком. Или этого хлюпика выбрали вполне осознанно? Именно для того, чтобы он изобразил жертву нападения? В-третьих, Санлеп продемонстрировал, что владеет приемами карате, которое было тогда запрещено. Это вполне может повлиять на решение судьи. Наконец, в-четвёртых: он совсем забыл, что настоящая победа в драке — это сделать так, чтобы драки не было, не потеряв чувства собственного достоинства. Это действительно сложно.
Но одно засело в мозгу, как заноза: у любого конфликта, кончающегося рукоприкладством, должен быть какой-то повод. Тут же его не было. Значит, всё это заказано кем-то? Но кем? Берзиньшем? Озолсом? Шушенковым? Или всеми вместе? Интересно, сколько заплатили они этим патентованным дегенератам, которые участвовали в побоище? Или же купили их чем-то другим?
А ещё он, кажется, понял самое главное. Хоть Рябинин и родился в Латвии, это — не его настоящая родина. Да, здесь царят тишина и покой, в воздухе не витает микроб явной вражды, не слышно русского мата, никто не дерётся на улицах, прохожие выглядят беззаботно и непривычно молчаливо. Но если пожить здесь достаточно долго, прибалтийское солнце начинает тускнеть. Красота на деле оказывается искусственной, лесопарковой, отношения между людьми — непрочными, поверхностными. Здесь неуместна ирония, здесь не понимают шуток и обижаются, здесь ко всему подходят одинаково серьёзно. Не принято повышать голос, жаловаться, критиковать начальство, просить о помощи, занимать деньги, рассчитывать на поддержку, проявлять какие-то глубокие чувства.
И Санлеп вдруг ощутил, чего ему здесь не хватало. Красоты дремучего леса, русского разгула, открытости, наконец, а не захлопнутости. Потому что Россия — это его прародина. Потому что русский человек может жить только там. Потому что русская жизнь — самая полная, самая пронзительная, хотя здесь страдают и мучают других, но и любят тоже. Причем не картинно-показательно, а по-настоящему.
Санлеп так и не додумал эту мысль. На этом обрывалось и воспоминания о времени, которого, по сути дела, не было.

Безумный профессор
1
В понедельник в трехместку Санлепа загрузили двух новых пассажиров. Но новые односидельцы всегда порождают вопросы. В этот раз это было уравнение с двумя неизвестными. Кто из них стукач? Или оба?
Познакомились. Лёха Маркушин тянул уже третью ходку. Всё его тело с бычьей шеей и рельефными бицепсами было расписано проникновенной тюремной живописью. Ноги-поршни. Атлет. И погоняло — Шайба. Будка, что надо, в прошлом был хоккеистом.
Немного настораживала кликуха второго пассажира — Швондер. Но Хопёр по тюремному телеграфу сообщил: проверено, мин нет. Швондер мотает второй срок — гоп-стоп, причём, кажется, с мокрухой. Скокарь, по-тюремному, грабитель. Но в его деле открылись новые подробности, поэтому он и здесь, в СИЗО. Выдернули из лагеря, как штепсель из розетки. Срок не скостят, а скорее всего, наоборот, добавят.
Шайба, по его словам, попался по делу — не так, как Санлеп. И поведал свою историю.
После второй отсидки на работу никуда не брали, и он приехал на свою малую родину. Посёлок этот ведёт свою историю еще с тридцатых годов прошлого века. Образовался он вокруг паровозного депо. Назывался в духе того времени — Стахановец. Но местные остряки сразу же название это переделали в Стакановец. И как в воду глядели. Пили здесь от скуки и безысходности, как говорится, до посинения.
Когда паровозы приказали долго жить, а посёлок из железнодорожного переквалифицировали в леспромхозовский, да ещё и переименовали, былые традиции получили продолжение. Пить стали ещё больше. Оттого и потомство у алкашей было хилое и дебильное.
Среди этой новой поросли особенно выделялся Шайба. Он спиртного в рот не брал, играл в хоккей сначала за местную команду, а потом его пригласили в Пермь. Но там что-то пошло не так, и Шайба угодил за решётку. Об этом он не распространялся.
С тех пор его появления в посёлке были кратковременные. Словно он пребывал здесь в заслуженном отпуске. И местная шпана гужом ходила за ним, набиралась ума-разума, чтобы потом оказаться на месте постоянного жительства их кумира. А он гарцевал по посёлку королём.
Но потом Шайба вроде бы остепенился. И на удивление всех устроился на пилораму, а ещё взял и женился, давая тем самым понять, что туда, куда Макар телят не гонял, больше не собирается…
Шайба прилёг на шконарь и продолжил свой рассказ. Если перевести жаргонные слова на нормальный язык, это выглядело так.
Однажды по посёлку, где никаких событий не происходило, пронеслась весть: ветеран лесного дела Филатов, настолько дряхлый, что уже почти и говорить разучился, выиграл по лотерее «Волгу». И непьющий Филатов сразу же ушёл в запой. А когда жена и дочь пожаловали за ним в забегаловку, завопил так, что все тараканы разбежались:
— Оставьте меня, наконец, в покое!
И неизвестно, кому это было адресовано: жене с дочерью или тараканам.
— Да пей ты, лохань эдакая, наливайся! — сказала сгоряча супруга. — Не доживешь ведь до своего выигрыша!
Она как в воду глядела.
В те дни стояла безумная жара. Солнце выпило даже не просыхающую никогда лужу рядом с памятником вождю, возле которого паслись козы. Под тяжело нависшим раскаленным небом посёлок, иссушенный знаем, казалось, медленно сходил с ума. Во всяком случае, загадочные события здесь сменяли одно другое с калейдоскопической быстротой.
Сначала возле забегаловки, над которой висел загаженный мухами лозунг «Партия — наш рулевой», но где полы и столы были одинаково грязные, нашли лесного ветерана уже холодного. И непонятно было: то ли сам он отдал Богу душу с перепоя, то ли кто-то сердобольный ему посодействовал. Вдобавок ко всему бесследно исчез счастливый лотерейный билет, который Филатов носил с собой и показывал собутыльникам. Сам ли он его потерял?
Подозрения пали Шайбу. Именно в тот вечер он тоже посетил пивнушку, однако, остограммившись, ушёл раньше. Но ведь мог и вернуться.
Тем не менее, правоохранителей ожидал такой шок, от которого они долго не могли придти в себя. Оказалось, что допросить Шайбу им уже не удастся. Он последовал в мир иной вслед за Филатовым. Фельдшер, которого вызвала жена усопшего, констатировал смерть от сердечного приступа. Здоровенный мужик скончался буквально за минуту. Правда, местный эскулап труп осматривать не стал: вдова покойного заболтала, поднесла рюмочку, потом другую…
Хоронили Филатова и Шайбу на следующий день. Торопились. Во-первых, жара. Во-вторых, потому, что поминки должны были проходить в одном и том же месте, то есть в уже упомянутой забегаловке, романтически названной «Светлый ручей». В-третьих, все живые хотят, чтоб скорее всё кончилось. К ним лично смерть пока отношения не имеет.
Впрочем, была ещё одна немаловажная причина такой спешки. Шайбу хоронили… живым. Обеспечив своей «смертью» стопроцентное алиби, он хотел вообще исчезнуть из поля зрения правоохранительных органов, получить деньги за машину (лотерейный билет со счастливым номером, понятно, был у него) и гулять, как просит душа.
Шайба договорился со своими адъютантами, что они раскопают могилу и вызволят «покойника» на свободу, причем сделать это должны были достаточно быстро, чтобы Стакан не задохнулся. И всё вроде бы в ажуре. За исключением одного момента.
— Задний ход! — остановил раскапывателей Олег по кличке Колесо. — Не будем утюгами. — И изложил свои соображения по поводу текущего момента.
Суть их сводилась к тому, что вызволять на свежий воздух мертвеца-симулянта не надо. Пусть дойдет до кондиции. Тогда и настанет час взяться за лопаты.
— Билет-то все равно при нём, — заключил свой монолог Колесо. — Куда ему деваться? И «Волга» достанется не Шайбе, а нам.
Эта идея понравилась всем. Но о ней не знал кладбищенский сторож Гаврилкин. Он сам решил вскрыть свежую могилу, дабы чем–нибудь поживиться. А потом закопать.
Когда лопата стукнула по крышке гроба, Шайба понял, что его освобождение близко. Он даже перестал потеть. Тупое оцепенение прошло. Он готов был к кипучей деятельности. Но Шайба не догадывался, что раскапывал его кто-то другой. И делал это не из милосердия, а из самых что ни есть корыстных побуждений.
Сторож ломиком-фомкой подцепил крышку гроба и отодрал её вместе с гвоздями. Шайба лежал без сознания. Совсем, как настоящий жмур. А костюмчик на нём действительно был совершенно новый. Гаврилкин снял с мертвеца пиджак и тут же его примерил. Ух ты!. В самый раз! Как по заказу. Только вот рукава длинноваты немного….
Но тут редкие волосы на шишковатой голове сторожа ощетинились, как шерсть на разъяренном псе. Покойник вдруг ожил и попытался подняться. Однако затекшие ноги не слушались.
Под вставшими дыбом волосами Гаврилкина происходила лихорадочная работа мысли. Он не знал, что делать. Париться на нарах за мародёрство совсем не хотелось. Но если Шайба появится в посёлке, сразу станет понятно, кто раскапывает могилы. Нет, этого нельзя допустить! И он размахнулся и, что было сил, обрушил на воскресшего свою тяжелую лопату. Умерла, так умерла!
Но Шайба не был бы Шайбой, если бы не обладал хорошей реакцией. Он увернулся, и удар пришелся вскользь.
Родившийся во второй раз не мог осознать реальность происходящего. Причём тут сторож? Где его, Шайбы, опричники? Почему его пытались убить? Что за несуразица?
В этот момент Гаврилкин снова поднял лопату. Смерть ещё раз коснулась бывшего хоккеиста своей костлявой рукой. Нет! Он схватил крышку гроба и, прикрываясь ею, как щитом, пошёл на противника. Бой гладиаторов продолжался совсем не в равных категориях.
Но тут не повезло Гаврилкину. Он оступился и упал в разрытую им могилу, сломав при этом ногу.
— Прости меня, в натуре, — взмолился он. — Не убивай!
Шайба подумал: не стоит брать на себя мокруху. Гаврилкин не станет звонить во все колокола — рыло у него тоже в пуху. Больше всего на свете воскресший мертвец хотел отомстить своим дружкам, расквитаться с мерзавцами, которые обрели его на мучительную смерть.
Вечер был заполнен полупрозрачным зеленоватым бредом луны. И всё, что творилось в эти минуты, тоже было бредом. Шайба свернул к дому Мазилы — обычно здесь кучковалась местная шпана. И не ошибся. Там справляли по нему поминки, вся троица была в сборе. Сквозь щели закрытых ставен Шайба увидел, что Колесо уже спит, уткнувшись носом в тарелку с салатом, а Мазила и Щелкунчик лыка не вяжут и готовы разделить участь друга.
Шайба сорвал замок с сарая, нашёл канистру с бензином и выплеснул его на окна и дверь, на углы бревенчатого сруба. Подпёр входную дверь и готовился уже зажечь спичку, как услышал чей-то окрик:
— Стой!
Его окружили трое ментов.
— Шайба? — удивился один из них. — Тебя же похоронили.
И только тогда Шайба понял, что счастливый лотерейный билет остался в пиджаке, который снял с него сторож Гаврилкин…

Санлеп никогда не слышал ничего подобного. А Шайба сказал:
— Теперь мне шьют три статьи: убийство, мошенничество и покушение на убийство. Но старикан отдал Богу душу сам, есть результаты экспертизы. Впрочем, разве теперь что-то докажешь?!

2
Санлепа не дёргали — плохой признак. Значит, собирают материал, интересуются всей его подноготной. Что-то да найдут — это непременно, хоть он и уверен, что за ним ничего нет. Если нет — выдумают.
Выжидание — эта тактика порой действует безотказно. Клиент постепенно «дозревает», как фрукт, сорванный ещё зелёным в далёкой Африке, и долёживающий до кондиции где-нибудь на складе в российской глубинке. Это делается с одной лишь целью — превратить подозреваемого в комок нервов, чтобы во время самого допроса он был на взводе и плохо себя контролировал.
Сокамерников перевели из хат, где никакого подсоса не было. Это тоже — психологический приём: воздействие на человека смоделированными обстоятельствами. Следователь вроде тут и ни причём. А он очень даже причём. Только вот новые пассажиры об этом не знают.
— Эх, чифирка бы хлебнуть! — лежа на шконке, размечтался Шайба.
— Так в чем же дело? – сказал Санлеп. — Мне Хопёр через трубу пачку грузинского подогнал.
— Хопёр? — удивился Шайба. — Значит ты в авторитетах?
Ещё больше он удивился, когда узнал, что осужден Санлеп за бакланку — так называют зэки эту не очень уважаемую ими статью в уголовном кодексе, карающую за хулиганство. И пришлось Санлепу в свою очередь выложить свою историю, как он оказался в Перми.
Шайба и Швондер затихли, пораженные его рассказом. Швондер вообще из породы молчунов, а Шайба сразу уловил похожесть обвинений.
— Выходит, ты такой же диверсант, как я — мокрушник, — наконец, произнёс он.
— За это и выпьем. Кто замутит?
— Давайте я, — Швондер впервые продемонстрировал, что он не глухонемой.
— Спичек ёк. Но есть сигареты. Можно прикурить у вертухая.
— Пока обойдёмся, покурим потом.
— А как же сейчас без огня?
— Будет и огонь, — сказал Швондер достаточно уверенно.
Он вырвал два клочка ваты из матраса, достал из своего тощего сидора кусок картонки, влез на верхнюю шконку и мастерски приделал к лампочке козырёк. Затем потёр вату о стену и приложил её к лампочке.
Шайба, похоже, знал об этом способе добывания огня и заметил:
— Лампочка слишком тусклая.
— А мы её встряхнём, разбудим. Сколько можно ей дрыхнуть?
Лёгким, но резким щелчком Швондер заставил спираль немного растянуться — яркость её увеличилась, вата через некоторое время загорелась, а лапочка погасла. Но это проблема не зэковская — их в темноте не оставят.
Это был высший пилотаж. А вот дальнейшее никого не поразило. Швондер напузырил в свой чифирбак воды и поджёг от ваты скрученную газету, обернутую целлофаном. Он держал эту горящую трубу вертикально, чтобы получалась сильная тяга, сама же бумага горела медленно, а дыма выделялось мало. Пепел периодически стряхивался в другую кружку с водой
Вода закипела буквально через несколько минут. Оставалось только высыпать чай и ждать, когда он настоится. Пупкарь ничего не заметил.
Приём чифира — особый ритуал. Пьют его почти сразу, когда он горячий, пуская кружку по кругу. Строго по два глотка. Причем натощак. Таков обычай. Приход наступает по-разному — у кого минут через двадцать, у кого и через час. Ощущается ускорение пульса, повышение давления, прилив энергии. Всё это сопровождается возбуждением, жаждой деятельности. И никто не знает, на что такой приход похож: на алкогольное опьянение или на действие наркотика. Но как бы там ни было, возникает определенная зависимость — вплоть до ломки, которую испытывают нарики со стажем. Но чифир нужен хотя бы потому, что он компенсирует нехватку витаминов. А ещё он помогает коротать томительные тюремные ночи.
За чифиром Шайба спросил Швондера:
— Без булды, ты что — чаеваром был?
— Был, когда с Хопром в камере одной кентовались, да и потом — на зоне.
— А кто тебе такое погоняло дал — Швондер?
— Хопёр и дал. Он в книжках кумекает, а я — только пять с половиной классов осилил. Сантехником работал. Кто такой Швондер — и знать не знаю.
А погоняло прилипло. Вообще пермский Швондер удивительно походил на булгаковкого персонажа. Какие-то идеи были ему чужды. Было бы, чем набить кишку, да давануть на ливер, то есть поспать. Ни семьи, ни дома — никаких забот. Даже позавидовать можно.
Потом, года через два или через три, когда вышел в широкий прокат фильм «Собачье сердце», Санлеп с удивлением обнаружил, что пермский Швондер даже внешне страшно похож на исполнителя роли настоящего Швондера, Романа Карцева. Хопёр не ошибся.
В тот день Швондер, не выдержав насмешек Шайбы, долбанул бывшего хоккеиста по бестолковке. Санлепу пришлось их разнимать и брать на себя роль третейского судьи.
— Ты его хряснул? — спросил Санлеп Швондера.
— Да, вмазал.
— Обоснуй.
— Он меня шелупенью назвал! А ещё — бревном еловым. Опарафинил дважды.
— Я не слышал.
— Другие слышали!
— Кто другие? Пупкарь? Спросить у него?
Швондер понимает, что дал маху.
— Нет, не надо.
— И как же тогда быть? Шайба, ты называл его шелупенью?
— Я не помню точно.
— А бревном?
— Тоже не помню.
— Как же быть? Он не помнит, я не слышал… Ты, часом, Швондер, не загибаешь?
— Я — вру?! — патетически всплескивает руками сантехник.
— Значит, сознаёшься, — подхватывает Шайба
— В чём сознаюсь?
— Что врёшь. Ты только что сказал. «Я вру».
Тут звякает, откинувшись, кормушка, вертухай зычным голосом командует;
— На прогулку!
Лязгают тормоза — двери в камеру, и Шайба извещает:
— Судебное заседание переносится.
Потерпевший явно намерен получить сатисфакцию.

Прогулочный дворик не впечатляет своими размерами. Он похож на скворечник, только вместо потолка — решка, а над ней высоко, под облаками, — стропила крыши тюрьмы и небо в клетку.
Солнце тем временем спряталось. Не видно и окон камер — все они забаррикадированы железными щитами, «намордниками». Ещё их иногда называют ласковее — ресничками.
Было зябко, хотя лето в самом разгаре. Год худой выдался. Такая мокропогодица, что ах. Но это — север Урала, понимать надо. Здесь и лето — не совсем лето, хотя и бывает, как лето. А у Санлепа нет ничего, никакого укрыва, кроме пиджака, пуговицы которого вырваны с мясом.
Он пробовал размяться на дубняке, чтобы немного согреться, но кости и мышцы после костоломки, устроенной ментами во дворе комендатуры, были против, и Санлеп оставил эти безуспешные попытки.
Но что это? На прогулку вывели ещё две или три хаты. Обычно так не бывает — подельников специально разводят по камерам, чтобы не общались. А тут — такой послабон. Непонятно, к чему. Может, к празднику какому? Но он и не предвидится вовсе в обозримом будущем. Или же пупкари экономят своё время, выгоняя всех чохом?
Кто-то из зэков покуривал у высокой стены. Кто-то, сбиваясь в стайки, обсуждал свои проблемы, беседы свои беседовал. Шепотливая суетня, смехи да шутки. Это — страна наша. В рафинированной Европе толпами не ходят, шествуют по отдельности.
Конвойные то и дело бдительно посматривали вниз на прогулянтов. Не замышляют ли чего? Что у них на уме? А выводной вертухай по кличке Аспид вдруг завопил:
— Прогулка закончена. Все по камерам.
Ни у кого не было часов, однако в тюрьме каждый знает, сколько прошло, вплоть до минуты.
— Рано еще, старшой, — крикнул кто-то. — С колокольни свалился, что ли? Лишаешь нас положнякового…
— Кто вякнул? Дубинала изволите?
Логика железная, тюремная. Табор прижух, потянулся к дверям, на ходу бросая окурки в урну. А кто и мимо. Шнырей без дела нельзя оставлять — оплывут, как поросные свиньи. Не дотянут свой срок от ожирения.

Грешным делом, Санлеп думал, что после прогулки инцидент, который произошёл в камере, будет исчерпан. Напрасно думал! Когда вернулись, Шайба объявил на полном серьёзе:
— Встать! Суд идет!
—Я ни в чём не сознаюсь! — сразу же кипешнулся Швондер. Видимо, во время прогулочного тайм-аута он хорошо продумал, как отстоять свои тылы. — В самделе, не виноват.
— Значит, врёшь и не сознаёшься?
Санлеп понимает, что пора прекращать этот балаган. Ни к чему путному он не приведёт. Рехнуться можно. Разве тут поймешь, кто поклёп сочинил, а кто паясничает?!
— Ладно, хорош гнать порожняк, — сказал он. — Собака лает — ветер носит. Просто больше так не завихряйтесь. Слышите? Оба!
— А то что? — задирается хоккеист. Ему хотелось продолжить разборку. Да и он в натуре претендовал на роль смотрящего. Ведь Шайба в душе считал себя за приблатнённого.
— А то, что у меня черный пояс по карате. Это катит? На зоне авторитетов тренировал.
Он, конечно, приврал про чёрный пояс, но своего добился. Шайба и Швондер пожимают друг другу руку. Остатки их напускной храбрости улетучились. И слава Богу! Любой конфликт в камере может принести любые неожиданности. Оплошно вышло, да удалось поправить. Крики-драки совсем ни к чему.
Санлеп выступил на этот раз в роли миротворца. Раскрылся совсем с другой стороны. И Швондер, и Шайба смотрели на него с неподдельным интересом. Лидерство принадлежало ему, хотя оно и тяготит порой…
— Теперь я понимаю, почему к тебе, баклану, такое уважение, — проговорил Шайба. — Я тут кой-чего вспомнил. Наверно, тебе интересно будет…
И он рассказал о безумном Профессоре.

3
Было это десять лет назад, в середине семидесятых, когда Шайба впервые попал в СИЗО. Запихнули его в большую хату. Тут не пофестивалишь. Под шконками — шахтёры лежат, которые не блатные, а так — рогомёты, залетевшие нечаянно, спят посменно, вполглаза. Народ разный. Шайба приглядывался, искал, с кем бы скентоваться. Вдвоём, втроём — куда веселее. Время идёт быстрее, не тормозит и не зависает. Но все были далеки от идеала — не такие, какие ему требовались.
А этот человек держался на особицу. К нему вообще не подступиться, хотя одну баланду хлебали. Седой, высокий, поджарый, он не проявлял ненависти к доносчикам и прокурорам, в глазах его можно было прочитать только презрение. Последний представитель старой школы учёных, которую старательно перемолола сталинская мясорубка. Морально был выше тех, кто преследовал его, не гнулся, не оправдывался.
За два года, проведенные в тюрьме, служитель науки не поднахватался арестантских манер, не употреблял жаргона, не ловчил и не оправдывался, сохранил какую-то врожденную интеллигентность. Впрочем, интеллигента можно узнать даже на необитаемом острове в бескрайнем океане.
Учёный искал правды и справедливости. Всю свою жизнь положил на это. Увы, не нашёл. Да и где их найти в то время?
Фамилии его Шайба не помнил, помнил только, что звали его Профессором. Хотя он в действительности профессором и не был — занимал какую-то должность то ли в Горном институте, то ли в «Уралкалии». Кстати сказать, «Уралкалий» для Березников — как пахан для зэка. Отец родной обеспечивает работой, жильём, иногда даже некоторыми льготами. «Уралкалий» выпускает калийные удобрения, обогащенный карналлит, бромистое железо, техническую поваренную соль и смешанные соли. Выпускает в больших количествах.
Но история березниковских и соликамских промыслов началась давно. Ещё при Иване Грозном. Но тогда больше ценилась соль. Её месторождения впервые открыл Аника Фёдорович Строганов. Царь пожаловал братьям Строгановым грамоту на владение лесными просторами по обе стороны Камы — с устья Лёнвы до Чусовой.
Березниковская дача сначала принадлежала Пыскорскому монастырю, затем казне, а в окончаловке — купцу Любимову. Он построил среди пустолесья солеваренный завод и основал Березниковский содовый завод, пущенный в августе 1883 года. Это было первое предприятие российской содовой промышленности.
После революции скважину пробили под Соликамском в сентябре 1925 года. А спустя месяц бур поднял первый керн сильвинита. В окрестностях нынешних Березников был вообще слоёный пирог. В ста метрах от поверхности земли лежала соль, под ней — калий, глубже — магний, а под магнием — снова поваренная соль. Так были открыты величайшие в мире залежи калия — треть мировых запасов. А каменной соли, из которой получают хлористый натрий, здесь более трёх с половиной триллионов тонн. Хватит не только на всех землян, и на всех гуманоидов, если, конечно, они существуют в пределах Млечного пути.
Березники обрёл статус города накануне войны, причём калийную соль добывали прямо под его мостовыми. И это потом аукнулось. И ещё как!
Когда Санлеп в первый раз взял увольнение, он увидел каменные уступы домов, улицы и проспекты, слепо рвущиеся неизвестно куда — как будто с цепи сорвались. А впереди — только сосновая теснота, только туман-ползун, да мохнатятся слежалые мхи. А дальше — ничем-ничего, кроме поскочки птичьей.
Яростное, торопящееся куда-то в бесконечность время, кажется, здесь остановило свой бег. Ухнуло в бездонный провал. И разгадка тому есть. В городе нет своей изюминки. Серый и невыразительный, он утомляет и надоедает очень быстро — до позывов к рвоте. И дни, проведённые тут, тоже были и есть — серые и никакие.
Ждал ли этот город ужасной катастрофы? Наверное, нет. О том, что интенсивные разработки чреваты проседанием почвы и её обрушением, первым заговорил в середине 70-х годов Безумный Профессор. Он написал письмо в Совет Министров. Доказывал, что причиной образования провалов является то, что в почве отсутствует слой глины, защищающий шахты от грунтовых вод. А если вода уже в шахте, есть только один способ решить ситуацию — «заложить» (то есть заполнить отработанным материалом) пустые пространства, чтобы земле было некуда проседать: образования провалов это не предотвратит, но уменьшит размеры ям и количество трещин в домах.
Увы, никто не прислушался. Закладывать шахты в Березниках начали только в 1992 году — тридцать лет спустя после окончания добычи в тех рудниках, где потом произошли провалы. Тратятся на это безумные деньги. Ежегодно под землю в отработанные выработки перемещаются четыре миллиона тонн производственных отходов. Но это тоже опасно. Грунтовые воды вымывают токсины на поверхность. Люди болеют, деградируют флора и фауна.
Подземные пустоты пожирают эти ядовитые пожалования, как обжора Гагрантюа, — всё, что ставят на стол. И для закладки каверн требуется всё больше и больше чего-то твердого. Где же взять твёрдые отходы в нужном количестве? Бытового мусора столько не наберётся.
Опальный Профессор писал и об этом. Провидца сочли сумасшедшим: не то глаголет. В Институте Сербского диагноз подтвердили. Последовала директива: выкоренить, как опасный сорняк. И — всё: окончен бал, потухли свечи. Пермского Нострадамуса отправили в психбольницу закрытого типа. Кажется, в Казань.
— Там, наверное, он и сегодня, — высказал предположение Шайба. — Если, конечно, не отдал концы благодаря нашей славной психиатрии. Она умеет прятать концы в воду.

4
О чём же предупреждал безумный профессор? Из его письма в Совет Министров СССР: «Подвижки грунта обусловлены множеством причин. Но среди основных можно выделить следующие:
— Размывание грунта водой. Это подземные источники, утечки из проложенной канализации.
— Естественные пустоты и пещеры. Иногда они залегают настолько глубоко, что обнаружить их в процессе геологоразведки невозможно. С течением времени эти пустоты деформируются, грунт приводится в движение и проседает.
— Ведение строительных работ без экспертизы. Если в опасных районах начинать строительство, то можно спровоцировать появление очередного провала. Строительным работам должна предшествовать тщательная геологическая разведка. Это требование не выполняется.
— Состав грунта. Любой грунт подвержен размыванию, однако если он состоит из известняка или, например, каменной соли, то риск проседания становится в несколько раз выше…»
И далее прогнозы были удивительны точны: «Вода, смешанная с солями, быстро разъест грунт в рудниках под Березниками, и аварии уже невозможно будет локализовать. Бурный поток постепенно проникнет в помещения, где идёт выработка, и достигнет скорости в несколько тысяч кубометров в час. Буквально в течение месяца огромный провал заполнится водой и станет напоминать озеро. Глубина воронки может составить более ста метров, а диаметр — два-три километра. Причём после первого провала могут образоваться новые.
Провалы возникнут и в Соликамске. Это случится лет через двадцать. Здесь произойдёт мощное землетрясение. Воронка размером с квадратный километр поглотит озеро и родники. В результате вода проникнет в первый и второй рудники, а большая часть строений города попадёт в зону обвала»
Санлеп не знал, что всё это сбудется. С января 1995 года в Соликамске и Березниках произошло несколько сотен землетрясений. Образовалось множество провалов. Город превратился в решето. Многие шахты затопило. Опасное проседание грунта случилось в непосредственной близости от железнодорожного вокзала. Погиб человек. На поезде теперь до Березников не добраться.
Тем не менее, мэр города Андрей Мотовилов стучал волосатым кулаком в грудь и заверял, что всё под контролем: «Даже если рудник окажется полностью затоплен, оседание земной поверхности будет нерезким — этот процесс растянется не менее чем на пятьдесят лет. И будет практически неощутим для горожан».
Увы, ещё как ощутим! Мэр попросту гнал беса — выдавал желаемое за действительное. А тем временем «Уралкалий» наращивает производство. Планируется увеличить добычу почти на полтора миллиона тонн. Просчитывают ли там, что из этого выйдет? Нет, олигархи гонятся только за прибылью.
В связи с провалами в жилом секторе властям пришлось в срочном порядке переселять пострадавших, строить дамбу, чтобы в пустоты не попала вода из Камы. На это потребовалось то ли восемь, то ли даже двенадцать миллиардов рублей. В 2013 году аварийными были признаны 99 домов — это одна десятая часть всех строений в городе. Сейчас таких домов вдвое больше — двести.
Однако новое жильё, куда переселили обитателей домов, находящихся в опасной зоне, некомфортно. Роспотребнадзор установил, что стены выделяют формальдегид. Бесцветный газ, который часто содержится в строительных материалах и мебели, опасен для здоровья: он вызывает раздражение, зуд, вялость, частые головные боли, проблемы со сном, а также повышает вероятность появления рака. Допустимый уровень формальдегида превышен в 50 раз! И некоторые березниковцы продолжают жить в аварийных строениях, несмотря на то, что они могут в любую минуту рухнуть в тартарары.
В 2012 году в отношении нескольких местных чиновников возбудили уголовные дела — их обвиняли в превышении должностных полномочий и оказании услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни или здоровья потребителей. Впрочем, спустя четыре года статьи обвинения переквалифицировали на более «легкие», и дела прекратили по истечении сроков давности. Чиновникам, похоже, всё дозволено.
Что ожидает Березники в будущем? Никто не знает. Бездна внизу гудьмя гудит. А население города уменьшилось с 200 тысяч человек до 140 тысяч, бегут отсюда люди, как тараканы. Скорее всего, он в обозримом будущем полностью исчезнет с лица земли. Как будто его и не было.

4
Когда в 1986 году на березниковском руднике возникла протечка, первой озвученной заместителем министра химической промышленности СССР Пермяковым версией была следующая: «Некачественный тампонаж ранее пробуренных геологоразведочных скважин, вследствие чего вода в рудник проникает через них».
В течение двух месяцев срочно сформированные бригады строителей разбуривали стволы старых скважин вокруг места течи. Однако некомпетентная версия не подтвердилась: качество тампонажа оказалось высоким, а шахта была полностью затоплена.
Кто же такой Рудольф Сергеевич Пермяков? Как утверждалось в аннотациях к его многочисленным книгам, написанным, кстати, в пристёжке с кем-то — (в то время авторы, чтобы пробить публикацию, часто использовали имя большого чиновника как ширму), это «видный специалист в области технологии разработки месторождений горно-химического сырья, профессор, доктор технических наук». Не он ли посодействовал тому, чтобы несогласного с ним учёного отправили в психушку?
Рудольф Сергеевич был дока по части рекомендаций. Давал советы, как осветлить суспензии, как найти оптимальный состав для закрепления соленосных пород, как предотвратить неблагоприятные природные явления, как автоматизировать добычу и переработку сильвиновых руд. Увы, советы и выеденного яйца не стоили. Потому что во всём этом он был полный профан, хотя и с учёной степенью.
Пермяков, как графоман в поззии, был графоманом в науке. Он не унимался. Настрочил (тоже в соавторстве) учебное пособие «Основы государственного управления природопользованием», составил «Справочник по разработке соляных месторождений», оказался даже в числе изобретателей проходческого комбайна. Их насчитывалось вместе с Пермяковым двадцать человек. И не стыдно было примыкать к этому сообществу, претендовать на те крохи в виде вознаграждения, которые были положены каждому? Нет, Пермяков не знал, что такое стыд.
Но честь и хвала тому, кто крупно ошибается. Так было, так есть и так будет. А тот, кто прав, кто не допускает просчётов, — тому психушка. Каждому — своё. Выморочная логика, но она, увы, имеет место быть.
Нет никакого сомнения, что оппонентами Безумного Профессора и сотрудниками КГБ отрабатывалась другая, более стройная и понятная версия: якобы это была диверсия. Никто не принял во внимание, что строительство рудника в Березниках велось в 30-х годах прошлого века в сложных условиях. Вместо бурения и взрывов пришлось использовать комбайновый способ отбойки руды. Был уменьшен поперечный пролёт очистных выработок. Начали проявляться внезапные выбросы соли и газа. Но это никого особо не волновало.
Теперь же главным подозреваемым в организации взрыва на руднике был Санлеп. А больше никого не отыскалось. Приписать это террористической группе не получалось. Но тогда непонятны были мотивы диверсанта-одиночки. Впрочем, их вскорости отыскала Генеральная прокуратура. Она найдёт всё, что хочет.

Старый знакомый
1
Спустя три дня Санлепа всё-таки выдернули из камеры.
— На допрос, — догадался Шайба. — Молчи, как партизан в подвале гестапо. Не дай Бог, 68-ю статью пришьют. Диверсант под вышку идёт…
— Знаю, — сказал Санлеп. — Ежу понятно.
На самом деле ему было не по себе. Невменяемый ужас леденил душу. Ведь он — всего лишь человек, а люди порой допускают слабину. Иногда даже умирают. И не по своей воле. Но он пойдёт по пути, куда бы тот ни привёл. Даже если будет действительно страшно…
Санлепа ждал следак. Он сидел к нему спиной, но Санлеп сразу же узнал квадратную спину. Неужели Шушенков, знакомый ему по Латвии?
Эта фамилия как-то незаметно выветрилась из памяти. А забывать о нём не следовало. О врагах-законоедах вообще нельзя забывать! Враги на то и враги, что могут обнаружиться в любую минуту. Особенно, когда их совсем не ждёшь.
Да, это он, сотрудник прокуратуры. Бифокальные очки в роговой оправе, тот же дребезжащий, скрипучий голос:
— Здравствуйте, Рябинин! Узнали?
— Как не узнать? Благодаря вашему ведомству я и оказался на скамье подсудимых. Помогли, расстарались… А что вас сюда привело? Я ведь нынче в другой епархии. Латвия и Пермская область — это два разных региона.
— Регион у нас один — СССР. Теперь я — следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры. И мне поручено заниматься вашим делом.
— Значит, на повышение пошли. Но смею вас заверить, ничего вам не обрыбится. Дела-то нет никакого.
Шушенкова передернуло, как будто за воротник новенького мундира швырнули лягушку.
— Почему вы считаете меня своим злейшим врагом?
— Потому что вы — мой злейший враг, — ответил Санлеп. — Зачем вы хотите доказать то, что я не совершал?
Он, конечно, рисковал, сразу же обозначая свою позицию, но прятать голову под крыло не собирался. Страх беззащитности испарился. Человек, которому нечего терять, о вечном не думает.
Но у Шушенкова была другая логика мышления — прокурорская. Он тут же нашёлся:
— Ну, это бабушка ещё надвое сказала, что никакого дела нет. Оно есть. И очень серьёзное. Надеюсь, ответите за свои противоправные деяния по всей строгости закона. У вас ни единого шанса выйти сухим из воды.
— Это почему же? Снова наш самый гуманный в мире суд будет писать приговор под вашу диктовку?
— Начнём хотя бы с того, что вы являетесь террористом, так сказать, по наследству.
— Как это? — не понял Санлеп. От невозмутимости широкой спины следователя холодели уши.
— А так, — Шушенков достал из портфеля какую-то бумагу. — Ознакомьтесь. Между прочим, с грифом «Секретно».
И Санлеп прочитал: «5 сентября 1958 года пассажирский самолёт Ил-14 совершал перелёт из Москвы в Таллин с промежуточной посадкой в Ленинграде. Его экипаж состоял из командира Даниила Власова, второго пилота Валентина Платонова, бортмеханика Петра Брызгалова, бортрадиста Анатолия Умнова и штурмана Марка Мартыненко. В салоне работала стюардесса Пильви Кааритс. Всего на борту самолёта при вылете из аэропорта «Шоссейная» (Ленинград) находились 11 пассажиров.
Спустя 30 минут после вылета из Ленинграда, когда самолет на высоте 900 метров пролетал в районе Нарвы, один из пассажиров (позже удалось выяснить его фамилию — Чечет) передал стюардессе записку. В этой записке было требование, чтобы командир вышел в салон для «разговора с группой заинтересованных пассажиров», либо в противном случае будет убит. Командир Даниил Власов запер кабину и достал пистолет.
Экипаж связался с диспетчером и доложил о нападении, а также о намерении совершить посадку в ближайшем аэропорту — Йыхви. На усердные попытки открыть дверь кабины командир выстрелил, затем отдал пистолет бортмеханику и выполнил «горку». После этого из салона раздался взрыв, повредивший дверь. Тогда бортмеханик начал стрелять в дверь, пока не кончились патроны. Доносившиеся из салона хлопки были взрывами — Чечет поджигал от сигареты какие-то предметы, которые затем взрывались. Этими взрывами террорист вызвал пожар в самолете. Резко снизившись, пилоты посадили горящий Ил-14 в аэропорту Йыхви, после чего экипаж и пассажиры эвакуировались. В ходе эвакуации командир получил травму позвоночника, а двое пассажиров — небольшие повреждения. Преступник не стал покидать самолет и погиб в пожаре. Сам авиалайнер целиком сгорел, хотя в аэропорту и была пожарная охрана».
— Ну и что? — спросил Санлеп, отодвигая от себя бумагу. — Я-то тут причём?
— А при том. Чечет — ваш родной отец.
— Ошибаетесь. Мой отец в 1969 году погиб на Даманском.
— И вы этому верите?
Шушенков достал из портфеля ещё какие-то листы. Это была копия протокола допроса матери Санлепа, датированного там же 1958-м годом. Санлеп глазам своим не верил: мать подтверждала, что жила гражданским браком с Василием Чечетом и родила от него мальчика. У ребёнка её фамилия — Рябинин, зовут Александр. О планах своего гражданского мужа ничего не знала, поскольку Чечет скрылся в неизвестном направлении, когда она была беременна. Далее — приписка следователя КГБ Трофимова: «Алиби Рябининой Е.М. подтверждено, из-под стражи освобождена, однако нуждается в негласном надзоре»
Всё это не укладывалось в голове. Мысли буксовали. Казалось, они вытекли из сознания.
— Ладно, — сказал Шушенков после длительной паузы. — Больше никаких вопросов, никаких ответов. Вижу, как вас скособочило. Поэтому на сегодня достаточно. Подумайте, обмозгуйте полученную информацию. Думаю, к завтрашнему утру вполне созреете для чистосердечного признания.
Санлеп хотел сказать, что чистосердечное признание смягчает вину, но увеличивает срок, Скорее можно договориться с амурским тигром, чем с вами, мусорами. Однако ничего не ответил. У него не было слов. Вот это загиб, так загиб! В глазах стоял плотный ночной туман. Неужели у Санлепа, кроме настоящего и будущего, украли ещё и прошлое? Неужели в мире нет места для добра? Эта мысль парализовала рассудок. Он совсем забыл, что допрос следователь должен был начать не с этого, а с установления личности подозреваемого, после чего разъяснить его права. Если этого не было, суд может признать протокол допроса незаконным.
Может, но никогда самый гуманный суд в мире этого не сделает.

2
Вертухай увёл его — уязвлённого, но не проигравшего. Ощущение было омерзительным, но не смертельным. Враги Санлепа пытаются доказать то, что не доказуемо, что не имеет смысла. И у них вроде бы получается. Плющат его, пиявят…
Но нет, будет и наша правда! Вспарусится она непременно всеми парусами, Санлеп в этом уверен. Эту правду никаким кнутом не остепенить, она всё равно восторжествует.
Мысли метались, как снежные хлопья метели. Он не мог представить себе ту неизбежность, что его ждёт, что прежняя жизнь была только сладким сном. Как же можно было оказаться в таких причудливых обстоятельствах?
Но жизнь — это то, что ты из неё сделаешь. Сломленный человек всё подпишет и всё признает. Но он будет бороться. До конца.
С этими мыслями Санлеп уснул. Было холодно. Ветхое байковое одеяло не согревало. Он укрылся пиджаком, изжёванным, как его жизнь.
Утром Шайба спросил:
— Ну как? Молчал в тряпочку?
— Нет. Что-то надо было говорить. Молчание только усугубляет подозрения. Иначе не выйти из этой грязелечебницы. В то же время шансы на это малы — так чувствует себя мышь, попавшая в кошачий питомник.
—.Запомни — ничего не рассказывай мусорам. Даже какого цвета у тебя носки. Потому что если не получается добиться твоего признания напрямую, они начинают косячить.
Шайба был прав. Шушенков поменял тактику. Он не завёл разговор про носки. Тем не менее, его вопрос застал Санлепа врасплох:
— Вы, наверное, были комсомольцем?
— Был, — коротко ответил Санлеп.
— А как насчет комсомольской совести?
— В тюрьме и на зоне комсомольцев нет. Совести тоже.
— А жаль. Ведь вы не потеряны для общества. Дайте правдивые показания, и суд учтёт. Потому что с делом вашим — полная ясность. Вот только комсомольская юность смягчает вину.
— Ясности-то как раз и нет. О каком деле вы толкуете, гражданин следователь? Нет никакого дела. У меня полное алиби. Есть человек, который может это подтвердить. Проверьте. А ваши примочки в тактике ведения допроса, чтобы выбить нужные показания, давно уже переварены и превратились, вы сами знаете, во что. Читать проповеди и давить на комсомольскую совесть — это, наверное, ещё из арсенала Ягоды и Ежова. Пора бы повзрослеть генеральной прокуратуре.
— Я поражаюсь вашему упорству, Рябинин. Недаром говорят: «Упрямого исправит дубина, горбатого — могила». Неужели вы думаете, что слова какой-то путевой обходчицы будут иметь значение? Вы просто купили её. Она — ваша соучастница. Не сомневаюсь, что эта женщина даст соответствующие показания. И тогда будет уже поздно. Для вашего же блага советую чистосердечно во всем признаться и оформить явку с повинной.
Что это? Неужели арестовали и обходчицу — последнюю надежду Санлепа? И выбивают из неё нужные показания? Или это — шняга, как называют зэки примочку следаков, когда они рассчитывают кого-то испугать?
Блеф, блеф, и ещё один раз блеф. Шушенков хочет одного — дезориентировать.
— Есть показания вашего подельника. Он свидетельствует, зачитываю: «Мы встретились с Рябиныным в штреке. Взрывчатка уже была заложена. Взрыв был назначен на четыре часа»
— Гражданин следователь, — обратился к важняку Санлеп. — Вы хоть сами уяснили, какую лажу замутили? Айзер не понимает по-русски, ему нужен переводчик. Мог ли он такую ахинею нагородить?
— А как насчёт ВМН, Рябинин?
Шушенков ещё и стращает. И не знает ничего толком.
— Вышак есть, но не по мою честь.
— Это отчего же?
— Оттого, что такие душезнаи вроде вас могут только подтасовывать факты, мешать ложь с правдой, а собственные догадки выдавать за проверенные и доказанные факты. А в итоге оказывается, что это — напраслина. Но не выйдет, гражданин важняк. Не на того напоролись. Я всё про вас знаю. Хотите, я озвучу ваши излюбленные приёмчики?
— Извольте. Это даже интересно.
— Первый — запугать. Второй — обещать содействие в смягчении наказания. Третий — предложить компромисс, если частично признать вину в обмен на какую-то поблажку. Четвёртый — подсадить в камеру вертуна…
— Кто такой «вертун»?
— Неужели в Генеральной прокуратуре не знают, что зэки так порой называют «наседок»-доносчиков? Ах, вы там ещё недавно. Не успели освоить блатной жаргон?
— И это — всё? — сказал Шушенков.
— Конечно же, нет. Разве вы не говорили, что мой случайный попутчик только что признался, дескать, я виновен в преступлении? Ведь это ложь, гражданин следователь. Ложь чистой воды. Совершенная нескладуха.
— А кому поверит суд? Следователю или диверсанту?
— Сперва докажите, что это была диверсия.
— Докажем, конечно.
— С помощью подтасовок? — съязвил Санлеп. — С помощью шантажа? Подкупа? Между прочим, есть люди, которые всё наоборот думают. Путевая обходчица — такая же полноценная гражданка своей страны, как и вы. Ладно я, условник, а она по Конституции имеет аналогичные с вами права. Если ещё Конституция в СССР соблюдается.
— А, так вы ещё и занимаетесь антисоветской агитацией! — прицепился важняк. Нет, не важняк, а, скорее, выжлятник, как называли в старое время старшего псаря. — Это — ещё одна статья впридачу к основным.. Вы их что — коллекционируете? Так и наберётся компромат на расстрел.
С этим буквоедом надо быть осторожнее. И Санлеп после этого тоже поменял тактику — он вообще замолчал, перестал отвечать на любые вопросы, ничего не подписывал. Единственная возможность общаться с чугуннолобыми словотёрами — игнорировать их. Душа, как чайная роза, спасается острыми шипами. И не предупреждает об уколе.
Шушенков занервничал. Ему надо уложиться в конкретные сроки, а этот неуимчивый Рябинин тянет резину, норовит задлить время, поканителить. Требует очной ставки с обходчицей — и это, между прочим, законно. В общем, прессовать Санлепа стало намного труднее. Его отрицаловке что-то противопоставить сложно. Хотя бы потому, что за ним — правда.
И потихоньку-полегоньку инициатива переходила к Санлепу. Но освобождать его никто и не думал. Обвиноватить — куда проще. Освобождение арестанта автоматически означает признание грубой ошибки, в результате которой пострадал невиновный человек, а нести ответственность за это никто не хотел. Шушенков и его команда асмодеев руководствовались давно испытанной методой: чем дольше тянется следствие — тем больше шансов у органов, ведущих дознание, нарыть что-нибудь новенькое.
Но тут нашла коса на камень.
— Где доказательства моей вины? — вопрошал Санлеп. — То, что я — сын террориста? Ну и что? Ещё Сталин сказал, что сын за отца не отвечает. А впрочем, может, я и не сын Чечета вовсе. Вы стояли со свечкой? И кто знает, какие меры воздействия применяли гэбисты? Может, избивали мать, пытали, может, шантажировали. Вы ведь этим тоже злоупотребляете, не так ли?
И кто теперь кого допрашивал? Теперь уже больше молчал Шушенков. Обвинение в терроризме рассыпалось в пыль.
— Прошу внести в протокол допроса фразу: «Вину полностью отрицаю», — каждый раз заявлял Санлеп в окончаловке. Не внесёте — не подпишу. И не подписывал.
— Ну, хоть частично вы её признаёте? — риторически спрашивал Шушенков, подсовывая фотографию, где Санлеп снят с якобы террористами. На самом деле — с людьми совершенно случайными, которых он и не знал вообще.
— Как вы их можете не знать, если вы сидите на одной скамейке в парке? Что вы с ними могли обсуждать?
Как объяснить этому квадратному и упёртому важняку, что Санлеп там оказался не намеренно? Нет, лучше промолчать. По закону обвиняемый имеет право не доказывать свою невиновность.
Шушенков машет указующим перстом:
— Хуже будет!
— Куда уж хуже?
Санлеп никак не мог уяснить себе, какая польза следствию от случайной фотографии двухлетней давности, найденной у одного из ранее судимых? Какая тут связь с диверсией, если эта диверсия всё-таки была? А скорее всего, её просто и не могло произойти. На теракт хотели списать ошибки людей, занимавших высокие посты. Банальная логика эпохи застоя. Да и не только этой эпохи. Честь мундира превыше всего. Люди, которые рулят, всегда правы. Но разве можно наказывать людей за то, что когда-то творили совсем другие мерзавцы?

3
— Что это важняк к тебе зачастил? — спросил Шайба Санлепа.
Тот схохмил:
— Наверное, камеру себе подбирает. Переселиться в СИЗО хочет.
— В любой хате его место рядом с парашей. Так ему и скажи.
— Они все, как сговорились, — встрял в разговор Швондер. — Меня тоже ежедень мурыжат. Стращают, как детей, бабаем. Я понял, почему. Ежели не признаю вины, в пресс-хату переведут. А там отморозок по кличке Бабай из кого угодно призналовку выбьет. Видимо, раскрутка будет, как пить дать. Года два накинут.
— С этим Бабаем Хопёр разбирался, — сказал Шайба. — Здоровьем с этим буйволом не потягаешься — массой задавит. А его на прогулку в наручниках выводили — красная полоса в деле: склонен к побегу. Хопёр и дождался момента, когда на Бабая браслеты нацепили, и втёр ему в нюх. Да так, что Бабай после этого долго ходил, как шёлковый. Это уже потом он снова борзеть начал.
А Швондер в натуре его боялся. Потому что стал известен ещё один эпизод похождений его и подельников. Они успели грабануть кого-то в Усолье.
Санлепу случалось бывать в этом старинном селе на другом берегу Камы. Сейчас это город. Усолье было основано в начале семнадцатого века Никитой Строгановым. Он и его потомки нажили от продажи соли несметные богатства. Здесь есть на что посмотреть. Высокие берега, поросшие лесом, река, которая часто взныривает, мелководные заводи, желтый песок. Пойменный луг — заволок. Альтернатива сугубо промышленному пейзажу Березников, которые всего в трех километрах.
Однако улицы Усолья были тогда совсем неухоженными, несмотрибельными, заросшими лопухами. Тишина — как одеяло на уши. Вокруг домов — многочисленные помойки, собачья борзотня, семечек лузга, непролазы из дурнотравья. Уродливое здание автовокзала. Грязные малолетние девочки–бройлеры в таких мини-юбках, что носового платка поуже. Теперь мода, кто голей. Но нет, не приневестились они — клиентов ловят. Тоже проституцией промышляют, пока их отцы с матерями по курортам хворают. Вот она — глубинная изнанка всей нашей измочаленной жизни.
Строгановское имение расположено на острове, который когда-то был соединён с берегом дамбой. Сохранились деревянные сваи, вбитые в дно, Спасо-Преображенский собор и Никольская церковь. А ещё — жилые дома, пекарня, колбасная лавка, амбары, солеварни, больница, здания контор, кузница… Всё это в последнее время отреставрировано, не превратилось в кучи строительного мусора.
А тогда, в середине восьмидесятых годов прошлого века, всё выглядело, как после нашествия Тохтамыша, разграбившего Москву в 1382 году в отместку за поражение в Куликовской битве. Но в этом селе деньги крутились немалые, это и привлекало сюда всяких жуликов.
Самое интересное заключалось в том, что Санлеп и другие «химики» что-то строили, а Швондер с дружками воровали доски, инструменты и их продавали. Потом грабанули бухгалтера. Он наворовал много, но Швондеру и его компашке достались крохи.
И вот строитель и крадун, а ещё и гопстопник по совместительству, встретились в одной камере. Хотя в этом ничего удивительного нет. Бывают и более поразительные встречи и знакомства.
… И опять Санлеп уснул, ещё не коснувшись матраса — сморили усталость и нервное напряжение. Но спал неспокойно. Ему снились очные ставки с Хмырём, Галей Брежневой, своим «подельником» Мухомором и путевой обходчицей. И — надо же такому — сон был, как говорится, в руку.
Утром Шушенков сказал:
— Вы по-прежнему настаиваете на очных ставках?
— По-прежнему, — ответил Санлеп. Он старался не смотреть в глаза важняку. Выдержать взгляд натренированного человека совсем не просто. Отвечал уклончиво, с большими паузами: возможно, не помню, не могу сказать точно. В этом случае следователю трудно определить, что правда, что хотят скрыть.
Но Шушенков пошёл в атаку.
— Так вот, очная ставка с Хмуровым и азербайджанцем невозможны.
— Почему?
— Хмуров — не тот человек, за которого себя выдаёт. Проходил по делу под чужим паспортом. Им сейчас занимаются следственные органы. Но его участие в диверсии весьма сомнительно — явился в комендатуру до вечерней поверки. Хотя и пьяным. А вы, Рябинин, только под утро. Спрашивается: есть разница?
— А Мухомор, то есть азербайджанец, которого вы причислили к участникам теракта? Почему я не могу его увидеть?
— Он умер. Инфаркт миокарда.
— Не выдержал пыток?
— Следователи никого не пытают. Зарубите это себе на носу. Но гражданин Шукуров перед законом чист. Нашлись свидетели, с помошью которых установлено, что той ночью он был дома.
— Это в какой-то мере меня реабилитирует?
— Нет. Ваша вина доказана почти на сто процентов. Если желаете в этом убедиться, мы устроим очную ставку с обходчицей. Она здесь, в Перми.
— Устройте. Хочу посмотреть в её честные глаза.
— Хорошо. Одну минуту.
Шушенков нажал на кнопку звонка.
— Введите свидетельницу, — сказал он появившемуся в дверях вертухаю.

4
Очная ставка — следственное действие, состоящее в одновременном допросе двух ранее допрошенных лиц с целью устранения противоречий в их показаниях. Как же обработали путевую обходчицу из Березников, что она заговорила по-шушенковски?
Женщина вошла — испуганная, пряча глаза.
— Здравствуйте, Валентина Тимофеевна! — поприветствовал её Санлеп.
— Молчите, Рябинин, — оборвал его Шушенков. Никто вам слова ещё не давал. Вы понимаете, что свидетельница вас не узнаёт?
Он, несмотря на что, продолжал гнуть свою линию, хотя это подло — выдавать свои слова за чужие, давить на человека, на его психику.
Санлеп не выдержал:
— Следователь не имеет права задавать наводящие вопросы, в которых заранее содержится вариант ответа или отсутствует сам вопрос. Это незаконно.
— А законно подрывать рудник?
— Но в данный момент мы говорим совсем другом. Не правда ли, интересно, откуда мне известно, как зовут эту женщину? Скажите, пожалуйста.
— Мало ли, — буркнул следователь.
Он обратился вначале к обходчице:
— Свидетельница Иванова, вы знаете этого человека?
Она взглянула на Санлепа, взглянула по-доброму, а не как затравленный зверёк. И сказала правду:
— Знаю. Во время взрыва он находился в моей будке. Объяснил, что опоздал на троллейбус и заблудился. Я его отогревала горячим чаем.
— Почему же по фотографии вы его не опознали?
— Она была нечёткой.
— Вы подтвержадете это, Рябинин? Изложите свою версию.
— Я её уже излагал не раз. За двадцать минут до вечерней поверки в комендатуре мы стояли с Хмуровым на остановке. Троллейбус пришёл переполненный. Я втолкнул в него Хмурова, а сам влезть не успел. Сел на троллейбус, маршрут которого был другим. Я плохо знаю город и заплутал. Вышел на будку Валентины Тимофеевны.
— Когда это было?
— Часы показывали половину второго ночи.
— Это так? — спросил Шушенков Иванову.
— Да это так, — подтвердила она.
— А когда прогремели взрывы?
— Около четырех часов. Я кормила собак.
— Рябинин всё это время находился с вами?
— Да, со мной.
— Он никуда не отлучался?
И тут свидетельница произнесла те слова, которые на корню разрушали версию следствия:
— Послушайте, хватит мучить этого человека. До провала — пятнадцать километров. Он физически не мог добраться туда и обратно даже за три часа. Да еще успеть заложить взрывчатку. Вот бы посмотреть на такого скорохода.
Всё это было отражено в протоколе очной ставки. Следователь, как ему ни хотелось бы, не мог добавить какой-то отсебятины к великодушию путевой обходчицы. Она спасла Санлепа. Потом он придёт к ней с букетом алых роз. И Валентина Тимофевна растеряется и даже заплачет, потому что ей никогда не дарили цветы.

Но это случится потом, а на следующий день Санлепа хотели перевести в большую камеру.
— Это — хороший знак, — заметил Шайба. — Валяй, беги отсюда скорее. Сматывай удочки. Значит, из диверсантов тебя разжаловали. В худшем случае поедешь этапом на зону — добивать свой срок. У тебя вроде не так много осталось. «Химию» не засчитают. В лучшем случае… Я даже не знаю, что в лучшем. Сглазить боюсь.
В этот момент кормушка открылась, и пупкарь скомандовал:
— Рябинин, с вещами!
А какие вещи? Их не было изначально.
Тут появился Шушенков. Обожгла мысль: «Неужели всё по-новой?». Но следователь изобразил что-то вроде сочувствия:
— Рябинин, следствие закончено. Вина не доказана. Тем не менее, судьба ваша под вопросом. Или вернут на «химию», или зона. Всё зависит от решения начальника отряда. Поскольку у вас нет нарушений, можно надеяться на благоприятный результат.
— И это — всё? — спросил Санлеп. — А где извинения за месяц, проведенный мною в СИЗО, в саркофаге, отнимающем здоровье, воздух и солнечный свет? Где извинения за избиение при задержании?
Казалось, что дым повалил из ушей важняка. Он привычно полагал, что нет у зэка никаких прав, как и чувства собственного достоинства.
— Не дождётесь! Много чести.
Но вслед за тем сказал:
— Предлагаю такой расклад. Мне надо доставить в Березники Иванову. Поедете с нами? Или будете ожидать этапа?
Это было неожиданно. И Санлеп согласился. Противоречивые чувства обуревали им. Относительная свобода приближалась, брезжила. И все же он с каким-то суеверным упорством избегал о ней даже думать.
Ехали на чёрной «Волге» Пермской прокуратуры. Никакого конвоя. Видано ли это? Наверное, Шушенков поручился, да и ствол у него наверняка имелся. На то и важняк. Не пристрелит ли он, грешным делом, Санлепа за попытку побега? А заодно и несговорчивую свидетельницу, которая на деле оказалась сообщницей «диверсанта»? И Шушенков останется на коне.
Вздорная вроде бы мысль, а всё-таки обожгла до волдырей. Чего только не бывает в стане правоохренения!

«Инкубатор»
1
Говорить было не о чем. Всё уже сказано. Санлеп размышлял о ментах и вообще обо всех стражах порядка Неужели они напрочь лишены человеческого достоинства и пытаются попирать чужое, искренне веря, что так и надо? Или виноваты бациллы комфорта, что делают их заложниками сытой пайки? На сегодняшний день правоохранительные органы — это, пожалуй, самая криминализированная и опасная часть общества
— Может ли выжить в этой среде нормальный человек со здоровой психикой? — как бы спросил Санлеп у квадратной спины Шушенкова. — Может ли он быть тюремщиком?
Спина молчала. Тогда Санлеп ответил сам. Мысленно, разумеется:
— Нет, это невозможно. Это напоминает жизнь в Чернобыле. Либо нахватавшаяся радиации особь покидает зону, чтобы помереть после операции и химеотерапии, либо умирает на месте, либо неминуемо превращается в мутанта, из каждого закоулка души которого выползает ненависть к себе подобным, граничащая с садизмом.
В тюрьме сидят разные люди. Нельзя державным парикмахерам тупо стричь всех под одну головочёску. Среди отбросов встречаются и незаурядные личности вроде Безумного Профессора, попавшие за решетку в силу несовершенства законодательства и творимого в стране беззакония. Именно их с особым наслаждением бросают власти под пресс. Санлеп вынужден был вести изнурительную борьбу, чтобы доказать, что он — не слон. На него давили со всех сторон, стремясь затравить, запугать, запутать, затуркать, вывалять в дерьме. И далеко не всё ещё позади, он не проскочил через все барьеры.
Да, это стало предельно ясно в Березниках. Здесь Шушенков впервые за всю поездку нарушил молчание. Когда из машины высаживалась Иванова, он спросил Санлепа:
— Именно в этой будке вы провели ту ночь?
Как будто ни ухом, ни рылом. А ведь он побывал у обходчицы! Потому что настойчиво просил описать всё, что там находилось. И Санлеп припомнил каждую мелочь вплоть до часов на стене с гундосой кукушкой, больных гераней на окне, занавески в синий горошек и чайной кружки с треснувшей ручкой. Хорошо, что память не подвела.
Второй раз Шушенков загоаорил, когда подъехали к комендатуре:
— Кто ваш отрядный?
И тоже ведь знал. Потому что никто, кроме начальника отряда, не мог сообщить о том, что у Санлепа нет нарушений, что он, в принципе, в комендатуре на хорошем счету.
Начальником отряда Санлепа был капитан Сарычев — обычный цветной мент, а не из внутренних войск, которые в основном до 1996 года несли охрану исправительных учреждений. Молодой, энергичный, но крохобор, как многие его сослуживцы. И вдобавок характер весьма слякотный. Когда Санлеп написал заявление с просьбой предоставить ему трехдневный отпуск без сохранения зарплаты для встречи с Заочницей, тот вызвал его и сказал:
— Так просто не отпущу.
— А если сложно? — спросил Санлеп.
— Сложно — это две твоих зарплаты.
— Хорошо, только отдам потом.
— Учти, потом — значит, с процентами, счётчик включу.
Санлеп согласился. Но проценты были грабительские — они составили еще одну зарплату. Если бы не помог дед — у него, полковника в отставке, были кое-какие накопления — давно бы уже парился на зоне. Но дед вскорости помер, теперь надо рассчитывать только на себя. А на похороны деда Санлепа не отпустили. Дедушки, как, впрочем, и бабушки, в число самых близких родственников зэков и «химиков» не входят.
— Вот если бы они в своё время оформили опекунство, тогда другое дело, — объяснил Сарычев.
В тот раз он и не рассчитывал что-то поиметь, а в этот — шанс свой не упустил.
— Думаю, что Рябинина можно оставить на «химии», — сказал он Шушенкову.
А когда тот уехал, поинтересовался:
— Тебе, Рябинин, всё ясно?
— Примерно да. Тариф прежний?
— Сам посуди: одно дело — трехдневный отпуск, а другое — твоя судьба.
— Во сколько она оценивается?
— А как ты сам думаешь?
Санлеп этого не знал. Сошлись на пятистах рублях. Где взять такие деньги, ни он, ни отрядник даже не догадывались. Но Санлеп согласился, хотя время работало не на него.

2
Условное освобожде¬ние с обязательным привлечением к труду в народе прозвали «химиёй». Это было одной из разновидностей рабского труда, получившего широкое распространение при Сталине. Но со временем стало понятно: повсеместный рабский труд во всех производственных сферах не слишком-то выгоден. Прежде, чем отправить человека в лагерь, требуется какое-то время, чтобы это оформить. Ну а качество труда зэка, который занимается не своим делом, вообще ни в какие ворота.
Когда создавался ГУЛАГ, в рабском труде была определённая потребность. Речь не шла об экономической выгоде — требовалось уничтожить кулаков, остатки буржуазии, помещиков, запугать интеллигенцию, да и вообще — всех и вся. В то время на великих сталинских стройках вообще отсутствовала механизация. Зэки пилами и топорами валили лес, с помощью лопат, лома, кайла и тачек прокладывали многокилометровые каналы.
Но времена менялись. Неквалифицированный труд в таких объёмах уже был не нужен. Зэки оставались без работы. А на воле рабочих рук не хватало. Особенно на стройках. Вот и пришла мысль — направить туда условников. Они будут довольны, даже если им выдавать смешную зарплату. Всё равно лучше, чем на зоне.
Так рассуждали те, кто всё это затеял. А вот сами «химики» думали несколько иначе. Поначалу даже возникла неожиданная зэковская реакция: примостившись в «химическую» общагу, новички сразу же делали ноги. И тут присутствовала некоторая логика. Беглецы успевали погулять, прежде чем снова попадали в лагеря. Тюрьма-каторга как-то ближе, здесь меньше соблазна.
Но спустя какое-то время побеги со строек стали редкими. За это щедро добавляли срок. Режим содержания «химиков» ужесточили. Да и на «химию» стали отправлять не всех, а только тех, кто, по мнению администрации зон, может там адаптироваться. Но бывали, конечно, и ошибки. Люди на «химии» вели себя более непредсказуемо, чем в колонии.
Работа условников была выгодна и строительным организациям которые платили «химикам» копейки, и ментам, которые занимались откровенными поборами. Как говорится, все довольны, все смеются.
Свою общагу подзамочные «химики» называли инкубатором. В ней находились те, кто не имел возможности выкупить относительную свободу. Счастливчики при условии заключения официального брака обитали на съемных квартирах, но раз в месяц приходили в комендатуру отмечаться. Относительная свобода стоила дорого. Назывались разные цифры, но все они были для простого смертного запредельными. А блатных они ничуть не смущали.
Блатари жили своим коштом, поэтому смотрящих в общаге не имелось. И царствовал беспредел, с которым в комендатуре никто не боролся. Наоборот, он начальство в какой-то мере устраивал — оно само было склонно сеять рознь, натравливая одних «химиков» на других, разжигая между ними вражду. Так легче удержать бразды правления. В этом тесном клоповнике, как рыбы в воде, чувствовали себя лишь те, кто напрочь отрешился от понятий добра и совести. И привычная система ценностей корёжилась, как фанера, охваченная огнём, и жизнь превращалась в зябкое существование.
Санлепа начало мутить, когда он вновь увидел «инкубатор». Скука слишком долгого пребывания на одном месте была для него убийственной. Душняк, окна заклеены, на них решётки. Правда, не такие, как в СИЗО — без «намордников». В каждом отсеке «инкубатора» — свой парфюм, но в основном, как в казарме: пахнет потом и сапогами, иногда унтами, которые носят в основном грузины — они побогаче остальных, но не настолько, чтобы выкупить себе житуху на съёмных квартирах.
По вечерам общага благоухала всеми видами перегара. «Химики» пили всё спиртосодержащее — денатурат, политуру, стеклоочиститель, клей БФ-2. Список этот можно продолжать долго. И, конечно же, дурели от выпитого. Страшно было глядеть на их корчи, на дегенеративные рожи.
Фанфурики одеколона и водку общажные барыги толкали в «инкубаторе» по двойной цене. Риск стоил денег, потому что «химиков» шмонали на входе. Но проносить водку всё-таки умудрялись. В пакетах якобы кефира, в бидонах с двойным дном — тут фантазия «химиков» била ключом. Но чаще всего прибегали к такой уловке: перед входом в общагу заглатывали стакан-другой, и, пока алкоголь не начинал действовать, спокойно входили, а развозило уже потом. Отрядник только удивлялся, откуда берутся алики.
А потом кто-то стукнул. Дежурные заставляли дыхнуть. И тогда алкаши стали делать себе винные клизмы. Изо рта запаха нет, а кайф есть. Но отваживались на сию процедуру лишь немногие. Кончалось это, как правило, ночью, проведенной на очке.
Трудно после СИЗО окунаться в это болото, в эту грязь и бестолковщину. И хорошо, что ещё никого не было — «химики» возвращались с работы только вечером.
Но была тишина. Тоже особая, «химическая»; надышанная алкогольными парами и прокуренная, она вмещала что-то навек утраченное, когда мечтают не о том, что будет, что может быть, а о том, чего никогда не будет. Эту тишину создало сообщество людей, потерявших свою тень, превратившихся в призраков, чьи лица, как двери, заперты на замки. Они не имеют ничего материального, живут, как семечки в кульке, вроде бы вместе, но каждый в своей скорлупе, притом с немыслимой беспечностью, не заботясь о завтрашнем дне.
Эта выхолощенная я и бессмысленная жизнь, пораженные вирусом безумия дни и ночи, тягучие, как смола, похожие, словно близнецы, кого угодно могут свести с ума. Унылое однообразное существование, стены, на которых пятнами выступала сырость, клаустрофобия опустошали сознание. И нельзя забыться. Нельзя побыть одному. И ничего не существует, кроме этого кошмара.
Отсюда и рецидивы. Ваня по кликухе Иго-го ночами испускает радостное ржание, БАМ бродит с привязанной к голове подушкой и просит ударить его какой-нибудь твёрдостью, Витя-кочегар напивается и плюет в зеркало. Сивый бубнит сам себе о своей молодости. О том, как он, надев отцовские офицерские хромаши, отправился в путешествие на электричке. Путешествие оказалось коротким. В тамбуре Сивый тормознул какого-то подростка и с ножом в руке потребовал всю его наличность. Добыча была весьма скромной — шестьдесят копеек.
Сивому светил условный срок, но в последнем слове он назвал судью жирным мерином и оказался за решёткой. В СИЗО умудрился запрыгнуть на спину пупкарю и скомандовал:
— Поехали!
За то, что он попутал вертухая с лошадью, Сивый получил ещё три года. А потом то и дело добавляли ему разные сроки. Отсидел вместо двух лет без перерыва восемнадцать. Теперь сам с собой разговоры разговаривает.
Его любимая байка — о том, как он якобы ловил зайцев.
— Надо знать, где трава кислая, вроде щавеля, — живописует он. — Я иду туда, жду. Появляется заяц. И сразу к этой траве. Куснёт — зажмурится, я его в мешок
А взять Федю Костолома. Волосы седые торчком, как у панка, ноги чурковатые. В летах уже, а манеры прежние. Мужик с пружинкой. Большой любитель чесать кулаки о чужие зубы.
— Молчи, скобяное твоё рыло! — угрожает он кому-то. У него такая манера говорить, чтобы всему миру было слышно. — Хлебало закрой — мухи залетят.
А через минуту — уже кому-то другому:
— На твоей башке только гвозди можно прямить. Это где же видывано, это где же слыховано, чтобы такая погань волосатая мнение своё имела?
Далее следуют удар с выхрипом и жалоба:
— Об его рожу я клешню отшиб.
И чей-то выголосок:
— Совсем ты, старый, обесстыдел. Хорош настырничать, баламут!
— А ты много не хрюкай, — не сдаётся Федя, — а то и тебя отшелушить придётся.
И такое срамословие пошло потом — хоть уши затыкай.
Немного погодя они задушевно сойдутся за бутылкой. И — понеслось развеселье. Накурят — невпродых. Напьются — подерутся, морды скосоротят, проспятся, вповалку лёжа, — помирятся. А назавтра — всё по-новой.
Ещё один яркий тип — спившийся фармацевт. Погремуха — Флакон. Он так обленился, что перестал стричься. Нет, тут не экономия на прическе — похоже, совсем шизанулся.
— В парикмахерскую не пойду, — заявил он как-то Сарычеву, когда тот спросил его, не собирается ли он в монахи податься. — Из принципа не пойду.
— Почему?
— А там каждый раз меня оболванить хотят. А я, межу прочим, нормальный кот.
— Кот? — переспросил отрядник. — Ты это серьёзно?
— Абсолютно. Не верите? Вот доказательство — я линяю.
Сарычев поговорил с психиатрами. Вскоре Флакон оказался в дурдоме. Когда кто-то из ПМК пришел к нему, Флакон спросил:
— Как ты думаешь, котам положен больничный?
Кто вразумительно объяснит, что это такое? Может быть, подсознание вытекает наружу, как суп из дырявой кастрюли? Человек расслабляется, теряет контроль над собой, и инстинкты управляют им? Или это так выглядит тоска в профиль и анфас?
Санлеп плюхнулся на свою койку — её ещё никто не занял. Сетка тотчас провисла почти до пола. А вот вещи из тумбочки куда-то испарились — бритвенный станок, вышитое полотенце, крем и даже зубная щётка. Впрочем, не удивительно: здешний народ не больно-то на людей памятлив. Но с этим можно смириться: раньше здесь Санлепу ничего не принадлежало, не принадлежит и сейчас. Разницы почти что нет.

В этот момент суровая, непроницаемая, чутко сторожившая каждый звук тишина нарушилась. Загудело болото комариное, гоготня, смех, бары-растабары. Шире, грязь, навоз плывёт! Это «химики» возвращались с работы. Возвращались всем скопом — их доставляли автобусы. Знакомые до безобразия, испитые лица окружили Санлепа.
— Вот он я, привет! — обратился он ко всем сразу. — Явился, не запылился.
— Ну, ты и даёшь! — отозвался Женька Летов с погонялой Джек Лондон, который атаманил, а по совместительству и кухарил в комнате в отсутствии Санлепа. — А мы уже думали, что ты под вышак идёшь.
— Не дождётесь! — сказал Санлеп. — И никто не дождётся.

3
— Ты, наверное, наголодался, есть хочешь? — участливо спросил Джек, деловито поковырявшись в своём лохматом ухе. — Давай к нашему шалашу.
— Да не с руки как-то. За харчи копейку не внёс. А башли, какие оставались, все в Пермском СИЗО отобрали. Надо же тюремщикам чем-то закусывать…
— Это — как дважды два. Но ведь мы и твои деревянные проели. Так что никто против не всколыхнётся. Правда, братва?
— Какой базар! — ответил за всех рыжий, как подсолнух, Игорь Михайлов по кличке Ладья — он в прошлом был кандидатом в мастера по шахматам. И в этом Санлеп убедился лично. Раз десять он сидел с Ладьёй за доской, и каждый раз был им разгромлен. Не помогали ни фора, ни когда Игорь завязывал глаза и играл вслепую. Только один раз партия закончилась вничью. Скорее всего, случайно.
Больше они не коротали время за шахматами. Санлеп понял с беспощадной ясностью, что проигрыш неизбежен всегда. Нечего и судьбу испытывать. Но в то же время Санлеп и Ладья уважительно относились друг к другу. Оба никогда не примеряли людей к себе, обоим нравилась людская разность. Даже если одни прощерлыги вокруг.
В «семье» поварил Джек Лондон. В неё входили не десять обителей комнаты, а только восемь. Безнадежно далёкие, чужие друг другу люди, тем не менее, скорешились. Лишь двое были «единоличниками».
«Семья» с получки скидывалась по десятке. На эти деньги Джек затаривался не разносолами, а самыми дешёвыми продуктами, которые только существовали в природе, и что-то съедобное из них изображал. Приспособил для их перевозки сломанную детскую коляску, найденную на свалке, которую сам же и починил. Дежурные менты только дико ржали и каждый раз поздравляли Джека Лондона с прибавлением в семействе. Правда, потом и они свыклись и так остро уже не реагировали.
Меню, конечно, не радовало Санлеповскую команду разнообразием, но в выходные дни и праздники пища была горячей и регулярной, а это для «химика» многое значило.
Продукты часто воровали, коммуниздили из общей кухни даже кастрюлю с варевом «из гвоздей», как называл завхоз семьи свои кулинарные шедевры. За это крысятников дубасили смертным боем, почти дословно цитируя бородатого основоположника марксизма: битиё, дескать, определяет сознание.
Санлеп в этих расправах не участвовал. Эти функции выполнял «гладиатор» Петя Шмаровоз — накачанный бывший таксист, как он всем представлялся. Говорили, что он шестерил у блатных. Но погремуха его свидетельствовала о том, что, скорее всего, Петя был сутенёром. Сам он на эту тему не распространялся и его никто не расспрашивал: на «химии» в отличие от тюрьмы и зоны никто не знает о прошлом того, кто рядом. И соображение тут у начальства одно. На «химию» выпроваживают немало стукачей, «быков» из хозобслуги тюрем и зон, козлов — прислужников администрации с красными повязками, приравненных к ним библиотекарей, а иногда даже опущенных. Нельзя допустить, чтобы возникали какие-то разборки. Вот такая арифметика.
Но разборки всё равно возникают. О прошлом человека рассказывают татуировки, да и беспроволочный тюремный телеграф кое-что доносит.
Хотя и тут можно ошибиться. Как правило, чёрные масти относят к блатным, красные соответственно — к козлам. А вот бубновый перстень означает профессионального шулера, кидалу. Запросто можно спутать.
Тем временем «семья» села ужинать. На ужин полагалось по пять голов кильки на каждого, две картофелины в «шинели» и редька. Но шестиженец Леха Нюхач, а теперь холостяк неизвестно по какому разу, «шкелетина с норовом», как называл его Джек Лондон, есть отказался. Он как-то быстро скапустился, повалился на койку, не раздеваясь, и сразу же отрубился.
— Опять за старое взялся? — спросил Санлеп.
— Опять, — подтвердил Джек Лондон.
— Что он — пыхнул (так «химики» называли тех, кто курит анашу или марихуану, тогда её называли «план») или теперь ширяется?
— Кликуху свою оправдывает, — сказал Шмаровоз. — Нюхает.
— Антрацит — нынче удовольствие дорогое (антрацит – на блатном жаргоне — кокаин). Где он бабки берёт?
— А кто его знает. Берёт где-то. Но это не экономно. Если кокс нюхнёшь, от бухла не забалдеешь. И литр, и полтора принимают на грудь — всё одно. И похмелье снимает.
— Сам пробовал?
— Было дело. Когда «зелень» имелась.
— Ну и как?
— Приход обалденный. Особенно если курнуть. Но я на это не подписался. Зависимость сильная. Ради крэка отрекаются от всего, мать родную порешить могут. Зато ощущения, как говорят, непередаваемые. Дико возрастает чувствительность, обостряется зрение. Человек становится богом.
— И что — наш Нюхач — небожитель?
— Но он не чистый кокаинщик. «Качелями» перебивается или «мёдом». Комбинирует — так дешевле.
Поймав вопросительный взглял Санлепа, Гладиатор пояснил:
— «Качели» — это смесь кокаина с героином, а «мёд» — кокаин с метадоном. Во второй комендатуре один грузин другому из-за дозы «мёда» ухо отгрыз.
— А почему именно ухо?
— Спроси что-нибудь полегче. Лаврушник и сам не знает. Раскрутился ещё на пятерик.
— Как же наркота сюда попадает? Родина кокаина — Южная Америка.
— Тут менты доставку в свои руки взяли. Они понимают, что на «химии», в тюрьме и на зонах сбывать её безопасней, чем на воле. Конечно, время от времени для отчетности кого-то и сажают, но только самых тупых. А бизнес не хилый. И все молчат потому, что в такой солидол можно въехать, что лучше не надо. Закатают в раствор, забетонируют.
…Во время ужина по-«инкубаторски» обнаружились и пропавшие вещи Санлепа: кружка, тарелка, ложкарь, полотенце и даже бритвенный станок, который подлежал тщательной дезинфекции. Их присвоил новенький — с виду весьма недалекий и очень наивный парень из Узбекистана, Жолдасбаев. Он держался особняком, потому что был не узбек, а каракалпак из Муйнакского района, где Аральское море больше не кормит, а отступает всё дальше. У него ещё не было клички — не успели придумать.
Санлепу парень этот приглянулся.
— Как тебя звать? — спросил он его.
— Ширфул.
— А что это значит?
Парень по-русски говорил плохо, но всё-таки объяснил: Ширфул в переводе с каракалпакского значит «весёлый».
— Тут у нас уже один такой весёлый есть, — заметил Шмаровоз.
Он имел в виду лысоватого Валеру Ларионова по кличке Ленин.
Санлеп спросил Ленина:
— Как тебя звали в школе?
— Ларя.
— Вот так мы и будем Ширфула звать. Ларион — тоже значит «весёлый». Тёзки, можно сказать. Все согласны?
Никто и не возражал. Проблема была решена, а Ларя приклеился к Санлепу, словно к старшему брату.
— Ну, всё, ты его приповадил, теперь он — твой денщик до конца срока, — сказал Санлепу Джек Лондон.
— Не денщик, а капельдинер, — поправил его Санлеп.
Залегли спать рано. Выключили свет в отличие от СИЗО — там лампочка сияла всю ночь напролёт. Лезом полезли всякие мысли. И не только они. Дали о себе знать и клопы — набросились на свежатинку. Сколько раз говорили об этом Сарычеву, просили обработать помещения каким-нибудь средством от насекомых, когда «химики» на работе,— ноль внимания. У него забота одна: набить карман. И очень даже хорошо получается. Такую дачу себе отгрохал — закачаешься. На какие шиши, спрашивается. Договорился с начальником ПМК — два мюрида её отделывают: лучший плиточник Матиашвили и штукатур Циклаури. За это им большой послабон. Говорят, отрядник сам накрывает поляну.
А войну с бекасами Санлеп вёл на истребление. Давил кровососов на стене, но они, как десантники, парашютировали с потолка и взбирались по ножкам кровати с пола. И было трудно выслеживать их и одновременно чесаться. Даже анекдот вспомнился. Приходит мужик в магазин, где торгуют средствами против насекомых. Просит продавца:
— Дайте что-нибудь от клопов.
— Нет ничего. Но дам полезный совет: вынесите мебель на мороз.
— Пробовал — бесполезно.
— Почему?
— Я выношу, а они обратно заносят.
Уснул Санлеп, когда забрезжил рассвет, и клопы, насытившись, ушли спать в свои норы. Так бывает и с людьми — безотказно действует первобытный инстинкт: в тёмной норе гораздо безопаснее, чем на свету.

4
Утро было субботнее. У вольных из ПМК был выходной, не работали и «химики». Но просыпались они по привычке рано. Санлеп же в СИЗО расслабился, спал, сколько выходило.
Когда он открыл глаза, то увидел такой натюрморт. Ларя сидит за столом и начинает что-то писать.
— Начальнику шестого отряда четвертой комендатуры Дахау, — диктует Шмаровоз.
— Как-как? — переспрашивает Ларя.
— Да-хау, — произносит Гладиатор по слогам.
Это, конечно, прикол. Но нельзя обрывать приколиста сразу. Пусть народ вволю побалдеет.
— А что такое Дахау? — снова спрашивает Ларя.
— Это шифр нашей комендатуры, — объясняет Шмаровоз, сохраняя серьёзную мину. — Написал? Теперь — гражданину Вейтеру Э.
— Нашего отрядника, вроде, по-другому зовут, — сомневается новичок.
— Как ты не понимаешь? У каждого начальника отряда есть имя настоящее и конспиративное.
— Ну а дальше-то что писать?
— Большими буквами: ЗАЯВЛЕНИЕ. Теперь с новой строки с большой буквы: Прошу выделить мне материальную помощь в размере ста рублей… Написал?
— Угу, — мычит Ларя. От усердия и непривычного для него напряжения ума он прикусил язык.
Теперь пиши с маленькой буквы: на приобретение дихлофоса для обработки помещений и дежурных по общежитию…
— Дихлафос или дихлофос? — в очередной раз интересуется Ларя.
— А хрен его знает. Надо у Санлепа спросить. Он проснулся?
— Проснулся, — говорит Санлеп. — Правильно — дихлофос. Через букву «о». Но зачем травить им дежурных? Неэффективно. Проще — цианистым калием или синильной кислотой. Не до конца ты свой прикол продумал, Шмаровоз.
Все смеются. Непонятно, над кем и над чем.
— Не совсем так. Я хорошо продумал свой прикол, — хорохорится Гладиатор. — Даже фамилия последнего коменданта Дахау подлинная. В книжке читал.
— А вот тут ты и ошибся. Оберштурмбаннфюрер СС Эдуард Вейтер слинял 28 апреля 1945 года, и комендантом всего сутки был Хейнрих Скодзенски. Лагерь освободили американцы, которые расстреляли пятьсот охранников из 560. Еще сорок голыми руками убили сами узники. Сумели бежать только десять немцев.
— Вот это да! — удивился Шмаровоз. — Тут ты меня уел, раздавил, как слон козявку. А куда ещё десять человек девались?
— Никто не знает. А приколы похлеще бывают. Знаешь, в Рижской тюрьме однажды сварганили трубу из бумаги, приложили один конец к глазку, а другой вывели в окно.
Подозвали пупкаря:
— Командир, посмотри в глазок, у нас в камере непорядок.
Тот глянул и ошалел, увидев звёздное небо. Позвонил по телефону, менты ворвались в камеру, а трубу уже утопили в унитазе… Так вот, после этого пупкаря отправили в психушку на обследование. Вот это был настоящий прикол.
В десять часов пришёл отрядник и стал выдавать увольнительные в город. Санлепу там нечего было делать. С пустым карманом идти куда-то — одно расстройство, только пожалеешь потом.
Не пустил в город Сарычев и Ладью за какие-то прегрешения. И неожиданно Санлепа озарило.
— Слушай, Игорь, — сказал он. — У меня есть цинк, что ты ещё и в карты играешь. И причем выигрываешь.
— Да, играю, — не стал отнекиваться Ладья. — А что?
— Дело в том, что я крупно задолжал. А как поправить дела — не знаю. Может быть, в картах повезёт?
— Я даже догадываюсь, кому ты должен. Я ведь не от хорошей жизни за карты сажусь, а тоже, чтобы с ним расплатиться.
— А ты не возьмёшься научить меня каким-то особым приёмам, чтобы выигрывать?
— Особых приёмов, кроме шулерских, нет. Шулеров надо бояться, играть только с проверенными людьми. Но требуется цепкая память и хорошая интуиция. Наши с тобой партии в шахматы свидетельствуют о том, что обучить тебя будет трудно.
— Но я на память не жалуюсь. И потом успех в шахматах определяется, насколько мне известно, знанием теории. В картах больше случайностей.
— Это так. Ну, ладно, давай попробуем. Но если я пойму, что перспективы нет, не обессудь: я пожалею о том, что согласился с тобой балясы точить и потерял время.
— Замётано, — сказал Санлеп. — Можем даже начать пробовать хоть сейчас. Если, конечно, ты свободен.
Ладья никуда не спешил. Он смотрел куда-то мимо Санлепа. Вероятно, в завтрашний день.

5
Разные люди переносят жизненные потрясения по-разному. Точных рецептов, как кому следует вести себя в беде, нет. Одним жизнь представляется упрощённо: всё, что невозможно целиком принять, отвергается, другие к враждебной среде все-таки адаптируются. Они вынуждены соблюдать чужие правила, смириться с рутиной, где нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Но время от времени им необходимы острые ощущения. Санлеп себя относил именно к этой категории. Может быть, карты как раз и принесут адреналин?
Большие знаковые события дробят жизнь на части. В то же время, как утверждают биологи, каждые семь лет в человеке происходит полная замена всех клеток, он рождается как бы заново. И, наверное, это происходило в нём. Ведь раньше он даже не представлял, что когда-нибудь заинтересуется карточными играми. Тем не менее, именно карты разнообразят вялотекущую тягомотину новыми впечатлениями. Выигрыш означает, что ты приобретаешь врага или, в лучшем случае, недоброжелателя. Проигрываешь — сам становишься врагом более удачливому.
— Запомни самое главное, — так начал свою вступительную лекцию шахматист: — Все игры сопровождаются огромным количеством неписаных правил, которые нужно знать досконально. И ещё: в карты никогда не играют просто так. На зонах и в тюрьме шпилятся обычно один на один. Время — по договоренности. Проиграл — плати, нет — значит, ты — фуфлыжник, и тебе две дороги: в козлятник или под нож. На «химии» несколько проще. В игре могут участвовать несколько человек, долги тоже не прощают, но предоставляют отсрочку.
Самая распространённая карточная игра среди зэков и «химиков» — «бура». Ладья объяснил её правила.
— А теперь давай сыграем, — сказал шахматист.— Если дело пойдёт, я введу тебя в компанию, где нет шулеров. А посему давай испытаю тебя на практике.
И они сыграли. Ладья соображал с молниеносной реакцией змеелова, стремительно скидывал карты. Санлеп не сразу приспособился к его манере игры. Первые два кона он проиграл с треском, третий и четвертый выиграл.
— Ты делаешь успехи, — похвалил Михайлов. — Я тебя недооценил. И карта к тебе жмётся.
Вечером он привёл его в комнату этажом выше. Там собирались «бурильщики». Сам Ладья вскоре ушёл. Санлеп сыграл двадцать конов. Счастье ему улыбнулось. В кармане его осели сразу две сотни рублей с копейками. Выигрывал он и потом, срывал и крупные ставки. Спустя неделю полностью рассчитался с Сарычевым.

Большой бетон
1
Воскресенье проскользнуло быстро и незаметно, как будто его и не было. Наступил понедельник. «Химики» собирались на работу.
— Одевайся теплее, — сказал Санлепу Джек Лондон. — Там такой дуван и такая грязь, что и в жару не просыхает. Налипает к сапогам по полпуда, не отскребёшь.
Это был новый для ПМК объект — строительство ещё одного калийного комбината. Почва тут зимой схвачена монолитным тяжёлым льдом. Весной земля подтаивает и превращается в форменное болото. Осенью, наоборот, пропитанная сыростью, смерзается, вспучивается, покрывается трещинами…
Как бы то ни было, строительство шло полным ходом. Только результата не наблюдалось. То, что удавалось сварганить зимой, с наступлением тепла разрушалось. И всё начиналось сызнова.
Здесь работали несколько бригад мехколонны. Но не только они. Народа на стройке было навалом. И люди зачастую в суете-горячке и в кавардаке мешали друг другу.
А тут ещё и геодезисты напортачили. Ошиблись многоразово. Их отметки, на основании которых закладывались бетонные фундаменты, оказались сплошняком неверными. Ошиблись метров на пять-семь, не больше, но бетон пришлось крошить пневматическими отбойными молотками.
И начальство с безразмерными отвислыми мамонами совсем олютело, понабивало мозолей на языке, устраивало разносы всем, кто попадался под руку. Не было никакой отлички, вольный ты или «химик» — на каждого бешеных собак спускало. Подлаивали и прорабы. И они туда же, поскольку из одного мешка горошины. Языкодёры.
Строительство разворачивалось в двадцати километрах от Березников. Автобус, в котором возили «цыплят инкубатора», то и дело застревал в вязкой ползучей грязи. «Химикам» приходилось его толкать, когда преодолевались взгорки. Автобус этот прозвали «чушатником», то есть грязным, зачуханным.
А местность была легко узнаваемая. Зимой сюда, чтобы протянуть высоковольтную линию электропередач, бригада Санлепа вырубала в лесу широкую просеку. Теперь леса практически не оставалось. Была только перерезанная грунтовыми дорогами какая-то полупустыня, поросшая столбами. Но без столбов забор не стоит. А за ним возвышались, словно терриконы Донбасса, горы разрытой земли, зияли глубокие пропасти котлованов. Круглые сутки натужно пыхтели экскаваторы, грохотали камнедробилки, жужжали транспортеры, лязгало железо балок и прочих конструкций.
Зимой вольные работать на лесоповале категорически отказались. Они мотивировали это тем, что заботятся об экологии, поэтому начальство бросило на порыв «химиков». Они выступили в роли штрейкбрехеров, и вольные одно время с ними даже не контачили. Но потом поняли, что «химики» — люди подневольные. Если бы взбрыкнули — их тотчас отправили на зону. «Химики» этого не захотели. У них тоже свой интерес.
Время это можно было оценивать двояко, но только не как его коротание. Зима выдалась суровой. Ещё в конце ноября она вошла сюда со всем своим несметным войском, со всей своей беспощадной свирепостью. Словно кнутом, стегала она метелью людей и технику. Трудно было всем и всему. Деревья согнулись от тяжести мясистого снега. Сугробы рослели прямо на глазах, холмились до горизонта, если он просматривался. Сквозь промерзлую сгустившуюся хмарь трудно было вообще что-то разглядеть, понять, например, где сгорок, где ложбина. И «химики» часто обманывались. Уходило впустую время, а зимой дни короткие, упущенное наверстать трудно. План же есть план, от него никуда не деться.
Валка леса в глухозимье, да и летом тоже, как и в любое другое время года, — работа тяжёлая. Расценки же, в сущности, невысокие — не по затратам. Вдобавок — никакой тебе техники безопасности. Одна оступка дорого может стоить. В мороз, в неоглядь, когда опушь снега мешает, лесина подчас падает совсем не туда — такой у неё изнаночный принцип. Но зато не было конвоиров в белых полушубках с автоматами и злющими овчарками, как на зонах. С одной стороны, — душе просторно: никаких понуканий, оскотинивания, укоротов, никакой мельтешни, никто не сатрапит; с другой — надо было шагать нараскоряку по зимнику мимо молодых елочек, не успевших повзрослеть, но которые были обречены. Их было безумно жаль. Такая вот горьковатинка.
Санлеп за несколько дней освоил специальность шкелеровщика. Он должен был крепить тросом к трактору поверженные деревья. В основном стройные корабельные сосны. Работа нехитрая, но говорили, что у шкелеровщиков самый большой травматизм, даже сучкорубы, которые, когда устают, попадают себе по ногам гораздо реже, чем шкелеровщики ломают конечности и позвоночник. Но Бог миловал. Досаждали в основном только сильные морозы да влажные ветры.
А ещё — раздорожье. Ветер-снегогон наметал пуховые сугробы — ни пройти, ни проехать из-за таких наддувов. Заносы были порой такими, что вызывали коллапс в транспортном сообщении. И не только в нём. Рации не работали, сотовых телефонов тогда не было. Дороги превратились в тихие кладбища автомобилей. Техника в поединке с природой терпела горькое поражение. Состязаться ней было неподъёмно. Часто автобус из-за обильного снежного сеева вообще не приезжал, и «химики» были вынуждены ночевать в бытовке. Не могли же они жить врастопыр с обстоятельствами. И росчисть в лесу прибавлялась в час по чайной ложке.
Но это было зимой. А тут, на строительстве калийного комбината, надо было переквалифицироваться в бетонщиков. Были, разумеется, и бетоносмесители, и бетономешалки, и свой БРУ — бетонно-растворный узел, но много было и ручной работы.
Бетон твердеет только в тепле или при достаточной влажности. Потому через сутки после укладки его покрывают сверху рогожей, соломенными матами или посыпают песком и поддерживают эти покрытия во влажном состоянии. Боковые поверхности защищают от быстрого высыхания опалубкой, которую тоже поливают водой. Снимают опалубку примерно через месяц после бетонирования. И тоже вручную.
А тут ещё обнаружилась одна каверзная утайка — грунт-плывун. Это был очень коварный враг, и какие боевые порядки он развернёт в предстоящем сражении, было непонятно. Борьба с ним изматывала. «Химики» возвращались в свою общагу, облепленные грязью до затылка.
Пришлось применить шпунты — специальные устройства, оснащенные острыми кромками. Плывун «уснул» после того, как провели дренаж. Эти трудоемкие работы, оплачивались по самому низкому разряду.

2
В напарники-помогатели Санлеп выпросил у бригадира Ларю. Правда, не сразу. Дундел на уши, наверное, с неделю. Кто-то считал парня из Муйнака тупым бивнем со слабоумной улыбкой — Ларя окончил только семь классов, после чего пошёл работать в колхоз. Парень же оказался трудолюбивым, исполнительным и, если ослабить постромки, на редкость сметливым. Подстёг ему был не нужен. Этого даже Санлеп от него не ожидал.
Сам он за полгода кое-чему научился. Вместе с Митяем Шитым Носом настилал полы в коттеджах, навешивал двери, оконные рамы.
Шитый Нос был отличным плотником. В молодости он много пил и по этой причине отморозил рубильник. Рухнул в сугроб и уснул. Ему, как говорили в ПМК, пришпандорили обонятельный орган жмура. Очень похоже на правду, но сам Митяй об этом помалкивал. С его легкой руки Санлеп сдал на третий, а потом и на четвёртый разряд — всех остальных «химиков», кроме троих, которые до отсидки, работали на стройке, держали в чёрном теле. Гриша Бобровский и хохол Коровяк жили на съемных квартирах, а Пашу Калугина, у которого был почти потолочный пятый разряд, назначили бригадиром. Он сам сформировал свою шарагу из одних «химиков», но им поручали самые низкооплачиваемые работы, и калугинцы бедствовали. В мехколонне их прозвали бандой голодранцев, всегда готовых стащить всё, что плохо лежит. Вдобавок ко всему выяснилось, что Паша вроде бы приписывал невыполненные объемы работ, и его пребывание на посту бригадира было под вопросом. Жил он, кстати сказать, вместе со своими подчиненными — в «инкубаторе».
Бригада Чистякова, куда входил Санлеп, оказалась в эпицентре работ на стройке — намечалось непрерывное бетонирование фундамента одного из основных цехов. Оно требует мобилизации всех сил, беспромашного расчёта, максимальной отдачи. Работы велись круглосуточно, некогда было воды напиться.
Санлеп носился как угорелый с тяжелым вибратором, который надо было держать под углом в 35 градусов к горизонту, ходил по щитам из досок у верхней сетки арматуры, и под ним колыхалось безбрежное серое море бетона…
Однако было не до лирики. Бетонная смесь должна ложиться ровно и схватываться прочно. Уплотняют её вибратором. Им нельзя опираться на арматуру, крепить его к ней. А между тем весит он чуть ли не два пуда. Попробуй поноси такой хотя бы часок-другой — грыжей обзаведёшься. Это тебе не портянки мотать.
…Когда бетонирование фундамента было закончено, начальник строительства Гусев, собрал всех на митинг. На эту сбежку пришли все, кто находился в тот момент на стройплощадке. Никто не проигнорировал. Поздравляя с успешным завершением работ, Гусев объявил, что каждому, кто внес свой вклад в общее дело, объявляется благодарность и выписывается денежная премия в размере ста рублей.
— Тут работали и «химики», — встрял главный инженер ПМК-185 Аванесов. — Им тоже что-то причитается?
— Премия будет выписана всем, — ответил Гусев. — Никакой дискриминации.

3
На следующий день бригада пришла переодеваться в бытовку и с удивлением обнаружила на столе два торта. На электроплитке грелся чайник.
Встретил «химиков» (вольные уже были в сборе) Вячеслав Сергеевич Чистяков при полном параде.
— Сегодня мне шестьдесят стукнуло, — объяснил он. — На пенсию собрался.
— Поработал бы ещё, куда торопишься? — сказал вольный Каргопольцев. — Без твоего опыта всем худо будет.
Сказал, но для вида. Сам давно уже в бригадиры метил. Радый, надо полагать, что Чистяков сходит с забега. Обзавидовался ему.
— Да нет, не могу. Дел много. Дачу надо достроить, внуки… А потом есть одна задумка — создать музей…
— Какой музей? — спросил Санлеп.
— Не поверите: музей бетона. Я на этом бетоне собаку съел.
— И как же будет выглядеть этот музей со съеденной собакой? — с некоторой ехидцей поинтересовался кудлатый Макс Полетаев, «химик»-«единоличник». Ему доставляло удовольствие кого-нибудь жогнуть, как оводу — беззащитную бурёнку.
Бывший учитель физкультуры не входил в «семью» из принципа, держался особняком, отъединился. Поговаривали, будто бы он мотал срок за растление несовершеннолетних, и от него тоже старались дистанцироваться.
— Я был у городского головы Белкина, он пообещал выделить помещение. — Чистяков никак не отреагировал на иронию. — Вот только с экспонатами плоховато. Историю возникновения бетона можно отследить лишь по картинкам. А история эта богатая.
И Чистяков не хуже заезжих лекторов из общества «Знание», послушать которых часто сгоняли «химиков» в их «инкубаторе», рассказал о том, что при раскопках на берегу Дуная археологи обнаружили остатки жилья, построенного пять тысяч лет назад, где полы представляли собой доисторическую бетонную заливку. В качестве вяжущего вещества использовалась красная глина, армирующим элементом служил мелкий речной гравий.
Имели представление, что такое бетон, древние египтяне, вавилоняне, финикийцы, кельты. Да и не только они — китайцы, индусы, древние греки, римляне. Знали о нём и в Карфагене. Применялись бетонные блоки при сооружении пирамиды Хеопса, египетского лабиринта. Состав бетонной смеси включал в себя пальмовую золу, крошку песчаника и соду, полученную из воды Нила.
— У нас вместо Нила Кама струится, — вставил Шмаровоз. — Где мы пальмовую золу возьмём?
— А нам и не надо. Без неё обходимся. Китайцы даже на песке экономят. Используют вместо него отходы производства. И в Китае терриконов, как в Кузбассе, не увидишь. А там выпускают бетона почти полмиллиарда тонн. Это в восемь раз больше, чем в России.
Чистяков начал было рассказывать о специальных бетонах — гидротехнических, теплоизоляционных, декоративные, жаростойких, звукопоглощающих, — но на этом лекция оборвалась. Работа ждать не будет.

4
Когда шли на смену, Чистяков попросил Санлепа задержаться.
— Хочу с тобой поговорить, — сказал он. — Начальник ПМК спросил меня, кого я хочу видеть бригадиром вместо себя. И я предложил твою кандидатуру.
Санлеп растерялся. Это было так неожиданно.
— Но почему я? Я же «химик». И у меня нет опыта, я вообще работал в другой сфере. И у меня всего лишь четвёртый разряд. У того же Каргопольцева — пятый.
— А сколько лет работает в бригаде Каргопольцев? И сколько ты? Он остановился в своём развитии. Всё, потолок. А у тебя ещё всё впереди. И потом я сужу о людях, учитывая их чисто человеческие качества. Каргопольцева заботит только личная выгода, а ты — парень справедливый, всё на лету схватываешь.
— Спасибо, Вячеслав Сергеевич, за добрые слова, но я вынужден отказаться. Мне душно в этом городе, я не могу здесь остаться. Я уеду, как только прозвенит звонок. И вы поймите меня правильно.
Чистяков понял.
— Силмя я тебя, конечно, не заставлю, но очень печально, — сказал он. — Может, ещё передумаешь?
Санлеп не передумал, а вот Каргопольцев, узнав, что не его прочили в бугры, затаил злобу. Он почувствовал в Санлепе опасного конкурента. И Санлеп вскоре пожалел, что отказался от заманчивого предложения. Потому что бригадиром назначили именно Каргопольцева, и он стал придираться, шпынять «химиков» по каждому пустяку.
Сначала он прикопался к тому, что они опаздывают.
— Почему вы явились сегодня на полчаса позже? — спросил он Санлепа.
— Потому что дорога такая. Постоянно приходится толкать автобус. Мотор не тянет. Грязь непролазная.
— Меня это не колышет. Значит, надо выезжать раньше.
— Скажи это водилам. Они и так встают чуть свет.
— Я напишу докладную начальнику вашего отряда. И тебе впаяют нарушение.
— Но ведь и другие бригады тоже опаздывают.
— Я пожалуюсь на пререкания с бригадиром.
— Жалуйся, — в заполохе сказал Санлеп.
И насупистый, злопамятный Каргопольцев сдержал своё слово. Через неделю Сарычев вызвал Санлепа в свой кабинет.
— Что у тебя за заморочь с бригаденфюрером?
Санлеп рассказал о причине конфликта.
Но отрядник не вник, прикатегорил:
— Как бы там ни было, я обязан отреагировать. Сигнал есть сигнал, его никуда не спрячешь, пусть даже обвинения несправедливы. Даю тебе возможность замять это дело. Не сможешь — пеняй на себя.
А как замять?
Санлеп попытался. Но разговора не получилось. На лице Каргопольцева Санлеп прочитал только недовольство и раздражение. Вражда с ним зашла так далеко, что стало ясно: двоим на одной дороге слишком тесно. И надо поступать в соответствии со старинной арестантской поговоркой: «Умри ты сегодня, а я завтра».
Всё усугублялось тем, что Каргорольцев не давал передыха. Шипел, как селезень. Так и хотелось сказать ему, что он свинеет.
Санлеп чувствовал: добром это не кончится. Рано или поздно что-то должно будет произойти.
Как-то он остался наедине с Петей Шмаровозом.
— Я не понимаю, почему бригадир к нам так прискребается, — поделился Шмаровоз. — Невподым ведь уже.
— Я тоже не понимаю.
— Намёк ясен. Но я тебе ничего не обозначил.
Дальше события развивались так. В понедельник Каргопольцев на работу не вышел — взял больничный. Кто-то видел бригадира в поликлинике с синяками под обоими глазами. Накануне после второй смены его встретили у туалета двое неизвестных в масках и, гвозданув несколько раз, припёрли дверь бревном. И сказали:
— Окисай тут, пока не посинеешь.
Сторож обнаружил Каргопольцева только через два часа. Тот, правда, не посинел, посинели только подглазья.
— Это твои проделки? — спросил Санлепа Сарычев.
— Вы о ком? О Каргопольцеве? Нет, я тут ни при делах. Я работал в первую смену.
Но Сарычев всё равно не поверил.

Лайма
1
Ночью Санлепу приснилась его бывшая супруга.
Лайма была полукровка, Отец — латыш, мать — то ли армянка, то ли даже персиянка. И поразительно красива, как все метиски. Женщины сгорали от зависти, увидев её фигуру
Но мать Санлепа сказала:
— Лицом — цветок, а нутром — черепок. Красота без пользы. Сатаница.
И мать не ошиблась. Каким местом думал он, когда женился? Почему они жили достаточно долго, чтобы горько пожалеть об этом? Впрочем, Санлеп так и не понял, откуда в ней столько бессердечия и наглости.
Лайма окончила институт иностранных языков, свободно владела немецким и голландским. Мечтала о работе за границей. Мнение окружающих её не интересовало. Лайме было нужно завтрашнее счастье. Она обожала всё самое лучшее, любила жизнь вещную, основательную. Подруг не имела. Доказывая всем своё превосходство, такие дамы подругами не обзаводятся. О работе по дому, стирке, приготовлении еды и прочих заботах она знала только то, что всё это не имеет к ней никакого мало-мальского отношения. Наконец, Лайма старалась держать себя в руках независимо от ситуации. Но иной раз могла и вспылить. Гнев её обрушивался на самых близких людей.
Союз Санлепа с ней был весьма непрочен, неустойчив, как капризная прибалтийская погода. Возможно, поэтому жизнь их можно было представить в виде перепутанных страниц какой-то незаконченной и неразборчивой рукописи. Она была похожа на жизнь рыбок в аквариуме с непрозрачными стенками, когда неизвестно, что там творится. Периоды нежности сменялись неприкрытой враждой, причем Лайма ухитрялась искусно воздвигать между ними всё новые завалы недоразумений.
Санлеп познакомился с Лаймой на какой-то студенческой тусовке. Она хорошо танцевала, была изящной и неприступно–холодной. Он увидел её — и словно споткнулся. Память с рассудком как будто отшибло. Санлепу пришлось приложить немало усилий, чтобы завоевать её расположение. Но Лайма лишь позволяла себя любить, а сама, как оказалось потом, не любила. И она добавила ему головной боли, от которой стучало в висках.
Нельзя сказать, что Лайма это не понимала. Ещё как понимала! Говорила:
— Глаза даны женщине не для того, чтобы смотреть, а чтобы в них смотрели.
Это было её кредо. Но эти слова их разгораживали. И казалось временами, что Лайма наблюдала их совместную жизнь с растущим раздражением. Такая жизнь её не удовлетворяла. Ей требовалось что-то другое.
Где она сейчас, его ненагляда? Вернее, она давно уже никто для Санлепа. Теперь они не имеют прав друг на друга, разве только воспоминания. Но почему Лайма так не по-людски поступила с ним? Какого чёрта снова ищет приключений и воздыхателей? Может быть, очередной претендент на её особу произносит сейчас те же слова, что говорил Санлеп? Мужчины часто повторяют ошибки своих предшественников.
Впрочем, наверное, то, что им суждено расстаться, было предопределено. Как-то незаметно они разъезжались, как лыжи врозь, на крутом заснеженном спуске. Разные интересы, разные темпераменты. Санлеп был «жаворонком», а Лайма — «совой». Он вставал рано, и к вечеру чувствовал себя выжатым, как лимон. Лайма, наоборот, просыпалась поздно и только к середине дня приходила в себя. И копила раздражение, выливавшееся в слова, которые стегали, словно плеть с гвоздями.
Это раздражение порой доходило до точки кипения. Тонкая струйка яда присутствовала в её голосе постоянно, а если она смеялась, смех казался ненатуральным. Он же, молча, терпел этот глумливый напор, холодность и жёсткость взгляда, всё ехидство, на которое она была способна.
В санэпидстации работала на полставке девушка по имени Сандра. Она училась в мединституте, и Санлеп ей всячески помогал. Она даже порывалась завязать с ним роман, но он это на корню пресёк, и вскоре Сандра вышла замуж. Избранником её стал какой-то худосочный паренёк, чья мама занимала высокий пост в городской администрации.
Но брак этот не принёс Сандре счастья. Как-то в порыве откровения она пожаловалась, что её Юра далёк от идеала, а если точнее, — полный ноль. Почему она это говорила именно Санлепу, он сразу не понял и пропустил мимо ушей.
Сандра обиделась. Она развелась с мужем, но мать это не поняла и настаивала на том, чтобы дочь вернулась к своему законному супругу. Сандра взбрыкнула и поселилась в общежитии сахарного завода.
Накануне своего дня рождения Санлеп крупно поссорился с Лаймой. Один из новых друзей Санлепа, начинающий поэт Гена Костромитин пришёл его поздравить. Выпили, и вдруг возникла мысль приехать к Сандре, посмотреть, как она устроилась.
Устроилась, кстати, неплохо. Комната на двоих. Соседка Сандры только что пришла. Снимает кожаное пальто, отороченное мехом. Боже, о такой женщине Санлеп мечтал давно!
Она из Борисоглебска, воспитывалась в детском доме. Ольгу тянет к мужчинам старше её — выросла без отца. Гена и Сандра дипломатично уходят. Куда — неизвестно. Ночь. Мост разведён. Но Санлеп об этом не думает. Никогда и ни с кем он не испытывал такого счастья, как с этой девушкой. И сказал Лайме, что всё кончено, что уходит.
И вот он с Олей.
— Ты бывал когда-нибудь в Бернатах? — спрашивает она.
— Нет, там ведь пограничная зона. Вход только по пропускам.
— Ерунда. Поехали.
Она такая же, как и Санлеп, авантюристка.
Да, это пограничная зона. Воздух, настоянный густым смоляным сосновым духом. Контрольно-следовая полоса. Ещё шаг — будут стрелять без предупреждения. Наверняка за ними уже наблюдают. Но это только возбуждает. Они ложатся на сосновые лапы… Одна мысль в голове: никуда бы не ушел, так и умер бы здесь от счастья!
Их выследили не пограничники. Выследила Лайма.
— Ты вернешься? — спросила она.
И Санлеп смалодушничал — вернулся. Наверное, потому, что Оля была только мимолётным увлечением. Он, несмотря ни на что, любил Лайму. Только её одну.
Он написал письмо Оле в Березниках, уже после того, как Лайма оформила развод. Ответ пришёл из Краснодарского края. Оля сообщала, что вышла замуж, что у неё всё хорошо и просила её больше не беспокоить. Санлеп до сих пор не уверен, что это было правдой.
Но почему он так дорожил связью с Лаймой? Голос её до сих пор звучит у него в ушах. И чем очевиднее было, что он поклоняется совсем незасмаскированному коварству, тем сильнее стремился к ней — душа жаждала опасности, адреналина. Парадокс, недоступный для многих. Вероятно, он просто не умел смотреть на женщин, как на всё остальное, что его окружало, спокойно и без пиетета. Лайма для него была объектом почти религиозного поклонения. Рядом с ней он ощущал какое-то гипнотическое воздействие, восхищаясь ею и ничего не требуя. Так, похоже, сводит с ума стрелку компаса в аномальных зонах типа Молебки или Бермудского треугольника. Нет, никогда не знает человек, что может сотворить с ним красивая особа с нежным миндалевидным разрезом глаз! Будь же проклята ты в потомстве твоём до седьмого колена! Твоя ледяная душа — омут, пустота, зло. Не будет тебе, предательнице, небесной радости, а на земле — счастья.
Так думал Санлеп, просыпаясь, спустя полтора года, в «инкубаторе» на улице Фрунзе в Березниках. На излёте этого странного сна Лайма зачем-то улыбнулась ему, но улыбка была, как всегда, неискренней. Он, наконец, это понял, потому что увидел её другими, незашоренными глазами. Словно застарелый нарыв прорвался. Теперь он без неё, как выяснилось, вполне мог обойтись. Надо было снова жить.

2
В свадебное путешествие Рябинин с Лаймой поехали к однокласснику Санлепа в Ставрополь. Борис Терентьев работал прорабом. Эта строительная организация организовала туристическую поездку в Волгоград.
— Хотите там побывать? — спросил Борис. — Могу посодействовать. У нас народ почему-то не больно-то на экскурсии падок.
Лайма загорелась:
— Давай, соглашайся, — сказала она Санлепу. — Когда ещё такой случай представится?
Санлеп в Волгограде бывал и хотел сказать, что ему там неинтересно, но когда узнал, что ночевать туристы будут в городе Волжском, заинтересовался. Он давно хотел побывать в Безродненских пещерах, о которых много слышал. Мужчины никогда не становятся взрослыми до конца. Спелеология была одним из увлечений Санлепа. Но запланировано ли было посещение пещер, никто не знал. Потом выяснилось, что программу экскурсий в связи с непредвиденными обстоятельствами сильно урезали.
Эти пещеры были вырыты старообрядцами-еноховцами (нововерами) неподалеку от села Безродного, на месте которого параллельно с сооружением Волжской ГЭС построили город. И город долго не могли назвать. Вариантов было много: Пятиморск, Электроград, Гидроград, Город Солнца — в честь утопического произведения Томмазо Кампанеллы. Назвали же город энергетиков просто Волжским. Но неразбериха с названиями и нумерацией домов сохранилась до сих пор. Кто-то рассказывал, что нумерация зданий там двойная: по улицам и по микрорайонам. Есть даже уникальный дом с квартирами-двойниками, которые числятся под одними и теми же номерами.
Что касается пещер, то они были вырыты сподвижниками основателя секты Андрея Черкасова. Молитвенные залы обкладывались для прочности кирпичом. Было это ещё в середине позапрошлого века.
Слух о Безродненских пещерах быстро распространился по соседним селам. Число пещер с каждым годом увеличивалось, и через десять лет образовались громадные поземные лабиринты. В них стали скрываться люди всякие, в том числе и беглые каторжники.
Но Андрей Черкасов не забывал о себе. Он брал «квартирные»: отнял деньги у одного богатого астраханского мещанина; с «благословения» отца-основателя лишали жизни младенцев, рожденных в пещерах; сам он имел многочисленных наложниц...
В конце концов, секта еноховцев была запрещена, пещеры вроде бы засыпали. Но ходили слухи, что не все, и туда якобы водят туристов на экскурсии. Но это оказалось выдумкой.
Лайма непременно хотела побывать в Волгограде. Она коллекционировала впечатления от экскурсий, как филателист — почтовые марки.
— Ты хоть представляешь, как это будет на практике? — пытался Санлеп её отговорить. — Ты обречена трястись почти 600 километров по жаре и по плохим дорогам. В Прибалтике такой жары не бывает.
— Мы поедем туда и обратно ночью, будет прохладно.
— А ты была когда-нибудь в калмыцких степях? Там нет никакой тени, одно безжалостное солнце. И пыль.
Но на Лайму не действовали никакие аргументы. Она давно уже приняла решение, и отступать от него ни на шаг не хотела. Ни ураган, ни землетрясение, ни извержение вулкана, ни цунами её бы не остановили. И Санлеп побоялся отпускать её одну, зная о том, что в пути может случиться всякое. Его опасения подтвердились.
Они выехали из Ставрополя вечером. Но в автобусе было душно. Тогда он не был оборудован кондиционерами, и тяжёлый зной втекал в окна вместо желанной прохлады. Степь была лишена всякой растительности. Она выгорела на жарком солнце.
Несмотря на духоту, народ спал. «Икарус» был полон под завязку. Водитель гнал его по пустому шоссе, и туристы благополучно миновали Элисту. Но дальше сносные дороги кончались. И вдруг пошёл дождь.
Это была настоящая катастрофа. Под Малыми Дербетами образовалась огромная пробка. Дорогу там ремонтировали, нужно было ехать в объезд по просёлку, а его размыло. Образовалось озеро, которое можно было преодолеть только вплавь.
Тут выглянуло солнце, стало припекать, и «Икарус» напоминал раскалённую духовку. Плакали дети. Им хотелось пить, а родители водой не запаслись. Санлеп предусмотрительно взял с собой несколько бутылок, но воду пришлось отдать — пить на глазах у детей, которые мучились от жажды, могла бы только самая последняя сволочь.
Колонна автомашин и автобусов, которой не видно было ни начала, ни конца, стояла, как вкопанная. Если не брать а расчет птичек, было тихо. Но именно в тишине таилась тревога.
Вся надежда была на солнце, которое высушит намокшую глину.
Зной между тем усиливался. Вся вода была выпита до капли. Один из водил на ГАЗ-69 решил поехать в Малые Дербеты, но у него ничего не вышло. Машина тотчас застряла. До озера Барманцак, которое не так далеко, тоже не добраться. Впрочем, как говорил кто-то из калмыков, вода в нём грязная, можно запросто заболеть дизентерией. Или ещё чем-нибудь похлеще. Даже холерой.
Автомобильная пробка никак не могла раскупориться часов восемь или даже больше, пока не просохло. Ситуация усложнялась тем, что не было туалета, более того, никаких кустиков. Люди по очереди спускались по грязи в овраг. А торговая сеть села Малые Дербеты, через которое кавалькада машин проезжала потом, могла похвалиться в тот день рекордной выручкой. Все запасы воды и других напитков, в том числе и крепких, были раскуплены за считанные минуты.
Малые Дербеты почти в двухстах километрах к северу от Элисты и в ста километрах от центра Волгограда. Всё пятитысячное население этого селения (сейчас там проживает шесть с половиной тысяч человек) высыпало поглазеть на колонну транспорта, следующую безостановочно — такого зрелища здесь не помнили.
В этом селе родился поэт Велемир Хлебников, но памятник ему появился совсем недавно. А тогда из местных достопримечательностей поразил только памятник Ленину с калмыцким разрезом глаз. Впрочем, скульптор не погрешил против истины: в жилах вождя мирового пролетариата действительно текла в числе других и калмыцкая кровь.

По Волгограду ехали уже вечером. Он вытянулся, как колбаса, вдоль Волги. Город практически до основания был разрушен во время Великой Отечественной войны и отстроен заново. Но архитектура не впечатляла. Только изредка попадались чудом уцелевшие после Сталинградской битвы старые здания — Мариинская женская гимназия, церковно-приходская школа Вознесенской церкви... Город, население которого уже тогда приближалось к миллиону человек, был почти сплошь застроен хрущёвками. Много было и частных домов.
Из-за жары и безветрия на улицах трудно было дышать. Лисий хвост оксида азота с промышленных предприятий достигал спальных районов. Смог висел и над Волгой. Водитель автобуса, Лёша, старался быстрее выбраться из этой отравленной зоны.
Путь лежал в Волжский, на другой берег Волги, и автобус проехал мимо Волжской ГЭС, которую строили главным образом зэки. Теперь везде пишут, что это — крупнейшая гидроэлектростанция в Европе. Габариты её действительно впечатляют. Высота бетонной плотины превышает 40 метров, само здание ГЭС вытянулось в длину почти на километр. Но ни выработка электроэнергии, ни другие положительные моменты не гасят негатива. Плотина ГЭС перекрыла путь на нерест белуге, осётру, белорыбице, волжской сельди и рыбам других пород. Численность их катастрофически сократилась.
В Волжский туристы попали уже ближе к ночи. В этом новом городе проживало тогда около двухсот тысяч человек, а сегодня — едва ли не 350 тысяч.
На турбазе, которая располагалась в живописном месте на берегу одного из многочисленных рукавов Волги, туристов встретил сторож.
— Сейчас отдыхающих мало, — сказал он. — Не сезон. Комарей тут — не с наше…
И стаи этих вампиров сразу же загнали всех в домики. Таких огромных и агрессивных комаров видеть не доводилось. Они были размером со стрекоз и страшно голодные. А тут почувствовали свежатинку...
Финал этой истории ещё более печален. Не успел «Икарус» выехать из Волгограда, как снова забарабанил дождь. И в тех же самых Малых Дербетах автобус с туристами опять простоял несколько часов. До Элисты вся вода, захваченная с собой, была выпита. Сюда приехали, когда уже все магазины закрылись.
Лайма была вне себя и с Санлепом не разговаривала. Как будто он был во всём виноват. Это была их первая крупная семейная ссора. Санлеп думал, что дело кончится разрывом, но для него час тогда ещё не пробил.
Кто-то подсказал водителю «Икаруса», что надо ехать к роднику Бортха. Только там туристы напились всласть. Там же узнали, что «бортх» — по-калмыцки «фляга». И скульптура, находящаяся у родника, тоже похожа своей формой на флягу. Этот памятник был установлен здесь ещё в 1971 году.

3
Когда они вернулись в Ригу, Лайма по-прежнему бойкотировала Санлепа.
— Может, хватит собачиться? — сказал он.
— Ну ладно, — наконец-то, произнесла она. Таким ледяным тоном могла бы говорить, пожалуй, только Гренландия или Антарктида. И — никакого даже намёка на извинение. Всё правильно: она никогда не признает своей вины.
Санлеп понял, что перемирие даровано ему не случайно Лайма не переносила невнимание к своей персоне.
И тут же последовал фирменный вопрос:
— Ты меня любишь?
— В любви клянутся те, кому не верят, — сказал Санлеп, машинально цитируя то ли Шекспира, то ли кого-то ещё.
Она опять надула губы, не зная наверняка о том, что это — всего лишь цитата. И снова надолго замолчала. Сила её характера просто пугала.
Санлеп пошел на попятную:
— Конечно же, люблю. Как ты могла подумать?
В глазах её вспыхнул огонь торжества. Лайма победила. Она действительно влюблена в саму себя. Похоже, безумно.
За считанные секунды произошло столько решительных изменений, каких не было за время поездки в Волгоград. Лайма снисходительно улыбнулась. Такой улыбкой награждают девочки, верховодящие мальчишками. И открыла Санлепу то, что её глубоко волновало в данный момент:
— Поедем сначала ко мне. Мне надо срочно принять душ и переодеться. Когда на мне что-то несвежее, я чувствую себя не в своей тарелке.
Вот, оказывается, в чём всё дело — в одежде. И тут Санлеп понял: любовная белена, помутившая рассудок, не может продолжаться сколько угодно — она начинает проходить.
На квартире, где жил отец Лаймы (с матерью её он был в разводе). молодожены еще раз повздорили. Снова из-за пустяка: Санлеп налил кофе не в те чашки.
Лайма сделала ему выговор:
— Надо было сначала спросить, а потом хозяйничать.
Атмосфера постепенно раскалялась. Лайме кто-то позвонил по телефону, и она болтала чуть ли не час. Санлеп просто кипел , как чайник на плите.
— Что это было? — спросил он, когда разговор наконец-то завершился. — Какой-то маневр? Допустим, что ты меня не любишь, но зачем причинять мне боль? Ты добивалась именно такого результата? Муж и жена, а обмолвиться нечем. Как объяснить это твоё многозначительное молчание?
— А что тебе не нравится? Я у себя дома. А со своим уставом в чужой монастырь… Надеюсь, продолжать не надо?
Она сидела рядом, но за тысячу километров от Санлепа. Тон ее был каким-то вычурным, неестественным, как будто эти слова она произносила со сцены. Или это был голос автоответчика?
—Значит, в своём монастыре на мужа можно вообще не обращать никакого внимания?
Она не удостоила его ответом, хотя тема обсуждалась ещё довольно долго, пока Санлепу не надоело.
— Я вижу, что никакие аргументы тебя не убеждают, поэтому ухожу, — сказал он. — Нам лучше отдохнуть друг от друга. Когда соскучишься, извести.
И он с чувством захлопнул дверь. Да так сильно, что с потолка посыпалась штукатурка.
Но Лайма, похоже, не скучала. Проходили дни, а телефон на квартире матери Санлепа хранил гордое молчание. А на душе у него скребли даже не кошки, а дикие звери. Неужели они разминулись, не узнав друг друга, как следует?
Он задумался. Женщины либо бросают, либо боятся бросить. Но тут ни то, ни другое. Может быть, всё дело, в его будущем? Может быть, любовь к женщине и его профессия вообще никоим образом не сочетаются? Но Санлеп осознанно выбрал именно эту профессию, а не какую-то другую, и не склонен был ничего менять.
И вдруг до него дошло. Нет никакой загадки в странном поведении Лаймы. По натуре своей она — актриса. Ей всегда скучно с кем-то одним, ей нужен зритель, его реакция. От этого во многом зависит и её поведение. А значит, диктует не она, а этот третий. Пусть даже виртуально. В общем, с такими, как она, ничего нельзя знать заранее и что-то предусмотреть.
Но можно ли полагаться на волю волн и плыть туда, куда они принесут, забывая об опасности? И нужно ли? Ведь до её сердца всё равно не добраться — она каждый раз оказывается за границей досягаемости.
И еще одна загадка: почему молодые особы, едва надев обручальное кольцо, превращаются в ведьм? Или нет никаких превращений — это заложено изначально? И отсюда ядовитое недовольство — всеми и всем. Нет, похоже, его любовь была непростительной ошибкой или даже самовнушением.
Но они все равно помирились, хотя счастье их было каким-то показным, декоративным, словно они пытались создать версию об идеальном браке, но сами в это не верили. Помирились до следующей размолвки. Сердце может прощать обиды и их забывать.

4
Первые недели суета тюремных будней проносилась мимо Санлепа. Он пребывал в коме. Лютая, нечеловеческая тоска овладела им. Свобода и Лайма были ему необходимы, как воздух.
А воздуха как раз и не хватало. Стояла ужасная жара, как в тропиках. Табачный дым, накаляясь, тяжелым паром распирал легкие. Пот заливал глаза. От стен несло густым жаром, как от печки. Отсыревшие спички зажигались через одну. Зэки старались меньше пить, меньше двигаться.
В камеру набили 119 человек. Сидеть не на чем, просто не хватало места. Люди стояли практически вплотную друг к другу по многу часов кряду. Простыни и матрацы были пропитаны потом и не высыхали. Любая царапина в течение нескольких часов превращалась в язву, не заживающую месяцами. Ноги отекали. Трудно было надеяться в этом аду остаться в живых. Мало кто и надеялся.
Но голь на выдумку хитра. По воскресеньям, когда жизнь в тюрьме замирала, устраивали банные дни.
К ним готовились долго. Чушкари до блеска драили дальняк, устраивали «плотину», чтобы вода из унитаза не попала в камеру. Грели воду, если было в чём греть.
Сам процесс приёма водных процедур продолжался недолго. Недолго и длилось блаженство после него. И снова многие впадали в отчаянье. Мозги в этом пекле, казалось, расплавились — малейшее умственное напряжение вызывало неприятие.
Угнетал идиотизм четырех стен. Из часа в час, изо дня в день в замкнутом помещении одни и те же лица, одни и те же переговоренные тысячи раз темы, одни и те же события. Вернее, отсутствие этих событий. Это воспринимается как пребывание в барокамере. Но на самом деле всё гораздо хуже. Бездеятельность, гиподинамия, абсолютная невозможность уединиться вызывают тяжелые стрессы, иногда даже шизофрению. Нереализованная энергия провоцирует многочисленные конфликты. Их в немалой степени поощряют и тюремщики. Разборки происходят между самими зэками, агрессия направлена туда, куда не надо.
Санлепа спасало только соблюдение канонических арестантских заповедей. Они почти как заповеди Христа: никогда не жалуйся, не обсуждай других, никогда не проси без крайней нужды и не ври самому себе.
Не врать самому себе — пожалуй, самое сложное, потому что это труднее всего заметить. И Санлеп поймал себя на мысли, что он раньше себе врал. И прежде всего — в отношении Лаймы. Её придуманный образ не совпадал с реальным.
Как тут ни вспомнить ещё одну зэковскую заповедь: попал в тюрьму — поменяй жену?! Наверное, это актуально. Ведь он надеялся, что Лайма поможет как-то выкрутиться — её отец преподавал в универе право и знал практически всех юристов Риги. Но прошло полгода, девять месяцев и больше, но она и пальцем не пошевелила. Что это, как не предательство? И кто платит ей за это комиссионные?
Трудно простить, но ещё труднее понять.
Больше всего за решёткой угнетает полное забвение. Суд над Санлепом был открытый, он искал Лайму среди присутствующих и не нашёл. Ни свидания, ни передачи. То, что стало с её мужем и что станет потом, видимо, было для неё каким-то малопонятным курьёзом. Ей не надо беспокоиться о компании — поклонники у женщины, чья красота безупречна, всегда найдутся.
Да, он любил, но любил не столько её, сколько то время, уже истлевшее. Печально, но факт: с него, кажется, хватит этой женщины на всю оставшуюся жизнь.
Странная мысль пронеслась в голове. Когда человек одинок, он сходит от этого с ума, но когда он с кем-то, то готов перегрызть ему горло. О том, что Лайме надо отомстить, он подумал, когда на зону пришло извещение о расторжении брака с гражданкой Балодис, оставившей себе девичью фамилию. Но потом Санлеп передумал. Зачем? Она всё равно не поймёт.
Любая месть направлена, как ни странно, всегда против самого себя. Каждое событие проистекает из другого, участники которого, как правило, — и тот, кому мстят, и тот, кто мстит. Ведь всё иногда происходит не по чьей-то злой воле, а потому, что это случается. Только мы себе в том не признаёмся. И, может быть, его злость по отношению к Лайме — это всего лишь ярость мужчины, которого бросили раньше, чем он успел бросить?
Потом, уже на «химии», Санлеп написал Лайме несколько писем, но она не ответила ни на одно. Молчанка была её излюбленным оружием: ничего не сказать, не отыскав нужных слов, и тем самым доконать, похоронить заживо, как и своё прошлое. Похоже, вся злоба преисподней не сравнится с ненавистью женщины, которую он в принципе нечем не обидел. Она презирает его за то, что Санлепа упекли за решётку. Хотя он в этом виноват только отчасти.
Лайма, конечно же, вскоре снова вышла замуж — в этом он ничуть не сомневался. Прилепилась к кому-то, как хищный грибной нарост или как рыба-прилипала. Санлеп не почувствовал мучительный прилив любви, потеряв её, но сердце тем не менее кровоточило. Лайма проскользнула мимо, оставив шлейф тревожных воспоминаний, хотя порой они казались сладкими.
Санлеп искал следы её прежней — более близкой, более понятной — и не находил. Всё рассыпалась песком, всё пропало, ушло, кануло в никуда. Скелет их отношений не вернётся в общий шкаф и не запрётся там на ключ потому, что этот шкаф перестал быть обшим. Женщина, чьи ласки заучены до автоматизма, не имеет за душой ничего, кроме звякающей выставки побрякушек, тщательно артикулированной речи и безукоризненно красивого тела. Это, как уже бывшие в употреблении штаны из магазина «Секонд-хенд». Хотя, если честно, признаваться в этом — всё равно, что утверждать, что жена тебе изменяла, спустя десяток лет после развода.
И Санлепу стало жаль его нового мужа, ибо эта женщина, для которой сдерживающих начал не существует, не знает сама, чего она хочет, а этот недостаток, увы, неисправим.

Заброшки
1
Вскоре бригаду Каргопольцева, которая стала бригадой Горбунова (Каргопольцев уволился, его сменил ветеран ПМК, которому до пенсии тоже оставалось всего ничего) снова бросили на лесоповал — расчищать ещё одну просеку для ЛЭП. И опять началась лафа. Слишком далеко было это от общаги и глушно: и возить «химиков» накладно, и посылать кого-то для их охраны — тоже. Ограничились тем, что они находятся под присмотром вольных. Да и некуда тут слинять — вековые сосны, мохнатые мхи, лишайники, да топкие болота, до ближайшей деревни, где живут одни старики, — десять километров. Да и живы ли они ещё — большой-большой вопросительный знак.
Но с самого начала что-то не заладилось. Не было сварной насадки для того, чтобы нанизать её на шест и толкать им деревья при валке. Сварочный аппарат, правда, имелся. Гриша Бобровский, у которого руки были в полной исправности, хотел эту насадку смастачить сам, но электроды промокли. Пришлось шлындать за ними на трелёвочнике, а эта гоньба по косогорам — «удовольствие» и долгоиграющее, и малоприятное.
Потом снова — неурядье: то и дело ломался пускач, с помощью которого заводятся бензопилы «Урал». Горбунов его всё-таки починил. Но это срывало график работ. Отставание было навёрстано только неделю спустя, но тут возникла новая проблема. Тракторист заболел, а вместо него прислали вчерашнего пэтэушника. Он до этого только на колесной сельхозтехнике катался. Его вернули в обратку, на трелёвочник сел сам Бобровский — он всегда был палочкой-выручалочкой.
Решилась и канитель с хавкой — так зэки называют питание. Джек Лондон, который изъявил желание сварить-постряпать для народа, сначала мараковал над ухой и кашей на открытом огне — сам себя костровым назначил. Потом даже печь сложили. И опять тут Гриша Бобровский расстарался, на все руки золотарь.
Рыбу удили сами. На клёв жаловаться не приходилось. Места дикие, необжитые, уловистые. Попадались и щука, и окунь, и плотва, и лещ, а иногда даже налим.
Кашевара освободили от других обязанностей. Он ни разу не опростоволосился — готовил не хуже столичных поваров. Всё съедалось подчистую — никаких отходов. Крупу, макароны, картошку и прочее, включая курево и спички, закупили оптом — сразу на три недели. Привезли на тракторе. Водку, посовещавшись с вольными, решили не покупать — так спокойнее. Возражал один Шмаровоз, но он остался в гордом меньшинстве.
Горбунов был большой молчун. Работой не нудил, никого не утеснял, поблажки тоже никому не давал, не борзел, как пустоболт Каргопольцев, который после мордосворота свалил легко и незаметно. Нельзя сказать, что «химики» жили с новым бригадиром душа в душу. Скорее — в режиме взаимопонимания.
Одна только беда была общей — гнус да мошка. Заедом ели, пока Аванесов не привёз два десятка накомарников — на каждого члена бригады и тракториста. Был ещё один накомарник — запасной. Пытались его напялить на приблудыша — пса Бульку с хвостом, похожим на кактус, но тот категорически возражал, особенно его хвост, хотя ему тоже доставалось от всяких кусачих. Хвостом их не переколошматить.
Едва рассвело, Горбунов, Санлеп и Валера Ларионов по кличке Ленин (как уже говорилось, он был лысый и немного смахивал на вождя пролетариата) пошли обследовать место, которое отводилось под вырубку. Шли вдоль речки, покрытой от ветра мелкой рябью. Вдалеке отрожились гребенистые холмы. Из воды торчала гряда острых, как акульи зубы, камней. И какая-то неожиданная тревога подкатила к сердцу. То ли всё дело было в жесткой, шелестящей осоке, то ли во влажной глубине окружавшего леса, его молчаливой хмурости. Стояла такая оглушительная тишина, что от неё, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.
И тут странный звук неожиданно пронёсся по лесу. Он был протяжен, низок и, казалось, выходил из-под земли. Стало жутко, холодный пот выступил на лбу.
— Что это? — одновременно вырвалось у Ленина и Санлепа.
— Выпь, — коротко ответил Горбунов, — Она всегда так голосит — как мороз по коже. Значит, болото близко.
Тропка, проложенная неизвестно кем, вдруг сузилась, стала путлять, наконец, вильнула куда-то вправо, деревья расступились, и все увидели посреди этой отвилины ровное, как стол, поле, окаймленное частоколом высохших карликовых берез. Слева перламутровой пуговицей поблескивало озеро. Густой колючий кустарник покрывал откос; между серых валунов росли елочки, похожие на детей, переболевших рахитом. А осиновый подрост был какой-то совсем квёлый и пролыселый.
— Что за хрень? — сказал Горбунов. — На карте озеро есть, а поля нет.
— И болота на карте нет, — заметил Ленин. — Оно что — приходящее и уходящее?
Справа, вдалеке, легкий сквозной березняк сомкнулся вокруг большой дегтярной лужи неправильной формы, напоминавшей огромную кляксу. Зудящие облака комаров висели над оголившимися куртинами осоки. Как из глубокого погреба, дохнуло сыростью, тяжёлым настоем гнилых водорослей и метаном.
— Вот оно, болото, — констатировал Санлеп. — То, которое на карте отсутствует. Тут два варианта: либо карта неправильная, либо само это место.
И добавил:
— Надо об этих нестыковках спросить в деревне. — Там наверняка знают.
— Вот и поинтересуйся. Только уже после окончания рабочего дня, — сказал Горбунов. — Освободить тебя не могу: каждый человек на счету. Да и кто тебя подменит на шкелеровке? Ты, вроде, уже наловчился.
Санлеп прикинул: идти по лесу до деревни минимум часа два с половиной, если не больше, назад — столько же. Успеть бы до темноты.
Но всё-таки пошёл. В компашку с ним напросился Ларя, а Булька и Шмаровоз. просто увязались. Шмаровоз — на предмет наличия самогона. А Булька — огненно-рыжая дворняга — из-за того, что привязалась к Ларе — тот кормил её, гладил и менял воду в алюминевой миске. Ни на шаг его не отпускала.
Шли молча. Булька подобрала что-то вроде кости, но тут же выронила свою находку — она была явно несъедобна. Увидев пестро раскрашенную сойку, стала её облаивать. «Наша зверюга а доску, — подумал Санлеп. — Сойку называют лесной ябедой, а стукачей зэки и их собаки не то, что не любят, — стараются истребить, как враждебное отродье. Увы, из этого старания получается пшик. Ряды доносителей, наоборот, множатся. Такова, к сожалению, человеческая порода».
Путь был нелёгким. Только когда после гнилых чащоб заросли поредели, в вырубках и перелесках идти стало легче. Иногда попадались скошенные луговые участки. Но буквально в двух шагах чмокало болото — трясина с осокой, аиром и камышом, с частыми окнами тухлой чёрной воды.
Деревня походила на безутешную вдову.
— Чем ты живешь-днюешь? — спросил её Санлеп.
Но она встретила «химиков» настороженной тишиной и покосившимися домами с окнами, забитыми досками крест-накрест. Её бросили уже, похоже, давно. Страх выползал из тёмных углов, из развалин, из накренившегося набок сарая, и чувство неочевидности происходящего охватило Санлепа и его спутников. Казалось, что они попали в какое-то иное измерение и наблюдают за собой со стороны.
Тишина колыхалась, как облако, над колокольней церкви с чудом уцелевшим колоколом, над одичавшими садами, над дорогой, заросшей колючей ежевикой и крапивой. Но некоторые дома были еще крепкими, кое-где даже сохранилась старинная мебель. В школе грудой валялись учебники, а на классной доске было написано мелом: «С новым учебным годом!».
Но тут повеяло необъяснимой жутью. Поднялся ветер, шебарша сухой травой, тихо звякнул колокол. Вспорхнула, прекратив своё воркотание, стая жирных, как куры в частном подворье, голубей.
— Лихоманка их забери! — пробормотал Шмаровоз. — Испугали эти каплуны. Пролетели, как гуси.
Голуби отвлекли внимание. Мелькнула и тотчас же скрылась чья-то бесплотная и бесшумная тень. Санлеп увидел отшельника, но только со спины. То ли на нём был рваный свитер, то ли он вообще был голый и покрыт коричневой шерстью. Житель Шушунов, запселый какой-то и не пожелавший заводить знакомств, убегал по направлению к лесу...
— Тут никто не живет и тут, — считал безлюдные избы Ларя.
Таковых набралось пока что одиннадцать. Но было их значительно больше.
Санлеп заглянул в окно одного из домов с охалупнем — коньком на крыше. На стенах — плесень. Осыпавшаяся штукатурка. Пол завален полуистлевшим хламом. Старые газеты, фотографии, рваные ботинки, большая глиняная корчага с проединой в серёдке, лохань, стиральная доска и прочая заваль. Кто на неё позарится?
— Эй, тут есть живые? — крикнул Санлеп.
Безучастное эхо повторило его слова и, словно застеснявшись, смолкло. Стало жутко. Но живые всё-таки были. Откуда-то из ниоткуда выползло замухрышистое существо, не поддающееся возрастной идентификации. Оно было закутано в безразмерный балахон, судя по всему, в армейскую плащ-палатку ещё довоенного образца. Из-под неё видны были только бухенвальдская тощесть, дремучая мерлушковая шапка и такие же дремучие брови.
— Мы тут вдвоём старикуем, в одиночку живём — сказала плащ-палатка, чмыхая своеручной короткой трубкой-носогрейкой, вырезанной, по-видимому, из ствола груши-дичка. — Меня Грибором зовут — Григорием Борисовичем. А старуха моя, Мария Васильевна, за водой подалась к речке. Сейчас покличу.
— Вдвоём живёте? — удивился Санлеп. — А кто третий? Мы только что видели ещё кого-то. Убегал так споро, как будто у него кое-где моторчик.
— Чушкарь какой-то в рыжем свитере, — уточнил Шмаровоз. — Может, скрысить что-то хотел?
— А, так это, наверное, волосатик, — совсем не удивился абориген Шушунов. — Больше нет никого около. Только эти снежные семейки иногда навещают.
— Волосатик? — переспросил Санлеп. — Кто это?
И Грибор рассказал такую фантастическую историю.
Однажды деревню Шушуны посетила какая-то научная экспедиция. Она искала снежного человека. Было это еще когда колхоз фонтанировал и вовсю кипела деревенская жизнь. И здесь якобы видели йети, похожих на неандертальцев, как их рисуют в школьных учебниках. На голове — копна светлых волос, тело покрыто красновато-бурой шерстью. Более того, лет за пять до того в этом районе пропали дети, которые пошли в лес по грибы. Искали их две недели, но они вернулись сами. Рассказывали, что всё это время гостили у «лесного дядюшки», который кормил их до отвала дарами леса. Сам он не показывался, просто оставлял собранные им лакомства.
А потом лесорубы нашли отпечаток гигантской не то лапы, не то ноги. На поиски этого чудища лесного, Орясины, как его прозвали деревенские, уже успевшего посеять панику в округе, прибыл даже спецотряд краеведов и охотников. Но он никого и ничего подозрительного не обнаружил, кроме старой медвежьей берлоги. Топтыгин не оставался здесь зимой минимум лет пять.
Члены другой, более поздней экспедиции, решили устроить масштабную засаду. Цель была одна — заснять на плёнку снежного человека. И вроде бы дело к тому шло. Ночь выдалась лунная. Ухала, как сова, мёртвая тишина. И вдруг нарисовалась какая-то тёмная фигура. Это был он, Орясина. Высокий, сутулый, весь поросший шерстью. Однако это существо, втянув носом воздух, звериным чутьём определило чьё-то постороннее присутствие. Оно, не торопясь, побрело по направлению к лесу...
Случайно ли то, что в этих местах поселились волосатики? Причём не одиночки какие-то, а добропорядочные семейные зверолюди. Такие не хулиганят.
— Воруют, правда, — пожаловался Грибор. — Что есть, то есть. Но в основном — съестное. У меня в сарае окорок висел — спёрли. Но я — с пониманием. Забота у них одна — детенышей накормить. А тут — тишина, никто уже не колхозит…
Грибор, как он выразился, сыстори был хорошо знаком с охотоведом Валерием Ивановичем Сергеевым.
— Он с лесом на «ты» был, понимал его, как никто. И волосатики его уважали, стрель их в пятку. Однажды встретил его в лесу. Пошли вместе — там тропинка одна. И вдруг— на тебе. Как варом обдало. Я не испугался — просто остолбенел. Кусты наспроть раздвигаются, и бегут нам наперекосяк два пацанёнка двухметрового роста. Длинной шерстью еще обрасти не успели. Играют, видите ли, в догоняшки. Ну, мы и остановились. Они тоже. Смотрят на нас вприщурку своими гляделками. Глазки маленькие, любопытные. Однако-ть из ельника высовывается огромная волосатая лапища. Сграбастала одного из снежных мальчишек — они и исчезли. Я даже и не понял толком: во сне всё это было или наяву.
Уже после неожиданной смерти Сергеева — браконьеры грохнули — Грибор обнаружил неподалеку от ушедшей в небытие деревни Мокруша следы двух взрослых волосатиков и двух их тоже не безволосых детенышей.
— Отмахал за ними километров семь по чащобам. Всё хотелось поглядеть, как они живут. Хоть одним бы глазком. Но не довелось. Неожиданно дождь наладился. А я шёл по следам — они и расплылись.
— А волосатики, что с ними было? — спросил Санлеп.
— Куда упропастились, так и не понял. Ходил туда-сюда — нет их, как в воду канули.
— Так и не встречались больше?
— Как же! Было дело. Рано утром это случилось — только рассвет забрезжил. Иду — я на тетёрок тогда охотился — и тут как слепень куснул. Гляжу — сидит волосатик на корточках, какие-то корешки выкапывает. Глыбистый весь из себя. Громила под три метра, наверное, ничуть не меньше. А может, и длиньше даже. Меня он не заметил — куда там! Человек для него — козявка, стоит ли на всякую мелкоту, которая перед глазами мельтешит, внимание тратить? Встал, потянулся. И — шнырь в лес, только его и видели. Вот такие кренделя.
Рассказ Грибора не воспринимался, как придумка. Неправдоподобность какого-то одного явления теснейшим образом переплетается с правдоподобностью.

2
Запах в этом старом домишке был просто обалденный. Повсюду сушились подвешенные к потолку пучки трав, источающие какой-то особый аромат.
— Сидайте, ежели хотение есть, — закуряйте, — сказал Грибор, выдвигая широкую лавку, стоящую у стены. Сам он смолил свою носогрейку.
Марья Васильевна разливала чай в чашки. На столе — всякие съедобы и заедки домашние. А потолок протекает — крышу латать надо, да некому, Грибор уже не латальщик. Еле ходит — ветром сносит. Электричества тоже нет — на столе лампа керосиновая.
— Грибки попробуйте. Вот рыжики, вот маслята, вот грузди. Вот клюковка исподснежная. А вот варенье, — потчевала хозяйка, — землянику сама собирала. А вот сыр козий. Коза у нас, Люська. Совсем, как родная. Без неё бы плохо пришлось.
— А вот чего покрепче нет, не обессудьте, — извинился Грибор. — Раньше, чего греха таить, бражничал и подолгу. Теперь же водка дорогая, а за сахаром ходить больно далеко. Дело мешкотное. От нашей заброшки до сельпо — почти, как до Луны. Раньше сюда автолавки наведывались, а сейчас кто к двум старикам пожалует? Мы ведь такие никакие, нигде не числимся. Машиноезжих людей эти края совсем не прельщают. Даже особа с косой стороной обходит. Видно, знает, что у нас денег нехватка. Гробовых ещё не скопили.
Санлеп наблюдал за реакцией Шмаровоза. Он сильно переживал — надежда его разжиться первачом рухнула, как гнилая постройка от тяжести снега. Но и он вник в ситуацию. Сказал в подпев:
— Дед, не переживай. Чаем ещё никто не подавился.
— Это точно, — подхватил Ларя. — Он у вас особенный какой-то.
Марья Васильевна даже раскраснелась от этой похвалы.
— В таком сборе много всего, — сказала она. — Тут и мята с душицей, и донник с тысячелистником, и листья черники… Сейчас, когда людей не стало, собирай, что хошь, всего много.
— Мы вообще на подножный корм перешли, — сказал Грибор. — Вот салат этот, к примеру. Тут и лопухи, и гусиный лук, и подсвирник... Посолил, сдобрил растительным маслом. — за милую душу идёт.
«Химики» попробовали — действительно вкусно.
— Это еще не всё, — добавила хозяйка. — Мы и мальву молодую в пищу употребляем. Гусиный лук в порошок мелим, в тесто подмешиваем. Испечешь пироги — два месяца не черствеют. Оладьи из травы чистеца пышные бывают, воздушные. Прямо во рту тают. Желуди поджарю, в кофемолке проверну, добавлю такого же порошка земляной груши, топинамбура иначе, — кофе не хуже бразильского. Клубни лесной лилии, саранки, — та же картошка. Как, впрочем, и клубни стреколиста. А взять папоротники...
Марья Васильевна увлеклась. Гости из приличия её не перебивали.
— В пищу можно употреблять три вида папоротников: орляк, многоножку и древовидный. Только нужно выбирать молодые, ещё не завившиеся побеги, по вкусу напоминающие спаржу.
Дальше ни Санлеп, ни его спутники уже не воспринимали рухнувшую на них информацию о том, что практически все корневища съедобны, что их едят сырыми, вареными, печеными и жареными. Из них делают муку, варят кашу. Это рогоз, камыш, водяная лилия, лопух, сусак...
Возникла некоторая пауза. Марья Васильевна принесла что-то непонятное, похожее на пергамент. Кулинарный ликбез продолжался. «Эх, не догадались взять с собой Джека Лондона! — подумал Санлеп. — Ему это было бы полезно».
А хозяйка говорила о коре деревьев:
— Я предпочитаю только подкорковый зеленый или белый слой березы, ольхи, ивы, тополя, дуба. Весной особенно питателен внутренний слой коры хвойных деревьев, прежде всего, сосен. Кора деревьев безвредна, однако обладает небольшим слабительным действием. Предварительно перед употреблением её надо измельчить, промыть в нескольких водах, после первого вскипания воду слить и затем варить, как кашу...
Дальше продолжать не стоит, дабы не вводить в соблазн всегда голодных «химиков». Съедят ведь всё, что растёт, ничего не останется.
Разговор плавно перешёл на другую тему. Санлеп перевёл стрелки на заброшки. И выяснилось: утверждать, что в заброшенных деревнях никто не живёт, — значит погрешить перед истиной. Живут. И не только бомжи. Не только уркаганы, которые от стражей порядка тихарятся. Квартируют здесь и брошенные собаки, которые сбиваются в стаи. Хозяева поумирали, а лес кормит.
Но хвойных деревьев в округе уже не так много. Осталась лишь низкотоварная древесина. И власти спохватились поздно. Лесорубы ушли в другие края. Безработное сельское население и нищие пенсионеры перебивались в основном только дарами природы, благо, грибы и ягоды не перевелись.
— Недавно одного такого безработного по прозвищу Леший Бог прибрал, убили, — сказала Марья Васильевна. — Он сладил себе в лесу избушку, кормился охотой и собирательством. И не знобило его ничуть от одиночества. Никого не трогал, не воровал. Но однажды за ним пришли, хотели арестовать как тунеядца. И милиционеры его застрелили. Якобы Леший сам открыл огонь по стражам порядка. Уголовное дело не возбуждали, действия сыскарей признали правомерными. И кто в этом виноват, если Леший не виноват?
— Эх, была правда когда-то, да извелась вся, — сказал Грибор.
Да, ситуация не только тревожная — кричащая. Колхозы и совхозы приказали долго жить. И появились такие идеологи, которые утверждают, что никакого смысла в контроле над землей, на которой люди не живут, нет. Забыть это надо, стряхнуть с себя, как гипнотический сон. А земля… Да Бог с ней, в нашем государстве чего-чего, а земли — как блох у бродячей псины.
Но что происходит в заброшенных деревнях? Прежде всего, идёт натуральное разграбление. Дома разбираются; то, что ещё годится для строительства, вывозится, продаётся. Хлынули в покинутые деревни, и наркоманы. Там появляются плантации конопли. Представляют интерес «неподконтрольные» деревни и для чёрных копателей. На внедорожниках, водными маршрутами они добираются до населённых пунктов, которые перестали быть населёнными, и ведут раскопки там, где, по их мнению, спрятаны сокровища. Находят они что либо или нет, неизвестно, так как никакого контроля за упразднёнными сельскими поселениями попросту нет.
— А что можно сказать по поводу «лысого темя» — поля рядом с озером? — спросил Санлнеп.
— Оно то обозначится, то норовит упороть куда-то. Всё тут вперевёрт. И каждый его выныр — какая-нибудь недосказка. То барсука найдут, который там окочурился, то лису, то даже лося.
— Неужели медведь задрал?
— Нет, это не косолапый. Мишки на сохатых нападают редко. Остерегаются. Это они, забыл только, как их называют…
— Инопланетяне? — подсказал Санлеп.
— А кто еще? – вопросом на вопрос ответил Грибор.
— Но у нас и другие «чудеса» случаются, — сказал Грибор. — Натуральные.
И такие стал моты разматывать – только слушай.
По его словам, чудеса в натуре начались в 1890 году, когда здесь то ли приземлился метеорит, то ли потерпел аварию корабль пришельцев. Примерно полвека спустя сосед Грибора, Митрич, решил срубить новую баньку. И наткнулся нежданно-негаданно на какое-то захоронение. А скелеты-то очень и очень странные. Все, как на подбор, карлики.
Однажды Грибор с супругой шли берегом озера. Все вокруг, как обычно: заросли ивняка, бахромятся кусты, плакучие березы у самой воды, безлюдье. И вдруг — мурашки по коже: из глубины выпучивается какая-то ерундовина, какую словами и не опишешь. Что-то вроде цистерны с рогами. И очень те рога смахивали на перископ.
— «Цистерна» под водой соединялась ещё с чем-то, — пояснила Марья Васильевна. — И эта выпучина вдруг забулькала, запенилась, и «цистерна» шныристо нырнула и больше не вынырнула.
— Так потаймя и по сей день там, — добавил Грибор.
— Прямо Лох-Несс какой-то, — прокомментировал это Санлеп.
— А ты дальше слушай, — сказал Грибор. — Дальше — ещё загвоздистее.
— Только узоров не разводи и без вывертышей, говори, как есть, — попросила его супруга.
«Всё, как, есть» было по-настоящему сплошной крутизной. В конце позапрошлого века деревня встрепенулась среди ночи от страшного гула. Потом что-то тяжелое бухнуло в землю —.как будто огромную сваю забили. А наутро перепуганные сельчане увидели рядом с взбаламученным озером глубокую воронку.
В яме шевелилась какая-то бесформенная масса, напоминавшая замёрзшее тесто, что-то оттаивало, пенилось, пузырилось, постреливало. По совету священника воронку пытались засыпать, но безуспешно — очень уж она была большая. Кончилось всё тем, что батюшка отслужил молебен, после чего в яму с «замерзью» набросали негашеную известь, а затем — шлак. И вскоре таинственная возня прекратилась.
Позже на месте воронки образовался пруд. Но он тоже странный. Вода — с краснинкой. И несло от него за версту каким-то сероводородом. В пруду не купались. Мальчишки пробовали — их даже на мелководье хватали судороги. И сыпь по телу пошла. Попытки измерить глубину пруда почему-то каждый раз заканчивались плачевно.
— Леска с грузилом обязательно за что-нибудь цеплялась и обрывалась, когда её начинали волокма тянуть впопятку, — сказал Грибор.
В начале 60-х годов прошлого века вездесущие пацаны показали местному кузнецу Проньке кусок какого-то необычного металла, который они нашли в лесу. Кузнец положил его на наковальню и со всей мочи шарахнул по нему тяжелым молотом. И — ничего: ни малейшей вмятины, ни самой микроскопической царапины.
Бросили находку в кузнечный горн, где всё гормя горит, так тот металл от огня отслонился. И не то, что раскалился, — даже не нагрелся.
Кузнец оставил его у себя, а вечером унёс домой. А через некоторое время семью замучили ночные кошмары. И продолжалось это дл тех пор, пока лесной сюрприз не выбросили в озеро.
Однажды тому же самому кузнецу, который по своему недоразумению, вероятно, уничтожил важное свидетельство аварии НЛО, вездесущие мальчишки притащили на экспертизу что-то вроде бомбы. Кузнец повертел ее, покрутил, но бомбой не признал. Это был отпилыш от чего-то большого, цилиндр, выполненный в двух уровнях и напоминавший матрёшку. Во внешнем цилиндре имелось несколько отверстий, расположенных строго симметрично.
Находку отвезли в Усолье. А куда эта железная матрешка девалась потом, Грибор так и не выяснил.
— А что можно сказать по поводу «лысого темя» — поля рядом с озером? — спросил Санлнеп.
— Тоже никто не в курсах. Оно то обозначится, то норовит упороть куда-то. Всё тут вперевёрт. И каждый его выныр — какая-нибудь недосказка. То барсука найдут, который там окочурился, то лису, то даже лося.
— Неужели медведь задрал?
— Нет, это не косолапый. Мишки на сохатых нападают редко. Остерегаются. Это они, забыл только, как их называют…
— Инопланетяне? — подсказал Санлеп..
— А кто еще? – вопросом на вопрос ответил Грибор.

На обратном пути «химики» «лысого темечка» вообще не увидели. А ведь шли мимо. Утром это был правильной формы «стадион», только без трибун, который окружал сухостой. Он и теперь присутствовал, а «стадион» канул куда-то. Вместо него рос невысокий, путаный кустарник — измельчавший на торфах зеленчак.
Нет, тут надо обязательно побывать уфологам! Зона-то аномальная. Под стать «химии», у которой таких аномалий не огрести.

4
Когда Санлеп рассказывал о заброшенной деревне, неожиданно заметил, что на глаза Джека Лондона навернулись слезы. Он снял очки и вытер их полотенцем, встал и ушёл туда, где его никто не увидит.
Потом он раскололся.
— Понимаешь, Санлеп, я ведь тоже — колхозный мальчик. Жил в такой же деревне, всё это мне — как серпом по кое-чему. Работать негде, отец в могиле — от перепоя помер, мать одна, а у меня ещё два брата младших. Вот я и двинул в Березники, на содовый завод. И навалился город своим многолюдством, всей своей тяжестью свинцовой. Платили не ахти, но я часть зарплаты отсылал матери. Пока не женился сдуру. А супруга попалась жадная. Каждую копейку считала, всё ей неймется дачу завести, всё невпроглот. И жизнь вперекувыр пошла — я полгода матери не помогал. совсем. Корю теперь себя за то, что терпячий такой, вопрос ребром не поставил. Когда спохватился, было уже поздно — у матери рак в последней стадии. В крюк свело, согнуло. Сгорела, как свечка. Приехал хоронить — деревню не узнал. вскарабкался по-рачьи по глинистому склону на обвершье холма — заколоченные наглухо дома, заросшие палисадники, заброшенные огороды. Исчезли, поразъехались люди, увезли детей… Всё другим стало. Сколько добра сгибло!
Джек Лондон стоял тогда, как одинокий фонарный столб, окружённый тишиной.
— Но есть тишина спящей деревни и есть тишина деревни вымершей, и эта тишина меня урыла. Сказал жене, что она лярва, что от её воркования насчёт дач и других благ мне тошно. И сделал ручкой. Переселился в общагу, а там запил внемую. Да так круто, что мало чего соображал. С работы уволили за прогулы. А потом и посадили как труболёта. То есть, как тунеядца.
Он закурил какую-то совсем дешевую и вонючиую сигарету вроде «Памира» и продолжил:
— Дали немного — всего два года. Вышел. А какая радость вспохват жить, если ни кола, ни двора, если мёрзнуть, как псу, под чужими окошками? Снова за старое. Выпью — отходняк, вроде. А не выпью — совесть гложет: сам ведь мать в гроб уложил. Ещё раз в свою деревню наведался, где дом родительский. Приехал туда, куда приезжать не надо. Полынь да бурьян, да забвенье. Даже кресты на кладбище под снегами легли. А в огородах всё самодуром прёт. Падалица гниёт в садах. И никому до этого дела нет.
Санлеп протёр запотевшие очки. Убил кровопийцу на шее — про накомарник он совсем забыл. И продолжил свой монолог:
— Советовали раньше: продай старое своё жильё на слом, пока не поздно. Как же! Сам виноват: всё медлил. Теперь вот и дома нет — по бревнышку растащили. Одна только печка сиротливо стоит, да постиранная дождями забытая рубашка на веревке отчаянно рукавами машет. Будто хочет ухватить то, что давно исчезло.
— Так, выходит, тебя после этого снова загрузили? — спросил Санлеп.
— Теперь за алименты. За то, что не платил. Но, похоже, не обсобачился я от такой нарезки. Увёртистый, выжил. Судьбу не улещиваю.
— Статья-то вшивая. И не с такой выживают.
— Да, всего год срок. Но иск солидный. Обязательно надо трудоустраиваться, а у меня звонок через три недели.
— Ну и устройся. Хотя бы дворником. Дворникам жильё дают. Хоть крыша будет.
— Нет, на эту нищенскую зарплату, которую к тому же ополовинят, жить слишком тухло, опять сорвусь. Лучше здесь, в бригаде останусь на сверхсрочную.
Санлеп думал, что на этом разговор закончен. Но Джек Лондон хотел поделиться наболевшим.
— Знаешь, — сказал он, — я ведь не оторвяга какой, сам видишь, но мне часто снится один и тот же сон. Будто бы над моей брошенной деревней орут вороны, как оглашенные, а я иду пьяный и думаю, кого лобанить. Первого, кто попадётся? Нет, не его. А то мурло, которое жирует на наших хлебах. И многих надо лобанить. Так ведь?

«Заочница»
1
В середине сентября закружились, как пропеллеры, жёлтяки, заморосило. Дождевые капли дымились в лужах, улицы устилали листья. Ранняя северная осень смотрела на мир пустыми глазами.
Бригаду Горбунова опять кинули на калийный — просека была готова. И опять — непрерывное бетонирование. Уже других фундаментов.
Однажды случилось так, что автобус, который возил «химиков», сломался, едва только взяв курс на общагу. Вернулись по жидкой грязи обратно на стройку, ночь провели в бытовке — там обогреватель был. А иначе нашли бы утром хладные трупы. Впрочем, списали бы на массовый суицид.
В середине рабочего дня на стройку явился Сарычев.
— Я по твою душу, Рябинин, — сказал он. — Объясни, что у тебя с твоей Заочницей.
Санлеп насторожился. Он шёл все время по краю беды, по острию ножа. Балансировал на этом лезвии, словно канатоходец, но у него не было страховочного пояса, и он, кажется, сорвался. Однако не разбился. Нашёлся, как и что ответить:
— Ничего у нас с ней нет. Разбег по обоюдному согласию. Поняли, что друг другу не подходим. И не общаемся с апреля. А вообще я не нарушал никаких обещаний, потому что их не давал.
— А у меня другая информация. Она ждёт от тебя ребенка. Ему уже больше четырех месяцев. Настаивает на заключении брака. Если нет — напишет заявление, что ты её изнасиловал. Ну и заварил ты кашу, Рябинин! Такую бучу поднял, глаза бы мои не видели.
Безумие чистой воды, бред сумасшедшего! Санлеп был, что называется, убит наповал. Как будто под микитки ножом пырнули. Оказывается, можно набить шишку и на уже имеющейся. Так и присобачат вину без вины. Экую подлянку сыграла с ним эта мымра!
Он чувствовал себя белорыбицей, идущей на нерест, когда она встречается с плотиной и бьётся о бетонную стену, в поисках выхода. Это ему не могло присниться даже в самых кошмарных снах. Заочница так и норовит ремень на шее засупонить, доказать, что Санлеп замешан во всём, в чём может быть только замешан.
— Откуда эта инфа? — спросил он, уже догадываясь, откуда. Расколоколила, значит, мадам про их отношения. Наплела с три короба. И ведь не стыдно ничуть.
— Твоя Заочница прислала письмо начальнику комендатуры.
— А я почём знаю, что это — мой ребёнок? — вспылил Санлеп. — Может быть, она от кого-то другого его нагуляла, а на меня хочет свой грех повесить? И потом у неё нет свидетелей, что мы общались.
— Свидетели как раз и есть. Горничная в гостинице «Уралкалия», дежурная по этажу… Они тебя наверняка опознают, хотя номер был оформлен на кого-то другого. Криминал, однако. На зону хочешь вернуться?
И это он знает! Видимо, снова желает слупить денег, коль представился такой удобный случай. Всё ему мало. Но у Санлепа есть в запасе ещё один козырь. И он его выложил:
— Если что, я потребую генетической экспертизы. И тут выяснится, кто прав, чей это спиногрыз…
— Слушай, не надо ля-ля! — оборвал его отрядник. — Ответь прямо и честно: ты с ней спал?
— Спал. Но только один раз. Полтора года до этого женщин не видел. С голодняка напал. После отсидки даже в крольчиху был готов влюбиться. В марте-апреле и у котов башню клинит.
— С этого и нужно было начинать. Накобелил, теперь не отвертишься. Выбор такой: или свидетельство о браке, или зона. Причем с новой раскруткой по 117-й статье. Ты должен знать: от трех до семи лет. Да и статья эта, сам понимаешь, коварная. Пораскинь мозгами: что ты будешь делать на зоне. На насесте сидеть? А брак твоя ненагрыза, между прочим, предлагает оформить заочно — в некоторых случаях это допускается.
— Хорошо, я подумаю.
Думай сейчас. Шесть секунд. Я ведь приехал за тем, чтобы тебя арестовать.
Но Санлеп не хотел на зону с новой раскруткой. Наверное, лучше всё-таки жениться. А там — будем посмотреть. Ерунда, конечно же, перетерпит он это, как простуду или как зубную боль. Хотя, как говорила мать (она умерла от пневмонии, когда Санглеп чалился на общаке), если в этом деле торопиться, потом всю жизнь жалеть будешь. Насчет всей жизни — тут не совсем точно. Развестись никогда не поздно. У него и так — ни родины и ни флага. И ничего — живой, между прочим. И расклад не слишком кислый.
— Я уже подумал, — сказал он ровно через шесть секунд. — Выбираю брак, пусть даже подневольный, едва ли не подрасстрельный. Во всяком случае, это — крыша, а то я голову сломал — не знал, куда кинуть кости после звонка, где прислониться. Раньше будущее виделось в какой-то перевернутый бинокль. А теперь вроде всё проясняется. Жена, так жена. Что за разница, какая она по счёту? А если приму ислам, это вообще никого не волнует. У мусульман — многоженство. И никто их не осуждает.
— Это — окончательное твоё решение? — спросил Сарычев. — Если да, то есть один нюанс…
— Сколько?
И отрядник назвал такую цифру, от которой Санлепа замутило, как от тухлятины. Вот это и называется предел нахальства. Придётся садится за карты — другого выхода нет. Но уповать только на них как на панацею от всех бед, не стоит. Повезло раз, вдругаря фортуна может и не улыбнуться.
Но она солнечно улыбнулась, хотя снова жизнь закружила, как осенний промозглый ветер высохшую за лето до звонкости пергаментную листву. И пусть деньги уходили на телефонные переговоры с будущей нежданной-негаданной женой, это Санлнпа не слишком волновало. Как и время, которое тратилось на походы в ЗАГС, на выбивание разных справок.
Карточные выигрыши были редкими и мизерными. Искомая цифра, озвученная Сарычевым, никак не прорисовывалась.
И тут до Санлепа дошло: параметры жизни во многом определяют случайности. Закономерность — это такая же случайность, как и остальные. А в силу этого, почему бы за мечту о замужестве не заплатить самой Ирине? Она хвасталась, что её отец занимает какой-то видный пост — он чуть не главный энергетик города Горького, живёт в достатке.
Санлеп донёс эту мысль до Заочницы. Обрисовал ситуацию, сказал, что если денег не будет, то он загремит на зону ещё до оформления брака. И всё накроется большим медным тазом.
Это Ирину испугало, поскольку не входило в её долгоиграющие планы. И через несколько дней почтовый перевод пришёл. Правда, это была всего лишь половина той суммы, о которой договаривались. Но и карты тоже в окончаловке не подвели.

2
На зоне становится понятно: время растяжимо. Здесь оно иногда вообще останавливается, потому что дни больны неизлечимой болезнью: они безлики. Это — как пациенты у онколога: трудно определить и пол, и возраст.
Но почему девушки и женщины не пасуют перед такой хренотенью? Почему они слетаются на зоны, как пчёлы на цветущий клевер?
Загадка.
Есть зэки, которые живут тем, что постоянно находят новых подруг, выманивают у них деньги, вещи, напуская на себя густой сиреневый туман. Мол, мы так загадочны, так глубоко законспирированы, что совершенно непонятно, как к нам можно подступиться. Но это — всего лишь уловка. В расчёте на то, что заинтригованные «заочницы» к ним, не взирая ни на что, приедут. И едут ведь. Их даже удаётся уговорить на длительные свидания. Официально такие свиданки разрешаются только с женой или близкими родственниками. Но существуют и способы это ограничение обойти, и их достаточно много.
Немало невест вполне приличных. Вот, к примеру, Оля Федюкова из юридической академии выбрала женихом 32-летнего уголовника, у которого три судимости. Она намерена ждать его ещё два года. На вопрос, что привлекает в её избраннике, ответила так:
— А он настоящий мужик. Без комплексов. Таких сейчас на воле днём с огнём не найти.
Находят невест, прежде всего, те, у кого «зелень» и нынче. Баксы решают многие проблемы. У Санлепа денег не имелось. Вплоть до «химии», когда завелась копейка. И он рискнул.
Санлеп вспоминал апрельские дни, когда он повстречался с Заочницей. Разве он думал о том, что всё сложится именно так? Кто, какой куратор наставлял Ирину? Вряд ли бы она сама так поразительно точно всё просчитала.
Из Березников он послал объявление в вечернюю газету «Ригас балсс» («Голос Риги»). Это была тогда единственная в СССР газета, где публиковали брачные объявления. Санлеп характеризовал себя стерильно хорошим, белым и безукоризненно пушистым.
Ему пришло столько писем из разных концов России, что они не уместились в большой чемодан — он был бесхозным. Присылали их отовсюду. У многих кандидаток в невесты были квартиры, дачи, авто. Написала Санлепу даже артистка драмтеатра. Вкладывали фотографии.
Он почему-то выбрал горьковчанку. Что повлияло на это, неизвестно. Сложилось так, как сложилось.
Санлеп писал ей чуть ли не каждый день. Переписка продолжалась примерно недели две. Пока Ирина не получила такое послание:
«Мы с тобой, похоже, два представителя других эпох, реликтовые люди. Вероятно, мы родились слишком поздно, а может быть, чересчур рано. Но я рад, что мы отыскали друг друга в этой неразберихе и суете, в этой сумасшедшей гонке без финиша. Нам надо встретиться, чтобы оттаяли наши окоченевшие души, чтобы распустились они, словно бутоны пионов...».
Это письмо решило всё. Душа действительно оттаивала, когда Ирина читала такие строки. Появилась цель — зажить счастливо.
Ирина поехала в Березники, забыв про всё на свете. Не давали административный отпуск — пригрозила уволиться. Отговаривали родители, дескать, оставь кудрявые романтические порывы — сказала, что не хочет слушать дурацких мещанских советов, а если её не пустят, — выбросится из окна. Удержать её было невозможно. Её напору трудно было противостоять. Её отчаянная решимость могла бы, наверное, растопить льды Арктики, и в этом они были похожи с Лаймой. Но только в этом.
Ирина прилетела на самолете. Санлеп встречал её в аэропорту, хотя появляться там «химикам» было запрещено. Он пританцовывал на морозе, ожидая, когда приземлится ветхозаветный Ан-2 — рейс из-за метели задерживался. Апрель был далеко не весенним месяцем.
Но вот, наконец, «Аннушка» села. Выходят пассажиры, а Заочницы нет. Но одна дама в малиновом пальто и при очках проследовала в буфет, то и дело озираясь.
— Вы Ирина? — спросил Санлеп, хотя мог бы и не спрашивать. До него дошло, что он попал, как кур в ощип. Ирина была совсем не такой, как на фотографии. Снимок, который она прислала, был десятилетней давности.
Санлеп привёл её в гостиницу — не ночевать же Заочнице на улице в 25-градусный мороз. Сам, дурак, пригласил. А в гостинице взыграло ретивое.

3
Утром худшие предположения подтвердились. Ирина не обладала даром располагать к себе людей. Да и как их можно очаровать, приручить, если всё время молчишь? Она походила на глухонемую, потому что у неё никогда не было подруг и времени, чтобы их найти. В этом они тоже были похожи с Лаймой, но побудительные причины всё же были иными. Ирина подруг боялась, поскольку думала об их превосходстве, а Лайма — ненавидела, потому что считала себя гораздо выше во всех отношениях.
Заочница ждала сочувствия. Она была уверена: её приезд будет воспринят как благотворительный акт, и всё практически уже решено. Но Санлеп думал иначе. Он глядел на неё: острое беличье лицо, близорукие глаза, какая-то голенастая… Как он мог вчера обнимать её? Ведь это всё равно, что миловаться с манекеном.
Когда зашла речь о подмене фотографии, она сказала в своё оправдание:
— Минутную ложь не стоит возводить в повседневное правило.
Но в этом, на первый взгляд, отсутствии притворства таилось свое притворство
Санлеп возразил:
— Женщины врут всегда, но зачастую — невзначай, без умысла. А ты врала систематически, отчаянно, взахлёб и беспричинно. И прежде всего — себе. Тебе нравится жить с иллюзией, что всё будет хорошо, потому что эта иллюзия придаёт уверенность.
— Нет, — не согласилась Ирина.
Но её «нет» больше походило на «да». И он продолжил:
— Мой образ ты слепила из вымыслов, порхая от одного самообмана к другому. Ты думала, что прибрать меня к рукам ничего не стоит. Но ты просчиталась: из тебя не вышло охотницы с безжалостной хваткой. А я — отнюдь не безобидная мышь-полёвка.
Когда Санлеп это сказал, у неё был такой вид, словно она разжевала лимон. Весь не очень искусный макияж слетел с её лица, и Ирина стала походить на озлобленного хорька, в любую минуту готового броситься на врага — кем бы он ни был, пусть даже министром внутренних дел. Но даже фельдфебель прусской армии, даже ребёнок в силах понять, что они иногда ошибаются. Ирина не понимала. Не понимала, почему не могут по достоинству оценить её душевный порыв. Она ошибалась и раньше, но никогда ошибка так дорого ей не обходилась.
— Ты — чудовище, — провибрировала она. Так оса гудит, увязнув в вазочке с вареньем.
— Нет, я просто выгляжу неважно, когда ты рядом, — ответил Санлеп.
Эти слова ещё больше разозлили Ирину.
— И это — вместо того, чтобы сказать мне спасибо за то, что я выдёргиваю тебя из стойла?
— Никто тебя не неволил. Я в этом совсем не нуждаюсь.
Беспокойство нарастало, как нависающая над альпинистами снежная лавина. И Санлеп, и Заочница понимали, что лучше не смотреть в глаза друг другу, не произносить несовместимые слова.
Чувствуя своё бессилие изменить ситуацию, она запустила в Санлепа книжкой, которую держала в руках. В любой другой момент эта книжка пролетела бы мимо, но тут она, словно слепая стрела судьбы, попала точно в цель. А всё потому, что они были друг другу до фонаря, их разделяла отчужденность, даже нечто большее — враждебность. И Санлеп уразумел: если он останется здесь ещё хоть бы на пять минут, то у него непременно возникнет желание её задушить. Он отсчитал деньги на билет до Горького, положил их на стол и ушёл, осторожно притворив за собой дверь. Правда, сказал напоследок, не смог сдержаться:
— Для тебя я на всё готов. Даже проститься.
Смешной, и в тоже время страшный кукольный фарс. Это было непроходимо тупо. Какая-то жалкая пародия на отношения между мужчиной и женщиной. И кто в этом виноват больше?
Санлеп не любил вспоминать об этом, а если вспоминал, думал о том, что счастье — это, наверное, полное одиночество? Неужели любить — это в жизни не самое главное?
Да, счастье, как ветер, приходит и исчезает. Исчезает и надолго, и навсегда. Если Бог хочет лишить человека разума, он напускает на него женщину. Почему Ирина спустя почти полгода решила всё-таки реализовать свою первоначальную задумку — вкогтиться в него, как рысь, намертво? Почему она хочет удержать его возле себя, пристегнуть к своей жизни на все пуговицы, когда он сам того не желает? И она идёт к цели, как баллистическая ракета дальнего действия. Санлеп же вынужден играть роль, которую выбрал для него режиссер по имени случай.
Так думалось, когда он готовился ко сну. Но есть ли смысл задавать вопросы, если на них все равно нет ответа? Ирина стала другой — совсем не такой, что раньше. Она как будто повзрослела, набравшись ещё большего нахальства. Она превратилась в жестокую безжалостную хищницу, пораженную неизлечимым недугом — ненавистью ко всем мужчинам. Но она намеревалась отомстить сначала Санлепу. Жизнь с Ириной покажется ему адом. И он не сможет освободиться от этого ярма еще три года, пока судимость не будет погашена. Это месть с дальним прицелом, тонкий расчёт.

4
Их зарегистрировали заочно. Они не переписывались, но Санлеп был в курсе того, что Заочница уйдет в декретный отпуск в октябре, а рожать будет перед Новым годом, что беременность протекает с некоторыми осложнениями.
Судя по всему, ребёнок был именно его, если судить по срокам. Но тут, разумеется, могли быть и варианты, но Санлеп их не рассматривал. Он иногда звонил, но слышимость почти всегда оставляла желать лучшего. Голос Ирины плескался в мембране телефонной трубки, как в каком-то хитроумном сосуде, и доносился откуда-то издалека, как эхо. И если он о чём-то спрашивал, по тому, как она отвечала, следовало понимать, что не нужно задавать дополнительных вопросов.
Самое странное заключалось в том, что он уже не ненавидел её патологически, он на время смирился с её заскоками, воспринимал всё, как неизбежность. Она, в сущности, не сделала ничего плохого, не обнаруживала вражды, Наоборот, заботилась о его будущем. Может быть, Ирина отыскала в нём то, что он сам о себе не знал?
Она не просила его чем-то помочь. Он и не знал, что в его силах. Присылать хилые денежные переводы? Писать письма, переполненные благодарностью за её благотворительность? Нет, он не созрел для того, чтобы на это решиться. Точные слова не приходили на ум — их заслонили слова скучные, старые, гладкие, как обкатанные валуны. Как бы заглянуть в конец задачника, чтобы узнать ответ?
Но теперь Ирина — его жена, и это в корне меняло дело. Надо как-то адаптироваться к новой ситуации, в которой он не по своей воле оказался. Но как? Самому вытаскивать себя за волосы из этого болота? Искать достоинства там, где их никогда не было? Может ли быть что-то хуже, чем чувствовать себя полным идиотом?
Ирина не выглядела даже на одну десятую часть лучше того, что о себе думает. У неё был, наверное, один-единственный дар — её никто не замечал. Так не замечают абсолютно пустое место.
Санлеп ни разу не изменил ей. Но разве это доблесть? Это норма. Но она его и не ревновала, и это поначалу даже слегка раздражало. А ведь должна, как большинство некрасивых. Ревновала даже супредива Лайма — в этом было замешано её достоинство. А тут — ничего. Может, и достоинства нет никакого? Но она была его женой, и нельзя говорить кому-то, что для него она — ни рыба, ни мясо.
В итоге приходилось констатировать: он её совсем не понимал. Не понимал ни на грамм. Но что она всё-таки замыслила? Это уже попахивало паникой, а паника делает людей опасными.

Больничные байки
1
«Беда приходит не как гроза, — писал Фридрих Ницше. — Она приближается тихими голубиными шагами». С Санлепом случилось именно так. Прав Ницше. Несчастье нагрянуло в тот миг, когда меньше всего ожидаешь. Жизнь бросает вызов, чтобы проверить человека, готов ли он к сопротивлению.
Бригада работала на строительстве калийного комбината. Привезли бетон. Санлеп его принимал, стоя на двух железных ёмкостях, которые называли бадьями. Посреди дня гуртом набежали тучи. Дождь зашлёпал в лужах. Металлические ёмкости блестели, словно их смазали салом. Туман, плотный, как сгущённое молоко, оседал опять-таки влагой.
Санлеп оттягивал задний борт самосвала, чтобы бетон попал сначала в одну бадью, потом — в другую. Неожиданно поскользнулся и выронил борт. Правая нога угодила прямо под него. В тело хлынула боль. Он слышал, как хрустят кости, а сделать ничего не мог. Орал благим матом, но его никто не слышал, так как мотор водила не выключал.
Потом сознание окутала сплошная бархатная чернота. Емкости раздвинулись, Санлеп упал между ними, и его завалило бетоном. Хорошо, Горбунов понял, в чем тут дело. Бетон — горой на земле, а Санлепа нет.
Его подняли и кое-как очистили.
— Дышит, — сказал Бобровский. — И пульс есть. Жить будет.
До Березников — двадцать кэмэ. Санлепа на том же самосвале отвезли в больницу. Грязного, как чушкаря. Сделали рентген, наложили гипс.
А делать это было ни в коем случае нельзя. Кость раздроблена, сосуды порваны, кровь ушла в подошву. Подскочила температура — ртуть, казалось, закипала в градуснике. Только тогда сделали разрез, выпустили кровь. Ещё немного — и началась бы гангрена. Но антонов огонь, к счастью, так и не вспыхнул.
Санлеп находился в прострации. Только на третий или даже на четвертый день проявилось какое-то шевеление извилин. И он подумал прежде всего о мистических совпадениях.
Дело было много лет назад, когда Санлепу исполнилось три года. Мать вместе с ним поехала зимой к бабушке, которая жила на мызе в пяти километрах от самого мистического озера Латвии под названием Черток.
Черток (ещё его называют Чёртовым озером) находится в Шкелетовской волости. Озеро маленькое, но глубокое и постоянно меняет свой цвет. Пить воду его нельзя — пахнет хлором, запросто можно отравиться. Старожилы утверждают, что Черток образовался после падения метеорита и его нельзя переплыть без риска для жизни, хотя от берега до берега — несколько десятков метров. Но со дна бьет некий энергетический луч, который способен помутить разум, вызвать состояние ужаса.
Насчёт энергетического луча сказать что-то трудно, а вот дайверы свидетельствуют, что на дне Чёртова озера скапливается радон — инертный радиоактивный газ, который почти в семь раз тяжелее воздуха и легко растворяется в воде. Этим и объясняется почти полное отсутствие в озере всякой живности и кристальная прозрачность воды.
Так вот, была зима, и Санлеп простудился. Простуда переросла в пневмонию. Мать отвезла ребёнка в Резекне, где его положили в больницу.
Когда выздоровел, мать приехала за ним на санях. А волки тогда расплодились в окрестностях Чёртова озера в изрядном количестве. У кучера было ружье. Мать посадила Санлепа себе на колени, но тут из-за поворота неожиданно выскочила машина. Лошадь испугалась, встала на дыбы. Сани перевернулись. Ружье выстрелило. Пять или шесть дробинок попали в правую ногу. И Санлепа опять доставили в ту же самую больницу, где сделали операцию под наркозом.

2
Вставать Санлепу долго не разрешали. Кость без гипса не срасталась, рана не заживала. То и дело возникал некроз, отмиравшую кожу и ткани удаляли. Сначала с заморозкой, потом и без неё. Как объясняли врачи, местные анестетики доставлялись с перебоями. От нестерпимой боли Санлеп горстями пил анальгин — других обезболивающих лекарств не имелось, хотя не исключено, что на «химиках» их экономили. Но именно тогда пронзительно остро захотелось жить. И он, стиснув зубы, попытался искоренить в себе страх боли. В конце концов, получилось
Палаты были переполнены. Тяжёлый дух, как в тюрьме или психушке, — было много лежачих больных, чьи конечности находились на вытяжке. Из-за проветривания возникали разборки вплоть до фехтования на костылях и клюшках. Санлепу ещё повезло — его койка стояла у окна, из которого сильно дуло, так как незаметно наступила зима.
Народ в палате собрался разный. Самый пожилой, пенсионер и заядлый доминошник Пахомыч, ночами украдкой открывал тумбочку и глушил одеколон прямо из фанфурика. После того, как он испоганил все стаканы в палате, их у него отнимали.
Миша Зайцев спрыгнул, спасаясь от мужа любовницы, с третьего этажа. Приземление было неудачным — пять переломов, в том числе и позвоночника. Его малость подлечили, выписали, погрузили на инвалидную коляску, но, когда он оказался дома, вместе со своей коляской вывалился теперь уже с восьмого этажа. На этот раз — удачно. Коляска не разбилась, а самого Мишу отскребали от асфальта.
Валера Сидорчук, как и Санлеп, работал на стройке. Откуда-то с верхотуры упала доска и пробила ему голову — он как раз снял каску, чтобы вытереть пот. В калгане образовалась дырка, которая не зарастала. Вдобавок ко всему Валера начал страдать амнезией. Его готовили к операции — нужно было заполнить пустоту в черепушке какой-то синтетикой. Но Валера никак не мог запомнить слово «имплантация» и всем надоел, приставая с вопросом, как эта операция называется.
Однажды Санлеп не выдержал и ляпнул:
— Ампутация.
А Валера записал на бумажке и во время обхода врачей спросил заведующего отделением:
— Скажите, пожалуйста, на какое число мне назначена операция по ампутации головы?

Еще один тип. У него диабет, ампутирована нога. Тем не менее, любит поесть. Заправляется в основном втихушку, по ночам, чтобы ни с кем не делиться.
Его мучат запоры. Когда созреет, просит помочь сесть на унитаз. Однажды его коляска застряла в дверях туалета. Вытаскивали его оттуда полтора часа.
И вот этот пассажир как-то задает вопрос:
— Мужики, у кого есть знакомые бандиты?
— А для чего? — поинтересовался Санлеп.
Оказалось, два года назад, он занял своему брату крупную по тем временам сумму. Тот долг не отдаёт. Диабетик хочет его вернуть. Готов поделиться.
— За два года процентов набежало — выше крыши. На кооперативную квартиру хватит. Выбить вот только надо.

Но больше всего досаждала травматикам и персоналу восьмидесятилетняя бабуля, которую из-за нехватки койко-мест в палатах положили в коридоре. У неё был перелом шейки бедра, но вполне здоровое сердце, как и всё остальное. Она высыпалась днём, а ночью никому не давала покоя.
— Сестра! — взрывал тишину её не по-старушечьи зычный голос.
Подходила сестра.
— Что, бабушка?
— Поправь мне подушку.
Медсестра поправляет и уходит. Через пять минут снова:
— Сестра!
И вновь женщина склоняется над её изголовьем:
— Что?
— Принеси воды.
В конце концов, это надоедает. На зов бабули никто не откликается. Тогда она вооружается алюминиевой кружкой и начинает молотить ею по своей кровати. Всё травматическое отделение просыпается.
Кружку у капризной больной отняли. После этого она подаёт сигналы яблоком. Медсестра убедилась, что на тумбочке больше ничего нет. Но старушенция всех перехитрила. Она начала стучать вставной челюстью, которую вовремя прятала во рту…
Санлепа не навещали, кроме его подшефного из Каракалпакии, и он очень удивился, когда медсестра сказала:
— Рябинин, к тебе посетители.
Это была инженер по технике безопасности ПМК Марина Голубева. Молодая женщина училась заочно в политехническом институте.
— Выйдем в коридор, — предложила она. — Ты ходить можешь?
Секрет раскрылся сразу.
— Почему бы тебе не уточнить, что ты получил травму не на работе, а по дороге к ней? — сказала она. — Это никак не отразится на оплате больничных листов.
Возникла атмосфера напряга.
— А разве я что-то говорил по этому поводу? Меня вроде бы и не спрашивали,
— Не спрашивали, а написали: производственная травма.
— Ну и что?
— А то, что возбуждено уголовное дело. Мне предъявлено обвинение, что во время работ на строительстве калийного комбината нарушались правила техники безопасности. И мне грозит наказание.
— Какое?
— Вплоть до лишения свободы. Неужели ты хочешь, чтобы я оказалась на скамье подсудимых?
— Когда я находился в такой ситуации, никто даже не почесался.
— И теперь ты мстишь всем? Ведь ты сломаешь не только мою карьеру. У меня — семья, маленький ребёнок…
Санлеп задумался. Его учили быть добрым, но никогда не проявлять снисходительность. Правда, иногда наступает время нарушать свои правила. Потому, что жизнь ничего не забудет и со временем всё припомнит. Особенно тогда, когда у тебя совершенно неправильные представлении о том, что ты называешь жизнью…
В глазах Марины стояли слёзы. И Санлеп пожалел её, размяк, как сухарь в похлёбке.
— Не надо так ставить вопрос. Я никому не мщу. А вам — тем более. И хотя не люблю совершать то, чего от меня ждут, дышите спокойно — я сделаю всё, о чём вы просите. Останетесь непокаранной.
— Спасибо, — сказала она. В голосе её проскользнуло что-то вроде майского тепла. — Я обязательно тебя отблагодарю.
Но слово своё не сдержала. Хоть бы апельсинами наградила. Потому что питали в больнице отвратно. Но Санлеп радовался и такому раскладу. В отличие от «инкубаторской» кормёжка была регулярной.

3
В декабре Ирина родила дочь, которую назвала Надеждой. И однопалатники пристали чуть ли не с ножом к горлу: давай обмоем. Скинулись талонами на водку, а покупать её отрядили двух ходячих — костыльного Санлепа и Никиту со смешной фамилией Буздырь. У него была рука на отлете — сломал её сразу в трёх местах. Кости стягивал аппарат Елизарова.
Спускались из окна на первом этаже больницы, как альпинисты, поддерживая друг друга. Приземлились довольно удачно — в общей сложности на три ноги.
Морозило так, что воробьи падали, превращаясь в ледяные комки. Хорошо, Санлепу кто-то одолжил валенки — иначе бы не доковылял по глубоким сугробам до винного магазина. У Буздыря мерзла рука — воткнутые в неё спицы жгли нестерпимо.
У магазина толпилось человек двести. Порядок наводили менты. Никто по головам не лез. И тут Санлепа озарило. Он обратился непосредственно к ментам:
— Мужики, мы из Афгана. Лежим с ранениями. Может, пропустите без очереди?
— Мы ведь кровь свою проливали, — добавил Никита, демонстрируя обледеневшие спицы, торчавшие из руки.
В березниковской больнице, кстати, лежали два бывших афганца — Мотыль и Кукушкин. Для них война ещё не кончилась — она им постоянно снилась. Ночами кричали.
Оба были сержантами. О Серёге Кукушкине даже написали очерк. Он дико смеялся, когда его прочитал, несмотря на то, что смеяться ему было трудно: контузия вызвала разрыв печени. Парню сделали несколько операций. Самую последнюю — в Березниках.
У этой войны не было ни территории, ни армии. Её заменял специальный контингент. Эту войну прятали, свинцовые гробы хоронили втихушку. Однако она вылезала наружу безногими на тележках, незаживаемыми ранами, искалеченными судьбами. Многие из тех, кто вернулись живыми, не нашли себя. Научившись убивать в боях с душманами, они опять убивали — уже своих соотечественников. И кто знает, что это было. Может быть, неосознанной местью за то, что от них на родине отворачивались, как от прокажённых, может быть, результатом пережитых стрессовых ситуаций. Так или иначе, но всё это аукнулось.
В тюрьмах и на зоне Санлеп встречал многих афганцев. В основном — тяжиков, осужденных по тяжёлым статьям. Назначая сроки наказания, суды редко когда учитывали их заслуги. И Санлепу было стыдно, что пришлось прикрываться их авторитетом. И Кукушкину, и Мотылю он сам поднёс целебное снадобье с градусами.
В тот день палата набралась в дымину. Пьянка прошла незамеченной, или же медперсонал делал вид, что ничего не произошло — всё-таки событие у человека. Да и потом лежачего больного трудно определить, что он нетрезв, как зюзя, если не встаёт.
А через сутки, во время обхода, заведующий отделением Анатолий Анисимович Безруков сказал очень жёстко:
— Рябинин, вы лежите в больнице уже три месяца с лишним. И — никакого улучшения, никаких даже намёков на благоприятный исход. Вы что — специально не хотите поправляться? Все меры, которые мы предпринимаем, ни к чему не приводят. Поймите: для вас же будет лучше, если вы согласитесь на ампутацию.
Санлепа это сильно задело. Он представил себя одноногого, и эта мысль ужаснула своей реальностью, которая была, что называется, в двух шагах.
— Но вы же, по сути дела, никакого лечения не проводите, уважаемый Анатолий Анисимович. Разве к лечебным процедурам относится удаление омертвевших тканей?
Безруков побагровел.
— Не вам судить о правильности или неправильности назначенного лечения.
Да, это не больница, а жучевня какая-то. Колорадские жуки облачились в белые халаты. За операции требуют деньги, большинство лекарств больные покупают сами.
— А кому же, как не мне? — взбулькнул Санлеп. — Страдать ведь приходится только мне одному, а не вам, сердоболам.
— Будете пререкаться, я вас выпишу.
И Санлеп тогда попёр, как трактор:
— Выписывайте, коль такая растатурица. А я — телегу на вас в суд за эту заморочь, за то, что лечить не желаете. Устраивает такой вариант? И статья в Уголовном кодексе имеется: халатное отношение к своим обязанностям. Либо штраф, либо три года тюрьмы. Выбирайте. Да, кстати, как насчёт клятвы Гиппократа? Или она теперь для медиков ничего не значит?
Безруков нажал на тормоза. Он понял, что хватанул лешака.
— Вы лучше ответьте на вопрос: согласны ли на ампутацию? — сказал он уже другим тоном.
— Нет, ни в коем случае, — отрезал Санлеп. — Только через мой труп. Я так понял, что вы очень хотите его заполучить.
— Поймите, что этот отказ весьма чреват. Снова может случиться гангрена, а с ней и летальный исход. Один раз мы уже вас спасли, а в другой…
— Не надо меня пугать. Вы спасли меня, потому что испугались, что выяснится ваша грубая ошибка. Зачем надо было накладывать гипс, когда кровеносные сосуды изрублены в лапшу? Мне же делали рентгенограмму. Неужели не увидели?
Безруков ничего не ответил, а просто покинул палату. Попросту сбежал. Видимо, пока не знал, что делать.

4
Не знал, что делать, и Санлеп. Государственное учреждение превращалось в частную клинику. Это от него никоим образом не зависело. Деньги, деньги, деньги. Они здесь текли широкой полноводной рекой. Из больных выкачивали и то, что было можно, и то, что нельзя. Люди залезали в непроходимые дебри долгов. Если тебе делают операцию, надо задобрить всех без исключения: анестезиолога, хирурга, лечащего врача, заведующего. отделением, ассистирующую медсестру, санитарку, которая выносит дурно пахнущую «утку». Такса разная, но в сумме набегает весьма прилично.
Санлепу операций не делали. Удаляли только некроз — это даже и операцией назвать трудно. Однако и не лечили. Только в самом начале кололи антибиотики. Когда стали делать инъекции третью неделю подряд, Санлеп от них отказался — перебор совсем не полезен, а наоборот, вреден. Отказался под роспись — врачи снимали с себя всякую ответственность.
Младший медперсонал практически уклоняется от своих обязанностей. Волей-неволей их приходится выполнять ходячим больным. Иначе будет запах и всё остальное.
Санитарки действительно получают мизерную зарплату. Но подавляющее их число — пенсионерки. Некоторые такие здоровые, что если дашь рубль, потом не отнимешь. Они живут все рядом с больницей, в частных домах. Работают только осенью и зимой. Весной увольняются — садово-огородные заботы превыше всего. Тащат домой отходы с пищеблока — кормят свиней. Одна промышляет тем, что ходит по палатам и собирает прочитанные газеты и пустые бутылки, а потом сдаёт.
Что же теперь будет после пикировки с Безруковым? Не исключен вариант, что Санлепа могут выписать, а он на костылях правды не добьётся. Раз ты «химик» — любые тяжбы бесполезны. Даже вскользь, не касаемо темы. Вот и подумаешь, что ближе — уголовный мир, где за соблюдением зоновских законов следит авторитетный смотрящий, или государство, где законы нарушаются сплошь и рядом.
Но Безруков Санлепа не выписал. Побоялся? Нет, тут что-то другое, и это другое Санлеп никак не мог уяснить. Неужели пробудилось сострадание к страждущему?
Вечером медсестра предупредила Санлепа, чтобы он не завтракал.
— Готовьтесь к пересадке кожи, — сказала она.
Наконец-то началась какая-то движуха! А ведь эту пересадку можно было назначить и раньше.
На рану налепили кусок кожи, срезанной с ягодицы. Но она не прижилась — рана его отторгла. Такая же участь постигла и второй срез, а потом и третий.
— Ну что, теперь вы созрели? — поинтересовался заведующий отделением. — Теперь вы убедились, что кроме ампутации больше ничего не остаётся?
— Но ведь можно попытаться найти донора, — сказал Санлеп. — Я читал, что и такие пересадки практикуются.
— Слишком дорого. Вы вряд ли потянете, — вынес вердикт Безруков. Он продолжал настаивать на своём. Вырвать больной зуб гораздо проще, чем его лечить и пломбировать.
— Я потяну, — сказал Санлеп. — У вас есть на примете донор?

5
Донорская кожа прижилась, и Санлеп понял, что он ещё не вполне жмур. А пока есть жизнь, есть и надежда. Пусть порой она кажется сном, красивым обманом. Это теперь не имеет никакого значения. Потому, что он отнюдь не случайно пришёл в этот мир и находится здесь с определенной целью. Санлеп вытерпел бешеный натиск обстоятельств и, кажется, одержал над ними верх, смог пережить все это, потому что верил, что выживет.
Но это была ещё не окончательная победа. Январь он провёл в больнице. Парил ногу в горячей воде, сдобренной нашатырём. Но ходил очень плохо, тяжело опираясь на клюку. которую Ларя вырезал в лесу.
Санлеп был доволен. Клюшка пришлась впору. Ларя был доволен ещё больше.
— Ты приедешь ко мне в гости, когда освободишься? — спрашивал он.
Санлепу было жалко этого одинокого юношу, получившего срок за то, что украл полмешка вяленой рыбы. Его семья голодала. В его кишлаке не было работы. Арал высыхал, рыболовецкие колхозы влачили жалкое существование. Закрывались и рыбозаводы.
Это была непродуманная политика. Воду из питающих Аральское море рек стали забирать на орошение. В итоге — трагедия людей, опустынивание... Но сколько таких трагедий в бывшем Союзе!
В феврале Санлепа выписали. Направили на «легкую» работу в село Пыскор.— топить печи в домах, построенных для колхозников, чтобы высушить штукатурку, и он моментально прокоптился, как окорок.
Село это на правом берегу Камы находится в 15 километрах севернее Усолья Основано оно Строгановыми в 1558 году. В том же году был построен и Пыскорский мужской монастырь, который владел вотчинами и солеварницами в Соликамском уезде. Долгое время этот монастырь был самым крупным в Пермском крае, а в селе насчитывалось свыше трех тысяч жителей — вдвое больше, чем сейчас.
В 1634 году в Пыскоре построили медеплавильный завод. Он работал с перерывами вплоть до истощения медной руды. Теперь от него остались одни руины, как и от церкви. Но Санлепу было не до развалин. Он часами смотрел на огонь, пожирающий в весёлом праздничном танце берёзовые дрова. Нет зрелища более завораживающего.
Раньше ему никогда не доводилось топить печь, а теперь он учился это делать. Учился на своих и чужих ошибках.
Изначально понятно, что дрова должны быть сухими, иначе влага, смешиваясь с частицами сажи, будет стекать чёрным конденсатом. Но где взять сухие поленья, если на дворе зима? Наскоро распиленные стволы валялись в беспорядке возле построенных коттеджей, как и стружки, опилки, обрезки досок. Естественно, занесённые снегом.
Санлепу пришлось выковыривать все это, смёрзшееся и слежавшееся, и сначала высушивать, а потом уже колоть. Причём на поленья примерно одинаковой толщины — при таком раскладе печь нагревается быстрее. При этом быстрее всего сгорали осиновые, сосновые и ольховые чурки, а больще всего тепла давали дуб и берёза.
Но самым злейшим врагом Санлепа была сажа. Сухих дров не хватало, приходилось использовать и сырые, в основном сосновые. А сосна содержит немало смолы, дымовые каналы быстро забивались, их надо было периодически очищать. Дополнительная работа, которая никем не предусматривалась
А дни стояли метельные. Под ногами змеились поземки. Построенные дома окружали со всех сторон островерхие ели и ледяные паркетные просторы. Санлеп журкал пилой, махал колуном. Это было не обременительно. Гораздо сложнее носить дрова охапками. Очень мешала клюшка, но без неё — никак. И Санлеп приспособил для переноски поленьев обычный мешок из-под муки, к которому пришил лямки. Получилось что-то наподобие рюкзака.
Однажды, поднимаясь по обледеневшим ступенькам крыльца, он поскользнулся, упал и сломал ту же самую ногу. Санлеп это понял сразу — нога моментально опухла и стала походить на бревно, которое он только что распиливал. С раннего утра до позднего вечера ждал, когда его подберёт автобус-развозка. От боли хотелось выть по-волчьи — когда эти серые хищники обращают свои морды к полной луне и из их пасти вырывается глухая лесная тоска.
Перелом был не в ступне, а в лодыжке. Санлеп опять угодил в больницу. Но она не встретила его оркестром. Безруков объяснил:
— Кости долго не срастались. Они очень хрупкие. Остеопороз. В организме не хватает кальция. Больше пейте кефира, не употребляйте алкоголь, не курите. Неплохо было бы включить в свой рацион фрукты, пчелиный мёд и толченую яичную скорлупу.
Но это меню было недоступно.
В больнице лечился старший помощник капитана подводной лодки, приехавший в отпуск и по пьянке сломавший ключицу. Денег у него было много, он не просыхал каждый день, а Санлепа положили на койку рядом с ним. Он составил компанию старпому, чтобы хоть как-то заглушить боль. Но в тот же день подводник стал гоняться за медсестрой со шприцем в руке — ему не нравилось, как она делает уколы, и он хотел показать, как это делать надо.
На следующий день старпома перевели в психушку с белой горячкой, а Санлепа выписали через три дня — по его просьбе. Надо было подготовиться к освобождению. Гипс сняли в конце марта. До звонка оставалось ровно две недели.
Встретив Сарычева в «инкубаторе», Санлеп подошёл к нему вприхромку и осведомился, не может ли он уехать из Березников раньше.
— Всё равно я на больничном до конца срока, — сказал он. — Какая от меня польза?
— Не положено, — ответил отрядник. — Нет таких инструкций.
— А если в порядке исключения?
Санлепу стало интересно, сколько затребует Сарычев, чьи аппетиты росли день ото дня. На лице начальника отряда отразилось мучительное размышление. Изморщинился весь. С одной стороны, ему, конечно, хотелось слупить с «химика» бабло, а с другой… Действовать на свой страх и риск он не мог. Это порождало вопросы, и неизвестно, какие на них будут получены ответы. Не случится ли так, что он вообще лишится этой кормушки? Нет, лучше поостеречься. Бережёного и Бог бережёт.
— Понимаешь, Рябинин, — сказал он после продолжительной паузы, — в нашем ведомстве такой бюрократизм, какого, наверное, нигде больше нет. Допустим, выйду я с таким предложением к начальнику комендатуры. Он, в свою очередь, к своему непосредственному начальству в МВД. А когда будет принято окончательное решение, пройдёт не меньше месяца. Зачем тебе эта головная боль? Быстрее окажешься на месте по звонку. Кстати, ты едешь к своей Заочнице?
— А куда ещё? — вопросом на вопрос ответил Санлеп. Он лихорадочно думал: взбрыкнуть, что ли, отравить отряднику последние дни своего пребывания в «инкубаторе», но решил, что не стоит — себе дороже.
И он почему-то вспомнил зону и этап в Березники.

По этапу еду в дальние края…
1
На зоне Санлеп привык просыпаться рано, ещё до подъёма. У «жаворонков» преимущество: нет очереди в гальюне, хочешь — не спеша умывайся, хотя плескаться ледяной водой — удовольствие для извращенцев.
Вечером в бараке — напряг: табачный дым столбом — не топор можно вешать, а что-то потяжелее; неумолчный гул голосов, смех чиферистов, стук молоточков чеканщиков — почему-то лагерный народ специализируется преимущественно на этих поделках, и радиоболтуна практически не услышать. А утром — пожалуйста. После того, как прозвучит гимн Советского Союза, который, как тогда полагали, был нерушимый, можно узнать и о том, что в мире творится.
По утрам радио слушали. Зэки давно уже ждали амнистию. Обычно накануне больших праздников ожидания их оправдываются. А тут на носу — сорок лет победы над Германией. Вот и сейчас у радиоточки толпа. И вдруг:
— Передаём Указ Президиума Верховного Совета…
Воцарилась тишина: было слышно, как за окном бренчала капель. Зэки ловили каждое слово. Но амнистия мало кого касалась. В основном — только участников войны, их вдов, женщин, малолеток.
— Вот ублюдки, — произнёс кто-то.
На него шикнули. И вот, наконец, то, что хотели услышать совсем не многие:
— … освободить условно с обязательным привлечением к труду осужденных к лишению свободы на срок до трех лет, кроме лиц, подпадающих под действие статей Указа…
— И всё? — высказал своё разочарование смотрящий Паша Оселок, сверкнув золотой фиксой. — Я жду с откляченной челюстью, весь на нерве, а тут — сплошная изжога. Вот так, граждане уголовники. Кинули вас через плешь! И нечего ухи греть, на дурняк рассчитывать, жирок с вас сцедят, в габаритах не раздадитесь. Амнистия, как и воля, для всех нас только в морге.
Но получить условное освобождение, стать «химиком» далеко не просто. Особенно, если ты не имеешь родственников на воле, готовых выкупить тебе желанный глоток относительной свободы.
Судьбу осуждённых решала комиссия, куда, кроме судей и их кивал — заседателей, входили и представители администрации колонии. Они пользовались моментом. Неугодных и не имевших гроша за душой, иными словами, челядь, тормозили на зоне. С желающих побыстрее выбраться оттуда, собирали дань. В общем, куда ни вертухнись, вынь да положь. Кто-то даже высказался по этому поводу:
— А тут одна шобла: одни отнимают, другие охраняют.
А другой кто-то подпел:
— У всякого ермишки свои делишки. Каждый свой участок норовит остолбить.
Санлепа вскорости вызвал к себе начальник отряда (зэки между собой звали этого наглоглазого борова Красавчиком). Намекает: дескать, можешь уйти на «химию» одним из первых.
— Сколько это стоит? — спросил Санлеп в лоб.
Такса и по тем временам была весьма солидной. А где взять столько драхм, если взять их неоткуда?
В общем, справедливости не было и тут. Всё навыворот. Первыми на «химию» отправлялись блатные. Во-первых, они имели какие-то загашники. А во-вторых, существовало неписанное правило: работяг на зоне придерживать. План есть план, кому-то вкалывать надо, а вора — попробуй заставь.
Частично оставались в колонии и «стукачи». Их тоже сразу срывать с места было не с руки: кто ешё продолжит их дело?! Переквалифицировали в «химиков» прежде всего «засветившихся». Но и там, на новом месте, они входили в контакт с начальством и занимались своим прежним стукаческим ремеслом.
Тех, кто согласился что-то платить, обобрали, как куст малины. Да ещё и покуражились вдоволь — уехали они на «химию» этапом только месяца через три, хотя и не в последней обойме.
А Санлеп был в числе смётышей. Уезжал, когда калину инеем прихватило.
Красавчику ничего не стоило навесить на него парочку нарушений. Увидело, к примеру, это мурло, что бирка с фамилией на груди затёрта, — нарушение. Ботинки не почистил — ещё один прокол. И — все, прощай, «химия». Но обошлось вроде бы.

2
Получив вожделенный статус «химика», зэк не мог рассчитывать на мгновенное послабление режима и приемлемое к себе отношение. Впереди его ждала дорога дальняя. Цыганка с картами, правда, при этом не присутствовала.
Когда звучит слово «этап», душа замирает, ощущая смутное беспокойство. Такое же беспокойство испытывают птицы перед отлётом весной на север, в родные края. Этапы — это всегда неизвестность, всегда новые люди, испытания, когда всё твое прошлое, весь твой авторитет, если ты успел его нажить, тает, как снег в апреле, — как будто его и не было в помине, и борьбу за место под солнцем приходится начинать с чистого листа.
Этап на «химию» во многом отличается от других этапов, когда зэк путешествует в одиночку. Во-первых сколачивается «семья» из людей, с которыми вместе предстоит добираться до места назначения, а это уже не шибко тоскливо. Во-вторых, в продуктовом ларьке разрешается отоварка с учетом предполагаемого времени нахождения в пути. Но тут есть нюансы: это время, как правило, не совпадает с реальным.
На счету Санлепа кое-что было: ему перечисляли половину зарплаты, причитающейся за работу на очистных сооружениях (вторая половина вычиталась за питание, проживание и обмундирование). Узнав, что у Санлепа есть хрусты, к нему сразу же приклеился и затесался в братки яйцеголовый Гунар из Вентспилса по кличке Гуркис, что в переводе с латышского означает «огурец». Гунар выплачивал огромный иск и всё время прислуживал кому-то.
Гуркис непонятно как сумел втереться в доверие к Санлепу и всегда расчётливо бил на жалость, представляясь таким убогим и замордованным, что не посочувствовать ему было трудно. Да и голос такой проникающий…
Но недаром говорят: если хочешь врага нажить — поделись с ним последней краюхой. Потом, в «инкубаторе», неразлей-друг резко сменил свою ориентацию и нашёл себе более влиятельного покровителя в лице Паши Калугина, и они с Санлепом практически не якшались. Так, кстати, поступают и другие втируши в уши, как их достаточно метко называют зэки.
Однажды, уже на излёте своего пребывания на «химии, Санлеп лежал на койке в «инкубаторе» и читал по диагонали какую-то книжку. Нога ещё в гипсе, в общаге никого — обычный рабочий день. Как там оказался Гуркис, было непонятно.
Он не заметил Санлепа, и первым делом проверил содержимое большой, едва ли не ведёрной кастрюли. Там был суп «из топора», который Джек Лондон наварил на всю ораву. Гуркис стал хлебать его через край, выхватывая руками гущину. Суп стекал по подбородку, капал на шелястый пол.
— Возьми хоть ложку, если голодный, — сказал Санлеп. — Ты понимаешь, что так поступать западло? Спросил бы по-хорошему. Зачем же крысятничать?
Гуркис вылупил свои рачьи глаза. Его хайло блестело от жира. В то же время — и это было, в принципе, несовместимо одно с другим — он конфузливо улыбался:
— Братан, извини, я тебя не видел.
— Твой братан рылом желуди роет, — ответил Санлеп.
Гуркис испугался. Трусость была его характерной чертой.
— И что? Мочить будете?
— Да не тронет тебя никто — такого убогого. Только есть никто из этой посуды не станет. Побрезгуют. Законтачил ты и харч, и кастрюлю намертво.
— Я не опущенный. Как я мог её законтачить?
— Да, не опущенный, но в козлах ходишь, шерсть у тебя дремучая.
— В козлах? Да я никогда….
— А кто, как не ты, курванулся, вместе с Пашей Калугиным, занимаясь приписками? Пашу разжаловали, отправили на зону, а ты вышел сухим из воды. Ответь, почему? Кого сдал Сарычеву, если он тебя пожалел? Самого Пашу? Вот уж не думал, что ты, оказывается, свистун рябчиков.
— Я никого не закладывал. Я только…
— Всё. Отблатовал. Базар окончен. Оглобли завороти, забирай кастрюлю, тля кручёная, и сваливай. И остерегайся притолок. Молодые козлиные рога на редкость хрупкие.
— Ну зачем ты так? — Гуркис ещё надеялся разжалобить Санлепа. — Вникни в моё положение…
И тут Санлеп не выдержал:
— Катись ты…
Он даже уточнил, куда именно.
И они расстались врагами. Впрочем, Санлеп был уверен: Гуркис не пропадёт ни при каких обстоятельствах, даже самых экстремальных. Стоит только ему включить свой проникаюший голос…

Но надо перенестись на месяц вперёд. Этап начался с погрузки в автозак. В каждой из двух клеток, рассчитанных максимум на шестерых, уже были забиты человек по пятнадцать. Остаются ещё восемь. Из-за них никто не станет гонять машину еще раз. И конвой начинает утрамбовку. Но дверь всё равно не закрывается. Тогда в неё упираются сапогами и доминают.
Санлеп втыкается носом в чей-то грязный фуфан. Ему ещё повезло — он у решетки, и ему достается немного воздуха. Если же сердечник задохнётся, тюрьма спишет.
Трудно понять, почему фургон автозака делился надвое перегородкой вдоль. Кто-то объяснил: это делается для того, чтобы обезопасить конвой от раскачки машины. От такой раскачки автозак может упасть на повороте. И такие случаи с побегами были.
Во время этапирования особенно остро ощущается бесправность подневольных пассажиров — запросто можно «отведать» дубинала или быть укушенным собакой. Овчарки не разбираются, кого, за что и когда цапнуть. Их специально дрессируют, учат ненавидеть людей не в камуфляже. Однако случается, что агрессивные псы нападают и на своих дрессировщиков.
Каждый этап — это сплошные шмоны, всегда тщательные, с раздеванием, с ломкой продуктов, которые перед этим ломали уже несколько раз. Это постоянное психологическое давление — передвижение под дулами калашей бегом, «гусиным шагом». Но вместе с тем на этапах можно обменять что-то у конвоя из вещей на чай, сигареты, консервы.
Мастера-чаевары умудряются даже заварить чифир в купе — сделав бездымный факел из простыни, заслоняя огонь своим телом. Блатные за большие деньги покупают и свидание с женщиной — такой же арестанткой. Это, разумеется, экзотика, слишком много всяких если, но чего не бывает.

3
Санлеп сразу же понял, что запасы продуктов, сделанные заранее, — только иллюзия, что в пути они не лишни. Отправляться на этап с туго набитым «сидором» — наивная затея. Сколоченную на зоне «семью» могут раскидать по разным купе. Есть же в одиночку вряд ли кто отважится. Всё равно присоседятся.
А вот с водой — просто беда, поскольку выводят в туалет зачастую только раз в сутки, хотя положено через каждые четыре часа. Но на этапе следует забыть, что положено, что не положено. Поэтому, зная, что пора в путь-дорогу, бывалые зэки за сутки перестают есть и пить.
Санлеп был наслышан о том, что этапирование может продлиться достаточно долго. Так, в общем, и вышло.
Он прошёл через несколько пересыльных тюрем. Испытал и бесчинства конвойных, и голод, и бесконечные шмоны. Его спутника, у которого обнаружили половинку лезвия бритвы, отделали так, что он попал в больницу, где у него удалили селезенку.
В пересылках — страшная антисанитария. В камеры вместо сорока-пятидесяти человек набивали по двести. Никаких спальных принадлежностей. Вши, клопы.
Этап сначала тормознули в Пскове. Потом в Ярославле. В Ярославле вначале Санлеп попал в транзитку, где приземлились тубики, — больные с открытой формой туберкулёза. Их должны содержать отдельно, но инструкцию МВД в тюрьме самым бессовестным образом нарушили. Зэки стали звать вертухая — не подошёл.
Кормушку выбили ногами. Явился сам начальник тюрьмы.
— Посажу зачинщиков в трюм (так называют карцер даже сами менты), — пригрозил он.
— А остальные пожалуются генеральному прокурору, — сказал Санлеп.
И седовласый царёк спасовал. Распорядился перевести новоприбывших в другую камеру.
Но и там было не лучше. Вспыхнула эпидемия дизентерии. Кто-то даже говорил, что это — месть хозяина. Но было не до того, чтобы досконально разбираться. Каждый день заболевали пять-шесть человек. Из-за карантина этап задержали на десять дней...
Единственный способ не заразиться — вообще ничего не есть и не пить. Санлеп так и делал, хотя опасность обезвоживания приобретала вполне осязаемые очертания, а сухая голодовка отнимала силы. На требование зэков — вызвать хотя бы санитарного врача — начальник тюрьмы ответил казарменной шуткой:
— А зачем? Среди вас уже есть один такой врач.
Он, конечно же, имел в виду Санлепа. Однако не показал на него пальцем и тем самым спас от расправы. Всем уже было глубоко безразлично, на ком именно сорвать свою злость.
Про эпидемию высокие начальники промолчали — боялись ответственности. А болезнь протекала в крайне тяжелой форме: температура — под сорок, кровавая рвота, диарея, от духоты и слабости зэки теряли сознание. Отправку же назначили только тогда, когда вся камера объявила голодовку. По дороге заболело еще несколько человек.
В одном вагоне с Санлепом ехал дед. Осудили его за убийство. А старика ещё в тюрьме парализовало. Лежит, плачет. Увидит конвойного, просит:
— Сынок, вон у тебя на боку Макаров в кобуре, убил бы ты меня, Христа ради, чтобы не мучился. Сказал бы, что при попытке к бегству. Тебе ведь медаль за это дадут — опасный преступник…
— Нет, не могу, — сказал конвойный. — Начнут разбираться. А как ты можешь совершить побег, если тебя парализовало?
Видимо, из гуманных побуждений не давали зэкам и ложек. А вдруг — взбрызг какой! Возьмут и проглотят невзначай, переделают их в заточки и перережут друг дружке глотки. На радостях, что едут на «химию». Или вперевёрт — с тоски. Что с них взять? Опойки ведь одни.
А разборок между тем хватало. Этапов боятся в первую очередь те, у кого какие-то косяки из прошлой жизни. Стукачи, беспредельщики, покидая стены тюрем и зон, остаются без своих крыш — менты обеспечивали их безопасность. А тут — никакой поддержки. Более того, информация под грифом «секретно» неожиданно всплывает. Возможно, утечка исходит от самих ментов, которые таким образом хотят избавиться от опасных свидетелей.
Спрашивают, как с гада, то есть убивают на этапах редко. В транзитках — чаще. Ещё чаще опускают. Макают, например, головой в парашу. И — всё, стукача опарафинили. Теперь это изгой.
Отношения между зэками в транзитках и в «столыпине» всегда настороженные, люди меняются постоянно, конфликты — дело обычное. Но больше всего достают ковойные и их команды:
— Сесть на корточки!
— Руки за голову!
Однажды на каком-то перегоне конвойные вооружились киянками (откуда только они к ним попали?) и принялись ими лупцевать зэков. Видимо, в профилактических целях. Обладателей пузатых баулов — таковых оказалось совсем не много — согнали вместе, и эти баулы раздербанили, забирая продукты и приличную одежду.
И все понимали — у каждого свой бизнес.

4
И вот — конечный пункт маршрута, Северный Урал, Березники. В 80-егоды прошлого века здесь имелось пять спецкомендатур, где содержались «химики», и женская колония строгого режима. Кстати, она функционирует и по сей день.
Обо всем этом Санлеп узнал позже. А тогда, город встретил новое пополнение, намаевшееся шибче шибкого, весьма неласково — заснеженной студью и мокрым метельным ветром. Зэки же приехали кто в чём: «цивильная» одежда, которую они сдали на хранение в колонии, от сырости превратилась в труху. Многие были в обычных арестантских робах. А в вагоне, ошкуренном вьюгой, при дыхании шёл пар изо рта.
Но одним махом всё не перескочишь. Выходные всегда считались в Стране Советов святыми днями. А новоявленные «химики» прибыли аккурат в субботу. Так и просидели больше суток в отцепленном вагоне. Некому было с ними возиться. И — голодали, поскольку все припасы давно приели.
Метель улеглась. Переветрело. В неопрятных гнёздах, нахохлившись, спали вороны. А зэки не спали. Их окружала густая темнота. Не видно было голых деревьев, однотипных домов с шелудивой побелкой, но уже чувствовалась их враждебность. Этот хмурый серый город, задымленный и с запахом гниющей воды, не позволит прислониться со своей бедой, со своими тревогами. Очень уж он чужой, не согреет.
И день был до невероятности бесконечным. Прибывших из зоны выпустили из вагона самопрягом только утром в понедельник. Это утро было тревожное, мутное, злое. Туман уже не скрывал контуры зданий, ртутные капли фонарей, ералашный бескрайний пустырь, где кучился занесённый снегом мусор, дом с провалившейся крышей. Фуфан Санлепа сразу же окургузел от мороза.
— Не город, а большая помойка, очень мне здесь неслюбно, — сказал Коля Цыган, дуя на руки. У него, как и всех остальных, ни варежек, ни перчаток.
Трудно было с ним не согласиться. Действительно, грязь и неряшество, хотя всё и оснежило. Важно было понять, что обманули не только зэков, заманив их сюда сладким малиновым пирогом, который не упёкся. Обманулись и те, кто обманывал.
…. Когда наконец-то отметились в комендатуре, обнаружилось, что не все круги ада пройдены. Денег не было ни у кого, а чтобы получить законный аванс — пять рублей — каждый из новичков должен был явиться в отдел кадров базовой для комендатуры передвижной мехколонны, пройти собеседование, а затем — двухдневный медосмотр. Только после всего этого бухгалтер выдавал спецодежду и заветную пятерочку, на которую нужно было прожить как минимум две недели — до очередной зарплаты.
Целый месяц обитала сотня «химиков» под портретом Ильича в ленинской комнате. Спали на полу. Питались — чем Бог пошлет. А посылал он ломоть хлеба, да несколько голов килек. Высохли, как эти кильки, когда их завялят. Можно было спрятаться за удочку — никто бы и не увидел.

Прежде, чем поставить точку
Поезд был проходящим. Шёл он из Кемерова в Москву. Санлеп взял билет до Горького, но был не очень уверен, что именно здесь — конечный пункт его маршрута.
Он долго стоял на перроне и всё медлил с посадкой. Никто его не провожал, кроме интервенции воронья. Был будний день, Джек Лондон и Ларя работали.
Неожиданно его кто-то окликнул, и Санлеп глазам своим не поверил: это был раскрасневшийся Чистяков. Без всякого сомнения, он торопился на вокзал, чтобы успеть до отхода поезда.
— Я с тобой попрощаться пришёл, — сказал он. — Узнал, что ты уезжаешь сегодня. Хорошо, что узнал, а то бы сам себя не простил.
Санлеп растерялся. Он не знал, как на это реагировать — особо тёплых отношений у него с бывшим бригадиром не было.
А Чистяков вручил ему пакет с пирогами.
— Тут с яйцом и зелёным луком, с капустой и курник. Это тебе в дорогу супруга моя напекла. Оцени её кулинарные способности.
— Зря это вы. Ехать-то мне недолго. Спасибо, конечно, за заботу, но я того не стою.
— Э, брат, тут-то ты и не прав, — возразил Чистяков. — Я хороших людей за версту чувствую. Сразу тебя распознал. И очень жалею, что уезжаешь. Может, останешься? У меня бы пожил — места хватит. И помог бы мне с музеем моим, а то я совсем зашился. Штатную единицу выбил, а никто не идёт…
На перроне басил баян. Кто-то подгитаривал. Дружки провожали домой дембеля в парадном мундире и с чемоданным настроем. У всех были какие-то сходственные лица, как у многих горожан. Это и понятно, тут чуть ли не каждый кому-то шурин, зять или свояк.
Но время поджимало. Проводница, скорее всего, хохлушка, делала Санлепу знаки, что поезд вот-вот отправится.
— Ещё раз спасибо, — поблагодарил он бывшего бригадира. — Если туго будет — вернусь. Больше некуда.
Они пожали друг другу руки, и Санлеп, забыв про клюшку, бодро вскочил на подножку вагона. Поезд тронулся, но Чистяков не уходил и глядел вслед.
В вагоне, который был наполовину пустым, Санлеп вдруг почувствовал такую тоску, какая не накатывала на него ни в тюрьме, ни на зоне, и чем она была вызвана, даже не догадывался. Во всяком случае, о том, что прощается с Березниками, не жалел. Но и особой радости не испытывал. Плохого не жалко, а хорошего не вернёшь.
Но было ли тут что-то хорошее? Он силился вспомнить, но всплывало только лицо Чистякова, стоящего на перроне.
Нет, не только! А ещё были Ларя, Джек Лондон, старики из Шушунов.… Нет, не всё так безотрадно!
Но приступ тоски усиливался по мере того, как поезд набирал ход. Какая-то тяжесть лежала на сердце, как жаба на камне. За окном тянулись бесконечные лесные массивы, изредка их прорезали мелкие речушки, но от бесконечного движения и его рваного ритма делалось ещё
хуже. Может, это была запоздалая грусть о бесцельно потерянном времени?
Да, судьба долго держала Санлепа в ежовых рукавицах. Поезд не увозил его от ненавистного прошлого — оно не отпускало, вцепилось когтями в память. И Санлеп не знал точно, куда едет. То ли к своей Заочнице, то ли, наоборот, от неё подальше.
Поезд притормаживал на станциях с пакгаузами, водонапорными башнями, мостами и какими-то жилыми постройками. Но станции встречались всё реже, и локомотив снова устремлялся впёред, в неизвестность.
Санлепу полегчало, когда смерклось и вызвездило.
— Я ищу страну счастья, — сказал он сам себе. — Может быть, коль у неё есть название, она всё же существует?
Никто этого не слышал. Все остальное было вполне реально. Даже то, что он куда-то едет.

Содержание
Неночевка
Первое дело
Безумный Профессор
Старый знакомый
«Инкубатор»
Большой бетон
Лайма
Заброшки
«Заочница»
Больничные байки
По этапу еду в дальние края
Прежде, чем поставить точку.























Содержание
Неночёвка
Первое дело
Безумный Профессор
Старый знакомый
«Инкубатор»
Большой бетон
Лайма
Заброшки
«Заочница»
Больничные байки
По этапу еду в дальние края
Прежде, чем поставить точку.





Cвидетельство о публикации 583846 © Степанов (Степанов-Прошельцев) C. П. 27.03.20 11:58