• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Мемуары
Форма:
Эпизод первый На днях моя поклонница, актриса Любовь Завадская пригласила меня в театр, в котором я не был лет тридцать и в котором прошли мои лучшие годы.

МЕМУАРЫ

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
МЕМУАРЫ
 
Эпизод первый
 
На днях моя поклонница, актриса Любовь Завадская пригласила меня в театр, в котором я не был лет тридцать и в котором прошли мои лучшие годы.
В фойе я приостановился и с блаженством сделал глубокий вдох того особенного, родного, пыльного дуновения, которым дышал одиннадцать лет.
Ничего не изменилось – запахи те же.
Привычно прошёл в буфет, взял кофе, сел за тот самый крайний стол, за которым сидел всегда.
Буфет не изменился – тот же цвет стен, те же люстры, те же стулья.
И, как будто, всё было как вчера – время исчезло.
Об этом театре известный театральный критик и издатель высказалась однажды поэтически, с уклоном в пейзажную живопись:
«Тихий, болотистый ландшафт Театра драмы и комедии на Литейном под руководством Я. С. Хамармера.
Всё — никак.
Не драма и не комедия».
За эту зарисовку я на критика обиделся и перестал покупать её журнал.
Режиссёр Яков Семёнович Хамармер был замечательным человеком и, хотя прозвище у него было «Кошмармер», но его любили и за глаза называли «Яшей».
Все нынешние классики театра, поседевшие и закутанные регалиями, начинали свои постановки в этом «никаком» театре.
Чего только не приключалось со мной в этих стенах.
Нахлынувшие воспоминания, потревожив душевные фибры, забродили в каждой клетке, и я сказал себе: «Пора. Пора подошла мне писать мемуары, Прошедшее яростно жжёт изнутри».
Я достал записную книжку и записал первые слова широкомасштабной панорамы прошлого и пережитого: «Буфет не изменился. Совсем».
Медленно прошёл в полупустой зал, сел в последний ряд и продолжал констатировать: «Зал не изменился. Совсем. Люстра та же. Стены всё также выкрашены под цвет брони крейсера «Аврора». А может быть, их и вовсе не красили».
Слева от зрительного зала приютился маленький балкончик, на котором укреплены софиты.
Этот балкончик был моим рабочим местом во время службы в театре.
За балкончиком находился маленький закуток, где хватало места только для стола, за которым я делал эскизы и макеты. Из стены торчал какой-то железный костыль, на который я вешал свои куртку, сумку и зонтик.
В этом закутке была идеальная слышимость сцены, можно было уловить дыхание актёров и шёпот зрителей, и там я узнал самую важную новость в моей жизни.
Однажды утром послышался голос главного режиссёра, прервавшего матерки монтировщиков декораций:
- Найдите художника и скажите, что у него родилась дочь 48 сантиметров.
Я сразу взял рулетку и посмотрел, сколько это будет 48 сантиметров. Вроде бы маловато. Но потом опытные люди мне пояснили, что это в пределах нормы. Бывают новорождённые и по 20 сантиметров.
Так родилась художник Катерина Лавренюк.
В этом театре я наблюдал и поражался воздействию спектакля на зрителя.
Пользуясь привилегиями служебного положения, я всегда приглашал на спектакли каких-нибудь случайных поклонниц Мельпомены.
В те благословенные времена дефицита красавиц не существовало вовсе.
Бывало, выйдешь на Невский проспект, да как крикнешь волшебную фразу: «Девушки, кто хочет пойти сегодня в театр?» - и к тебе подбегают толпы наяд и ты выбираешь самых симпатичных.
А сейчас выйдешь на Невский, кричи не кричи - глас вопиющего. Да и голос уже не тот.
Однажды таким образом, я познакомился с двумя первокурсницами университета, и повёл их на премьерный спектакль «Полёт над гнездом кукушки».
У меня уже был наработанный сценарий проведения таких мероприятий.
Чтобы поклонницы театра сразу не убежали после спектакля, я всегда обещал показать и рассказать, как устроено сценическое пространство, куда попасть, разумеется, дано не каждому, а только избранным.
Через лазейку в задёрнутом занавесе я, как заговорщик и авантюрист вёл их туда, где свершались таинство и магия спектакля, и пояснял: вот это декорация, вот это кулисы, там падуги, вон там колосники, там софиты, это авансцена, это арьерсцена, это просцениум и рампа.
У девушек отваливались челюсти, и затем они притихшие от познания сокровенного и волшебного мира закулисья, послушно и безропотно отправлялись за мной в мастерскую поговорить о театральном искусстве.
Коварным я был.
Сюжет этой знаменитой пьесы «Полёт над гнездом кукушки», на который я пригласил двух невинных студенточек, был прост и банален.
Уголовник по имени Макмерфи, сымитировав помешательство в надежде избежать тюремного заключения, попадает в психиатрическую клинику, и там всячески хулиганит.
За это кровожадная медицинская сестра Рэтчед делает ему лоботомию, то есть удаляет часть мозга, а под конец громила индеец душит его подушкой.
Заглавную роль в этом спектакле исполнял Лев Кубарев, актёр сумасшедшей брутальной взрывной энергии, харизматичный, обаятельный, с мужественной, «под Высоцкого», хрипотцой в голосе, эмоции которого просто разрывали коробку сцены и зрительный зал.
Смотреть его в этой роли можно было бесконечно
Если бы он не умер в 39 лет, то это был бы драматический мастер масштаба Марлона Брандо и Джека Николсона.
Этот спектакль был насыщен режиссёрскими находками, которые в дальнейшем каким-то образом сформировали мою эстетическую шкалу ценностей.
Так, например, в финальной сцене, режиссёр, чтобы подчеркнуть фундаментальный триумф жестокой Ретчед, которая не только вынула у буйного пациента мозг из головы, но и превратила его в биологическое нечто, двое санитаров волокут под мышки, перекрученного бинтами, от пальцев на ногах до макушки, без каких либо намёков на прорези для глаз, несчастного Макмерфи и тюфяком бросают на нары.
Вдобавок именно эту белоснежную мумию с наслаждением душит белой подушкой взбунтовавшийся громила индеец.
Чтобы усилить эффект прямой метафоры перебинтованный Макмерфи не выходил на поклоны.
В этом тоже была художественная сверхзадача режиссёра.
Умер - так умер, бесповоротно, раз и навсегда.
Актёры кланялись аплодисментам без главного героя.
Когда после спектакля я спустился в зрительный зал, где народ в слезах отбивал ладоши, то был потрясён увиденным.
Мои студенточки, обнявшись, рыдали в голос и взахлёб.
Я пытался как-то их успокоить, и говорил, что это же театр, это просто представление, что я сейчас поведу их на экскурсию, но они кричали пронзительными детскими голосами сквозь слёзы, что они никуда не пойдут и требовали немедленно показать им живого Макмерфи.
- Покажите нам, что он живой! Покажите нам, что он живой!!!
Такой истерики, рыданий и таких слёз я в жизни не видел, не то, что в театре.
Обескураженный, я повёл их за кулисы в гримёрку Лёвы Кубарева, чтобы они убедились, что Макмерфи не стал идиотом, а душегуб индеец убивал его подушкой «понарошку».
- Лёва, - сказал я, - на тебя хотят посмотреть и удостовериться, что ты жив.
Лёва, весь в раскрученных бинтах, как в оперении ангела, улыбался и пожинал минуты славы.
Господи, как они на него смотрели!
Это была симфония и поэма взглядов сквозь слёзы и улыбку. Взгляды женщин с доверием и не доверием, взгляды женщин, которые влюблены навечно и до скончания дней своих.
Этого не забыть никогда.
Господи, как они к нему прикасались…
Они, как будто, верили и не верили в это чудесное воскрешение, и осторожно трогали руками ожившее божество, потное и расхристанное, перебирали ошмётки бинтов, они любили его каждой своей клеточкой и если бы не ухмыляющаяся и подмигивающая актёрская братия, заглядывающая в открытую дверь, они отдались бы ему прямо там.
Вот такое искусство театра.
Я понял, что мои шансы показать сцену заплаканным и счастливым филологам равны нулю, поэтому тихонечко вышел и прикрыл за собой дверь.
Этот случай стал контрапунктом, отсчётом, каким-то камертоном качества, в моём понимании и восприятии спектаклей, и жизни актёра на сцене сродни «не верю» Станиславского.
Когда я в дальнейшем смотрел постановки, где на сцене фигурировали персонажи из сена и соломы, то сразу где-то в глубине утробы появлялся детский пронзительный голосок:
- Покажите нам, что он живой! Покажите нам, что он живой!! - который разрастался, распирал изнутри и заполнял весь зал неприятием.
И я уходил.
 
19 марта 2020 года.
Санкт-Петербург.
Cвидетельство о публикации 583636 © Лавренюк Г. Ф. 22.03.20 13:07