• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Сборник

Гетеры города Эн

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Мэр Саблезубый

Администрация города с целью привлечения туристов из дальнего зарубежья и популяризации местных достопримечательностей решила переименовать город Эн - в Энштейн.
Уловка, однако, не удалась. Её, то бишь администрацию, тут же обвинили в подлоге, плагиате, попытке заигрывания этнического свойства, антисемитизме, юдофилии и прочих преступлениях федерального значения, а, самое главное, в неграмотности.
- Фамилия величайшего физика нашего времени, - сказали мэру города Саблезубому, - пишется иначе. Эйнштейном звали его, дорогой Иван Ильич, Эйн-штей-ном…
- А причём здесь Эйн-штейн? – попытался было выкрутиться Саблезубый, но его тут же остепенили.
- А притом, - сказали ему, - согласовывать надо, не в каменном веке живём – при капитализме… Не на ту мельницу воду льёшь, дорогой, не в те ветры дуешь…
Так что из этой инновационной затеи ничего не вышло – обычное дело. Все затеи у нас, как водится, инновационные – одна Октябрьская Революция чего стоит! – а вот результаты…

Мэр города Иван Ильич Саблезубый, конечно же, опечалился: предвыборные обещания повисли в воздухе, расчёты на инвестиции пошли прахом.
Мэр заперся у себя в кабинете, приказал никого не пущать, достал из шкафчика початую бутылочку, налил рюмочку, сказал "Эх!", открыл рот и собрался было приобщиться к древней коньячной культуре – но тут постучали в дверь. Требовательно постучали – без всякой полагающейся в таких случаях субординации.
- Я занят, - крикнул Иван Ильич. – Неужели непонятно? – И опять запрокинул голову…
- Да знаю я чем ты занят! – послышался голос его заместителя. - Сколько раз тебе говорить: не пей в одиночку. Эта привычка до добра не доведёт.
Иван Ильич подумал-подумал – и решил открыть дверь. Пить тет-а-тет с самим собой действительно не хотелось, а кроме того, хорошо, когда есть кто-то, кому можно поплакаться в жилетку.
- Нашёл из-за чего расстраиваться, - сказал Улиссов Аспид Петрович после того, как они пропустили по маленькой. - Только Эйнштейна нам в России и не хватало для затрапезного счастья. Неужели Энгельса мало? А ведь был красивый волжский город с русским именем Эн. Взяли – и опорочили. Можно сказать – изнасилили.
- Зря ты так, - сказал мэр Саблезубый. – Альберт Эйнштейн – выдающаяся личность, а его теория относительности…
- Вот то-то и оно, что теория, - перебил его Улиссов. – Куда занесёт нас эта теория? В какое безалаберное пространство - кривое по определению? Да ещё и со скоростью света! Ты когда-нибудь думал об этом?
- Думал, - чистосердечно признался Иван Ильич.
- Не о том ты думаешь, дорогой Иван Ильич, - сказал Аспид Петрович. - О городе надо думать, горожанах и горожанках. О последних – особенно. Я, собственно, по этому поводу и пришёл.
Саблезубый посмотрел на Улиссова с изумлением – горожанки не входили в круг его обязанностей и, тем более, интересов, он, однако, не стал задавать лишних вопросов, выжал из бутылки последние жалкие капли, мутные, как крокодиловы слёзы. Они выпили, и Аспид Петрович продолжил – торжественно, можно сказать пафосно.
- Гетерами, - сказал он, - решили стать проститутки нашего города. Для этого задумали они сочинять стихи, как Сафо, или, по крайней мере, как вавилонская блудница Анечка Ахматова, музицировать как Ван Клиберн, танцевать, как мадам Волочкова, петь, как перуанская певица Има Сумак, вести интеллектуальные беседы, как Тина Канделаки, обучаться хорошим манерам – таким как у Вячеслава Зайцева…
- А у него хорошие манеры? – удивился Саблезубый.
- Конечно, хорошие – одни галстуки чего стоят… Самосовершенствоваться они обещали в свободное от основной работы время... Между соитиями… И теперь жаждут встретиться с тобой. Так что, назначай время.
- С проститутками?
- С проститутками.
- А у нас есть проститутки?
- Юридически – нет, а фактически – кишмя кишат, - сказал Улиссов. - Честные женщины канули в вечность, остались одни, прости, Господи, если можешь. – И он, мелко и часто перекрестившись, закончил: - Ибо не ведают, что творят. Вернее ведают, но всё равно изгаляются, иродиады…

Любимое выражение Саблезубого: "А что на этот счёт говорили древние греки?"
Ну как же, как же – колыбель демократии… Давно это была, а всё-таки…
Благодаря грекам Иван Ильич знал много интересного.
О том, что львята скребут когтями утробу матери, стремясь побыстрее выбраться на белый свет. Вот и Александр Македонский скрёб, и потому мать его зовут скрёбанной Олимпиадой.
Знал и о том, что Пифагор не учил, а исцелял людей, предписывая не употреблять в пищу сердца животных, не есть белых петухов, не посещать бань и не ходить по большим дорогам, ибо неизвестно, чисты они или скверны.
Занозой сидело в мозгах Саблезубого утверждение Сократа "бездеятельность - сестра свободы". И поражало, что он ничего не делал, только пил, философствовал, да ещё и отзывался о тружениках с редким даже по сегодняшним меркам презрением. И Ксантиппа, жена его, тоже ничего не делала - пила и болтала – тысячу и одну ночь болтала! С ума сойти! И, в отличие от Сократа, не нашла почему-то почитания у местных демагогических жителей – а ведь умные мысли изрекала!
Аристотель тоже учил древних греков уму-разуму. Если мужчина, утверждал он, перед сношением с женщиной перевяжет себе правое яичко, будет девочка, а если перевяжет левое – и тоже себе - будет мальчик. И сколько же мужиков благодаря Аристотелю лишилось яичек – кто правых, а кто и левых. А некоторые - обоих сразу: двойняшек им, видите ли, захотелось - разного пола!
И ещё один древний грек проповедовал истину, которая очень нравилась Саблезубому. "Дайте мне длинные деньги, - говорил Архимед, - и я переверну мир"…
А вот про гетер Иван Ильич знал мало. Больше, конечно, чем среднестатистический житель России, ибо любовался греками – через века, однако, похабный зуд в эллинском исполнении занимал его исключительно в вазовой живописи. Вместе с тем, он отлично понимал, что гетеры – существа исключительные, между ними и проститутками такая же разница, как между француженками и англичанками…
Иван Ильич поднапряг память и вспомнил некоторые имена, Фемистокла, в частности, который средь бела дня гонял по заполненному народом рынку на колеснице, запряженной четырьмя знаменитейшими гетерами своего времени. Да и сам он был сыном гетеры.
Имена Аспасии и Перикла подсказала ему участливая Мнемозина.
Аспасия, гетера из Ионии… И как только не именовали её современники - и блудня, и шлюха, и сука, и дрянь… Продавцы и перекупщики доставляли ей девочек со всех концов античного мира. Вышколенные Аспасией, они с огромной выгодой для хозяйки разъезжались по белу свету. Злые языки судачили, что Эллада, благодаря Аспасии, переполнена маленькими блудницами.
Сократ был постоянным её клиентом. Говорят, что он ещё и балагурил после этого, и усталая Аспасия с благосклонной улыбкой внимала ему…
И спала она со всеми без исключения философами.
Пишут, что из-за неё вспыхнула Пелопонесская война, "три потаскушки были ей причиною" – Аспасия и две девки.
Лучший из греческих ораторов, бог красноречия, Перикл был Аспасии подстать – блядун, каких свет не видывал. Блядун и демагог. Демагог в постели – это, конечно, что-то!
Многие слухи о его похождениях собрал Плутарх - только для того, чтобы опровергнуть. Так бывает в жизни и довольно часто. Из трудов Плутарха мы узнаём, что спал Перикл с женой собственного сына и что скульптор Фидий поставлял ему свободных женщин.
Аспасия, однако, оставалась его главной подругой. По свидетельству Афинея она во время этой связи содержала публичный дом.
Пишут: самые знаменитые демократические речи рождались в борделе. И кто бы сомневался!
Но и это ещё не всё: речи писала для него Аспасия. Так зародился особый вид сутенёрства – речевой.
Афинские граждане, желавшие прослыть просвещёнными, приводили к ней своих жён, дабы те услышали и оценили заумное слово известнейшей проститутки.
Судьба подсмеялась над Периклом. Именно он предложил афинянам принять закон об ограничении предоставления гражданства, согласно которому только мальчики, рождённые от родителей-афинян, получали этот почётный статус… -
но началась эпидемия, и оба сына Перикла умерли один за другим. И тогда он подал прошение о наделении гражданством своего сына от Аспасии. Афиняне посовещались и снисходительно разрешили - в виде исключения - внести Перикла Младшего в список членов своей фратрии.
Некоторое время спустя Перикл Старший скончался.
Аспасия недолго оставалась безутешной вдовой, связав дальнейшую жизнь с человеком своего, торгашеского круга. От Перикла до торгаша, оказывается, один шаг - как в общаге знаменитой Плешки…

- К вам на приём записалась целая группа гражданок, - оповестила его секретарша. - По одному и тому же вопросу. Как запускать – всех сразу или поодиночке?
- Поодиночке, - сказал Иван Ильич.
- Это не обычные женщины, - предупредила его секретарша.
- Я понял, - сказал Саблезубый. – Запускайте.
Женщины в городе делились на четыре категории: мясопотамки, мусопотамки, мессопотамки и миссопотамки, проще говоря, мамзели. Вошедшая женщина, судя по статям (стати – не врут, стати - предупреждают), относилась к последней из перечисленных категорий.
Саблезубый встал, судорожно соображая целовать ей ручку или нет, потом решил, что лобзать запястье у проститутки неприлично - чай, не пупок. И не стал.
- Анестезия Петрова, - представилась посетительница.
- Приятно пообщаться с очаровательной женщиной, - сказал Иван Ильич.
- Не надо лишних слов, - прервала она его на полуслове. – И расшаркиваний – не надо. Я - женщина среднестатистическая со среднестатистической грудью и таким же среднестатистическим задом: 90, 60 на 90.
- Сейчас запишу, - сказал Саблезубый.
- Зачем? – удивилась посетительница. – Это мои размеры.
- Да что вы! А я думал номер телефона.
Начало разговора не задалось: женщина не понимала юмора, но Саблезубый не унывал: мало когда что-то удаётся с первого втыка – читайте классиков сексологии.
- Там - в приёмной - томятся мои подруги, можно сказать, соратницы по вольному промыслу. Мне хотелось бы познакомить вас с ними. Девочки вышколенные, без глупостей и хитросплетений, - сказала Анестезия.
- Путь войдут, - разрешил Иван Ильич.
Девочки вошли и расселись по стульям, как курочки на насесте…
Петрова, однако, не дала им засидеться, представив по очереди: Пидкаблучную Софью, приехавшую на заработки из некогда братской Украины, Менаду по фамилии Гольфстрим, очаровательных и непредсказуемых, как тучки небесные, близняшек Аиду и Аделаиду, жгучую подмосковную брюнетку Барби Ахмедбекову и несравненную, необыкновенную Эллу Менуэт, у которой были заносчивые груди – Иван Ильич сразу понял это. Да и как не понять – ибо они задирали нос, выскакивая порознь в проймы узкого комбинезона…
Каждая из поименованных гражданок, когда её представляли мэру города Эн, вставала, говорила "Здрасте" и делала небольшой, но учтивый книксен.
Учтивый книксен рядовой проститутки – это что-то новое на варварских просторах нашей необъятной отчизны, и либерально выверенный Иван Ильич оценил его как добрый знак. "Приятно, чёрт побери, почувствовать себя европейцем там, где не ступала нога цивилизованного человека".
- Вы, как я понимаю, неформальный лидер этой маленькой группы очаровательных гражданок?
- Не такой уж и маленькой, - сказала Анестезия Петрова. – Представители нашей профессии составляют значительную избирательную силу. А лидер я действительно неформальный. От вас зависит приобрету ли я статус и полномочия руководителя какой-нибудь некоммерческой организации…
- Типа Аспасии хотите стать?
Анестезия Петрова после этих его слов просияла лицом и энергично закивала головой.
- Приятно иметь дело со знающим и в высшей степени образованным человеком. До вас тут сидел начальничек, который бредил одними лишь сельхоззакупками и ценами на бензин. Ничего человеческое его не волновало. Ископаемое какое-то, пещерный деятель, а не руководитель.
- Теперь другие времена, - сказал Саблезубый. – Иные времена – иные нравы. - И улыбнулся. И девочки-проститутки тоже заулыбались: мэр производил приятное впечатление. Довольные друг другом, они заговорили о недостатках отечественного образования.
- Что получится из девочки, которая изучает ЕГЭ? – спросила Анестезия Петрова и сама же ответила на поставленный вопрос. - Да ничего не получится - Яга, а не проститутка. Посмешище, а не гетера. Курсы повышения квалификации, обмен опытом, в высшей степени подготовленный преподавательский состав – вот что требуется сегодня.
- Ну что ж, - сказал Саблезубый, - давайте попробуем, начнём с малого – с регистрации. Готовьте документы. Никаких финансовых вливаний я себе, конечно же, позволить не могу…
- И не надо, - сказала Анестезия, - деньги мы сами себе заработаем – уж что-что, а это мы умеем, не сомневайтесь. – Тут она понизила голос и почти что шёпотом, заслонив девочек спиной, добавила: - А вот не чинить препятствия, да что уж там – прямо скажу: кры-ше-вать – это будьте любезны, постарайтесь. Мы в долгу не останемся…
Расстались они довольные друг другом.
"Зря я ручку не поцеловал, - подумал Саблезубый, - зря…"
Так зародилось их совместное предприятие. СП называется. Без образования юридического лица, разумеется. На общественных началах…

И в заключении несколько слов об Анестезии Петровой. Начала она действительно с малого: Периклом зовёт каждого третьего клиента, Сократиком – каждого второго.
Аспасия – её новое имя...
А что город? А ничего: так и зовётся – город Эн…


Муза Аполлоновна, княгиня

И что же это за светское государство, из которого незнамо куда исчезли все светские женщины?
И, тем не менее, несмотря на отсутствие всякого присутствия, позвольте представить вам: Муза Аполлоновна Бельведерская, княгиня. Отметим её более чем благородное происхождение. Не молода – "уж тело осенью дышало", но по-прежнему красива.
Может поддержать беседу, предмет которой не знает совершенно.
Была три раза замужем - и четыре раза в разводе. Как это получилось, толком объяснить не может, но пытается.
В первый раз вышла замуж за школьного учителя математики и жила с ним короткое время, год или два - не более. Развелась - и ничуточки не жалеет. Рассказывает:
- Представляете, напился пьяным и кричал на уроке: - Не желаю быть биссектрисой! Хочу быть диагональю или, по крайней мере, радиусом! – "Но зачем же?" - спросили его ученики. - А чтобы πD и πR в квадрате, вашу мать!
Был половым гигантом, и она, несмотря на молодость, не смогла вынести изнурительной сексуальной нагрузки, ибо даже в последнюю ночь перед разводом он лихо доказывал ей то, что многие сочтут аксиомой, но видимо нравились ему способы доказательства.
Сексуальный выбор женщины необъясним. Даже для неё самой и потому следующим мужем Музы Аполлоновны стал импотент. Ей, привыкшей к постельным баталиям (математик приучил), такое наплевательское отношение к женщине казалось оскорбительным. Нет, она знала, что у взрослого индивидуума феномен Тарханова уравновешивается феноменом Белова, но в данном случае никакого Тарханова, ни, тем более, Белова не наблюдалось. Опять-таки – полное отсутствие всякого присутствия, аплазия, проще говоря, - неприкрытое хамство.
Требуя исполнения супружеского долга, она ссылалась на своё конституционное право.
- А нету этого в конституции! - возмущался он. - Там вообще нет ни слова про е…! А где, кстати, наше свидетельство о браке?
И они в очередной раз долго искали эту чёрствую корочку, в которой синим по белому (в присутствии водяных знаков) была зафиксирована брачная сделка.
Искали – и не могли отыскать…
Какие уж тут супружеские обязательства?
Одна тягомотина…
Третий муж жил с ней вне брака. Обещая жениться, дал слово, затем голову на отсечение и только потом - дёру. Развелась она без суда и следствия – экстерном.
Женщина всё делает экстерном – кроме шопинга, - в нём она основательна, как пирамида Хеопса.
О шопинге – в одном из следующих рассказов.
А пока…

Пока я расскажу о её родителях. Мать Музы Аполлоновны была вулканологом и потому посещение кратеров почитала точно так же, как иные концертные залы. Жалела, что не родилась на Луне, где кратеров больше, чем веснушек на заднице какой-нибудь ирландской красотки. В одном из кратеров (земных, разумеется) она и пропала, оставив на память маленькой дочери горсточку вулканической пыли и собственное фото на фоне Ключевской сопки.
Эта была официальная версия. Злые языки утверждали, что она сбежала из дома с очередным мафиозным хануриком и теперь обитает за границей – в окрестностях Этны.
Отец Музы, Аполлон Семирамидович, был математиком. Это он привил девочке страсть к точным наукам и нечестивым её носителям. Надо заметить, что Аполлон Бельведерский долго переживал потерю любимой женщины – месяц не находил себе места, а потом уехал – то ли на Крайний Север, то ли на Дальний Восток, то ли вообще в Антарктиду…
Уехал… -
и сгинул, растворился в памяти, как кусочек сахара в чае, оставив в назидание таблицы Брадиса и пожелтевшую от времени логарифмическую линейку.
Бабушка Алёна Сигизмундовна, которую Муза называла ласково "Сигма", воспитала девочку в строгости и послушании – по-княжески. Любила, но спуску не давала. Огромный дедушкин кабинет был отдан ей во владение, и она, лазая по деревянной стремянке, изучила книжное изобилие, начиная с Эфрона и кончая, как водится, Брокгаузом, ибо Эфрон без Брокгауза - точь-в-точь советская энциклопедия.
Многотомие Плутарха красовалось на самом видном месте. Его утомительная мудрость в русском академическом переводе искушала девичье воображение неспешным перечислением событий, дробившимся в параллельном изложении.
- А, знаешь, как назывались аристократы в Древней Греции? – спрашивала она у самой себя и сама себе учтиво отвечала: - "Прекрасные и хорошие"…
А ещё ей нравились стихи. Блок был созвучен её чувствам. Видимо, не только она, но и дедушка, конформист поневоле, любил этого поэта, ибо Блок с поразительной полнотой и хронологической последовательностью опубликованных произведений, можно сказать – дотошно, был представлен в семейном книжном собрании…

В перестроечные годы им нежданно-негаданно предложили забрать дом, принадлежащий некогда князьям Бельведерским. Только дом – и ничего более. Ни о какой земле в то время и речи не шло. Долгие годы в усадьбе располагалась сельская школа. Теперь её ликвидировали – за ненадобностью. "Надо полагать, - сказала Алёна Сигизмундовна, - что всех местных детишек они уже выучили".
Не мешкая, Муза и бабушка поспешили в фамильное владение. По хорошей асфальтированной дороге добрались до деревни Бельведеры. На краю деревни свернули налево - и остановились, ибо дорога упёрлась в разрушенный мост через речку, на противоположной стороне которого в прекрасном сосновом бору располагался пионерский лагерь.
Вышли из машины и пошли в гору. Высокая трава хлестала по ногам.
Столетние ели в длинных - до пят - зелёных хламидах оторачивали периметр сельского учебного заведения. Вернее того, что от него осталось. Кирпичное двухэтажное здание зияло провалами. Сгоревшая крыша, обрушившись внутрь, проломила межэтажные перекрытия.
- На тебе, Боже, что нам не гоже, - сказала бабушка.
Ржавые остовы пассажирских автобусов непонятно почему стояли в углах захламлённого школьного двора.
Они вышли на высокий берег Истры. Резвая вода бесшумно бежала далеко внизу. Высоковольтная линия электропередачи, изящно перешагнув через водный рубеж, легко и пристойно – наискосок - пересекала бескрайнее пшеничное поле. Неуёмной цикадой звенела в ушах безмятежная тишина…
- Красиво! – сказала Муза. – Бор, надо понимать, тоже наш?
- Если бы, - ответила Елена Сигизмундовна. – Если бы…
Они вернулись в дом. Бабуля пнула ногой раздавленный школьный глобус.
- Волки позорные! – раздался аристократический вопль посреди разорённой усадьбы. – Мало вас стреляли в 37 году! Чтоб вам и на том свете пусто было!.. Сволочи…
Больше они свои владения не посещали…

Девушки, как известно, отдаются не потому, что им хочется, а потому, что припёрли сроки.
Математические начала бродили в крови Музы Аполлоновны и не давали покоя. Дифференциальные и интегральные исчисления в любовных записках перемежались с поэтическими вкраплениями…
Будущее грозило пойти вразнос… -
и бабушка, перехватив записку, всполошилась:
- Не позволю девушке голубых кровей превратиться в примитивную потаскушку. Уж если и блядовать – то по-крупному!..
Было, однако, поздно. Первый её мужчина – с математическим уклонном - сотворил то, что не могли повторить другие соискатели, не снискав, однако, удачи на любовном поприще. Муза Аполлоновна не оправдала его сексуальных ожиданий. А потом на любовном пути этого математика появилась иная очаровашка. Пыла в ней хватило бы на артиллерийский полк и два срочно спешившихся эскадрона. И весь этот нерастраченный ресурс она, словно ключ на блюдечке с голубой каёмочкой, преподнесла любимому человеку.
Потом у Музы были другие мужчины… -
и быстроногая юность, спринтерские способности которой не поддаются осмыслению и не подвластны секундомеру - тем паче в наше электронное время – пронеслась лёгкой серной на золотых копытцах…
Пронеслась – и растворилась в тумане…
"Что было любимо - всё мимо, мимо... Впереди - неизвестность пути... Благословенно, неизгладимо, невозвратимо... прости!"

- Всем богата Россия, - сказала Муза Аполлоновна на очередной лекции курсов повышения квалификации женщин лёгкого и сверхлёгкого поведения. – Всем богата – и только одного ей не хватает – культуры… Нет, не той, что на сцене, подмостках и в музеях – этого дерьма у нас навалом, а нравственной её составляющей, поведенческой…
И долго говорила о Домострое, о моральном нагромождении библейского свода… – так долго, что Аида-Аделаида не выдержала и с деревенской непосредственностью закричала: "Да какая в п… разница – этика-эстетика, если маменька наша с голоду пухнет, а жрать не хера?!"
И тогда она стала читать им стихи великого русского поэта, которого именовала коротко: Блёк…
"Я помню длительные муки: ночь догорала за окном; её заломленные руки чуть брезжили в луче дневном…"
А потом шли другие стихи, но нанизывались они на ту же нить, как бусинки под пальцами опытной мастерицы:
"И стало всё равно какие лобзать уста, ласкать плеча, в какие улицы глухие гнать удалого лихача..."
- Ещё, Муза Аполлоновна, ещё, – молили её махровые проститутки, которым словно обухом по голове, открылась красота во всём своём непристойном великолепии…
"И, наконец, увидишь ты, что счастья и не надо было, что сей несбыточной мечты и на полжизни не хватило…"
- Это про меня, - сказала Менада, - всё - про меня… Каждое слово…
"И всем казалось, что радость будет, что в тихой заводи все корабли, что на чужбине усталые люди светлую жизнь себе обрели…"
- И какая проститутка не мечтает уехать на Запад, - вздохнув, сказала Муза Аполлоновна. - Чужбина - завораживает, чужбина - манит… Как бездонная пропасть…
"И голос был сладок, и луч был тонок, и только высоко, у Царских Врат, причастный тайнам, плакал ребёнок о том, что никто не придёт назад".
- Утверждают, - сказала княгиня, - что Блок никогда не вступал в половые сношения с женщинами. Врут, конечно… – Муза Аполлоновна сделала паузу, а потом продолжила: - Умирая, он разбил кочергой бюст Аполлона. Это его самое большое преступление…
После окончания лекции она подозвала Аиду-Аделаиду и спросила, правда ли, что их матушка пухнет от голода.
- Да что вы! - ответили близняшки. – Это мы для красного словца сказали. Достали вы нас своей этикой-эстетикой, тошно стало – вот мы и ляпнули. Если честно, она ещё никогда так много не ела, как теперь, когда мы проститутками заделались…
Вечером Муза поведала бабушке обо всех перипетиях прошедшего дня.
- Проституток учить - только портить, - сказала бабуля.
- Знаешь, милая моя, - возразила внучка, - если б я в своё время пустилась во всё тяжкое, как моя психопатическая мать, то, наверное, тоже была б как они…
- В Индии обычай допускает замужней женщине отдаваться всякому, кто подарит ей за это слона, - возразила бабушка, защищая беглую невестку.
- У нас слоны не водятся, - сказала Муза. - Разве что на показ - вспомни Крылова.
- И на показ достаточно, чтоб получить индульгенцию, - ответила бабушка Сигма.

Ночью ей снились слоны. Они бегали за ней с явно выраженными психопатическими намерениями. Уши раздувались пляжными зонтиками. Даже глядеть на этих мастодонтов было страшно, не то, что уворачиваться от натужено торчащих длинностволов…
Уворачивалась она всю ночь…
Довольно удачно…
Психоаналитический разбор сновидения она могла бы провести вместе с бабушкой, однако знала, что по отношению к Фрейду та настроена атеистически - ибо в него не верит. "Такой же шарлатан, как и Мишенька Нострадамус, - скажет она непременно. - Уши торчат и у того, и у другого – понятно чьи".
"Опять уши, - подумала Муза Аполлоновна. – Нет, в этом ушастом Зигмунде что-то есть"…
Индийская тема, однако, занимала её целый день, и даже курсисткам она сообщила сведения, почерпнутые в одной из книг своей безразмерной библиотеки.
- Индианки, - сказала Муза Аполлоновна, - во время любовного свидания предлагают партнёрам нюхать розовое масло, кардамон, сандал, нард, мускус и жасмин - хорошенький цветочек. Но больше всего индианкам нравится запах алканы, потому что пахнет он мужским семенем.
И ещё, - добавила она. - В одной порции семенного впрыска содержится население такой страны, как США.
- Да ну на фиг? – не поверила Аида-Аделаида.
- Будет врать-то! – вторя ей, воскликнула Миля Кабельтовая.
- У них – что - в Америке все мужики такие?! – удивилась Софья Пидкаблучная. – И какие тогда китайцы?..

Домой она вернулась поздно ночью. Бабушка, однако, не спала - сидела в старом скрипучем кресле тихая, с грустной улыбкой на устах. Шёлковый треугольник красного пионерского галстука покоился на её коленях, и она разглаживала его морщинистой рукой.
- Это чей – папин?
- Мой, - ответила бабушка. – И стихи мои – детские. - И она протянула ей лист бумаги. - В одной из книг Плутарха обнаружила.
Муза взяла клетчатый листочек, на котором красивым почерком – с нажимом - были набросаны детские откровения, и прочла: "Довольно возноситься в безоблачную высь. В твоих руках жар-птица - стреноженная мысль. В предчувствии начала - волнение в крови, все боли и печали, и праздники – твои! Крылом коснётся птица, и выступит слеза. Да просияют лица, да выразят глаза!"
Посмотрела на бабушку. Шёлковым комочком та вытирала нос.


Заповеди Кинессы, или Мал похотник, да дорог

- Десять заповедей потрясли мир. И это заповеди Кинессы, - сказала Муза Аполлоновна…
Вообще-то этих заповедей намного больше, - продолжила она, - и теперь уже трудно выделить какие из них принадлежат Кинессе, а какие – кому-либо ещё, в том числе мне, вашей преподавательнице.
- А вы с ней знакомы? – спросила Зина-Мнемозина, женщина свободная как падение.
- С кем? – не поняла Бельведерская.
- С Кинессой?
- Шапочно, - ответила княгиня. – Знаю только, что она полька, что имя у неё начинается на букву "м"…
- Мария? – предположила Зина-Мнемозина.
- Скорее Марыся, - ответила княгиня. – Белобрысая, наверное, а, впрочем, кто её знает – эти польки такие непредсказуемые, как воздушный шарик, через отверстие которого уходит воздух. Продолжим, однако…
В этот день она читала очередную лекцию на курсах повышения квалификации публичных женщин. Честно говоря, это мероприятие трудно назвать лекцией, скорее всего речь идёт о беседе, ибо Муза Аполлоновна всячески поощряла вопросы с мест и неординарные реплики.
- Женщина - инструмент сложный, - сказала она. - Женщину надо долго настраивать. И столь же долго расстраивать. После того, как сыграешь.
- Какой у вас изысканный язык. Так сразу и не сообразишь о чём идёт речь, - сказала Кулькова Юнона Петровна.
- На расстроенном инструменте ничего хорошего не сыграешь, - вздохнула Бельведерская. Взгрустнулось ей почему-то в этот момент, вспомнилось что-то, но потом она тряхнула головой и поинтересовалась: - Записали? Тогда побежали далее. Как верно заметила Кинесса, человек состоит не только из половых органов, и всё-таки каждой порядочной женщине хочется регулярных сношений. Или хотя бы через раз.
- Это точно, - сказала Менада по фамилии Гольфстрим. - Одним сношением, как говорится, сыт не будешь. По себе знаю.
- Через раз… через два… - недовольно пробурчала Софочка Пидкаблучная. - Пусть работают проститутками, если невтерпёж. У нас клиенты - на любой вкус. Как товары в гипермаркете.
- Речь идёт о порядочных женщинах, - сказала Менада.
- Порядочных - в нашей профессии не бывает, - вздохнула Юнона Петровна. - Не тот профиль у нашего ведомства. И анфас – не тот.
Княгиня проигнорировала эту пикировку, продолжив перечисление постулатов польской сексологической мысли.
- Будет человек - будут и инстинкты, обещает Кинесса, и потому женщины, берите пример с политиков: вот так надо обещать - не подкопаешься! И эта третья непременная истина.
А теперь немного физиологии. Место, где гены дуреют от Эроса, называется эрогенной зоной. Учёные не могут объяснить эту аномалию, да, честно говоря, и не пытаются. Они, эти зоны, располагаются где угодно и как угодно. Диву даёшься локализации этих паскудниц…
- Зона – она и есть зона, пусть даже эрогенная, - сказала Барби Ахмедбекова, месопотамское происхождение которой не вызывает сомнений.
- Откуда такие познания, деточка? – удивилась княгиня.
- Дедушка рассказывал. Его в зоне уму-разуму учили. Если б не зона, говорил дедушка, так и помер бы дураком. Спасибо советской власти - научила на свою голову…
- А есть ещё блуждающие зоны. Они, как моряки, нынче здесь – завтра там, - продолжила беседу Муза Аполлоновна. - Но главная блуждающая зона – это, конечно же, наше воображение, ибо трудно предположить, что нам ещё взбредёт в голову…
- Точно! – вскричала Менада. – В самое яблочко! У меня такое сволочное воображение, что своими руками бы придушила заразу!
- Так и запишите, милые красавицы: главная блуждающая эрогенная зона женщины – её мозг. И это – четвёртая заповедь Кинессы…
В это время открылась дверь, и два юных, как майский день создания заглянули в образовавшийся проём. Неискушённые личики внушали умильные чувства, не такие, впрочем, чтобы раскошелиться и выложить тысячу за одну улыбку.
- Деточки, вы зачем пришли?
- Мы? В гетеры записываться, - сказала одна их них
- Наниматься, - сказала другая.
- А аттестаты зрелости у вас есть?
- Будут, - ответили юные создания. – Через год.
- Вот, когда будут, тогда и приходите.
- У Аспасии в древнем Риме тоже не было аттестата, - сказала одна из не аттестованных особ. И гордо вскинула голову.
- В древней Греции, - поправила её Муза Аполлоновна.
- Да какая разница! – недоумённо пожала плечами собеседница. – Важно, что не было.
- Зато была рекомендация Сократа, - сказала княгиня. – А у вас есть такая рекомендация?
- Ни фига себе – да где ж я – его! – Сократа этого - откапаю?! – негодующе воскликнула девица.
- Вот именно - где? – возмутилась вторая.
- В древнем Риме! – жёстко ответила Бельведерская и захлопнула дверь.
- Девственная плева - большое зло для женщины, - сказала она, глядя на закрытую дверь, - ибо гимен ограничивает свободу.
- Ещё как! – охотно согласилась с нею Юнона Петровна, и хотела было продолжить, но княгиня движением руки прервала её вольное словоизлияние.
- Следующий постулат Кинессы – записывайте, девочки, записывайте: женщина создана для того, чтобы показывать, мужчина - чтобы смотреть. Если женщина ценит мужчину за первичные половые признаки, мужчина судит её - и очень жёстко - за вторичные.
А вот как Кинесса формулирует золотое правило женской среды: дружба – дружбой, а мужички врозь.
- В рабочее время вряд ли такое получится, а во внерабочее оно, конечно, врозь, - сказала мадам Кулькова. – Мужик – это такой субъект, что глаз да глаз за ним нужен!
- Разбудить женщину нетрудно, попробуй-ка её усыпить, - продолжила просветительскую беседу Муза Аполлоновна.
- Ага, - сказала Зина-Мнемозина, - один такой будил-будил – не разбудил. Так и умерла фригидной. Так он, говорят, с горя повесился. Сказка о спящей царевне – того же сорта. И кто только её не целовал! А толку-то?
- Вылечить фригидную женщину невозможно, - безапелляционно заявила Пидкаблучная. – Легче убить. Я бы их всех перестреляла. Из автомата…
- Девятый постулат Кинессы – есть прямое обращение к вам, девочки: изображайте оргазм, если это приносит удовольствие. Иногда такая игра доставляет большее наслаждение, чем сам оргазм.
- Это про меня! – вскричала Юнона Петровна. – Я так и делаю! Честное пионерское! Клиенты - довольны! Один даже писается от удовольствия. Редкая, говорит, ты женщина, Кулькова. Феномен…
- И, наконец, десятая заповедь: улыбайтесь в 32 зуба. Если они есть. И не улыбайтесь вовсе, если не хватает хотя бы одного.
Это, конечно, не все мысли, которыми делится с нами Кинесса. Есть и другие – замечательные. Ну, например, такой выпад против божеского замысла. "Голый половой акт мужчины с женщиной в том виде, в каком он создан природой, слишком груб, - сетует она. - В половом акте всё должно быть прекрасно". И приводит обширный перечень преступлений, составляющих ныне половую эротику.
Или такое умозаключение, может быть, обидное для некоторых, но верное: "Личная гигиена арабов, турок, иранцев и афганцев, а также народностей Средней Азии и Закавказья находится на плачевном уровне, и потому обрезание для них является оздоровительным мероприятием".
- А я-то думала, - воскликнула Менада, - чего это мой Аарон обрезан – и никак не могла ответить на этот примитивный, в принципе, вопрос!
- И ещё одно любопытное замечание: "Женщина гораздо чаще тянется к унитазу, чем к мужчине".
- Это сладкое испанское слово unitas, - со значением (и что бы это значило?) промолвила Миля Кабельтовая.
- А первый туалет со смывным бачком изобрёл, конечно же, Леонардо да Винчи - по заказу Евросоюза. И туалетный рулон бумаги – тоже он. Вот такой это был гениальный европеец. Самое интересное, однако, заключается в том, что каждый год появляются новые изобретения Леонардо – выискивают их на чердаках, в подвалах, монастырях, архивах, но никого почему-то это не удивляет. Ну, да ладно, побежали дальше.
Если женщина не нравится мужчине, то виноват в этом, конечно же, он, а не она – аксиома…
- А что такое аксиома? – спросила Пидкаблучная.
- Истина, не требующая доказательств. Вам бы на эту тему с моим первым мужем поговорить. Или с моим отцом. К сожалению, это невозможно.
- А кто они?
- Математики от бога. Один из них сейчас - бог знает где, второй – в убогом заведении, носящем фамилию Сербского.
И помните, девочки: у женщины на первом месте стоит любовь…
- А деньги? – встревожилась Барби. - На каком месте у женщины деньги?
- На втором.
- И у меня так же, - с облегчением вздохнула Барби. – Очень я люблю деньги. Увы, это безответная любовь.
- Значит, настоящая, - хмыкнула Софочка.
- И ещё раз о любви, - сказала лекторша, благородных кровей женщина – если кто забыл. - "Половой акт - это один из способов выразить свои чувства", - утверждает Кинесса. Не самый плохой, кстати, способ.
- Ну не скажите, - не согласилась с нею Пидкаблучная. – Иногда так налюбишься за целый день, что сил нет ноги разогнуть. Свалишься, как подкошенная, где сон застал, – и спишь… спишь… спишь… мечтая никогда не проснуться. - И пожаловалась: - Очень я устаю в последнее время. От любви – устаю.
- Сочувствую, - сказала Муза Аполлоновна. – Сочувствую – и предупреждаю, что дальше будет труднее, ибо президент пообещал сделать оргазм доступным каждой женщине, независимо от устройства её полового аппарата, социального статуса и темперамента, не говоря уже о возрасте.
- Прямо так и сказал? – ахнула Кулькова.
- Прямо так и сказал. "Теперь, - заявил президент, - немодно быть холодной. За 20 лет число холодных женщин в нашей стране сократилось вдвое. И это только начало".
- Нам, проституткам, нельзя быть горячими.
- К 2022 году число хорошо осведомлённых женщин должно увеличиться втрое. Государство на эти цели планирует выделить огромные денежные ресурсы.
- Как жить? – сказала Кулькова. – Как жить – скажите, девочки, ведь это же произвол! В государственном масштабе – произвол!
- Что хотят, то и делают, - вздохнула Пидкаблучная. - На Украину что ли податься? Её в Евросоюз за уши тянут. Может, там я найду своё счастье?
- Вот это вряд ли. В некоторых странах Запада, в частности, в Германии официально введён день свободной любви и официально разрешена супружеская измена. Тон на этом празднике жизни задаёт канцлер.
- Меркель?!
- Меркель – не Меркель, а поговаривают, что этот, получивший признание обычай, скоро распространят на весь год, а там, глядишь, и узаконят – как норму. Так что нелёгкие времена предстоят вам, девочки.
- А как же супружеская верность?! – ахнула Юнона Петровна.
- А никак, - сказала княгиня, - Верность, кстати, тоже подвержена статистике. Исследования показали, что три из 100 молодых женщин, состоящих в браке, могут переносить половое воздержание 3 дня, 9 - одну неделю, 36 – месяц…
- А остальные?
- А остальные – Фридки-фригидки. Даже статистика против вас, деточки, - конкуренция предстоит аховая. И в заключении мне остаётся добавить, что Кинесса – не единственная сексуально озабоченная психопатка на белом свете. Зачинателем считается Зигмунд Фрейд и его последователи – Юнг, Карренц, Свядощ, Кинси…
Именно Кинси обнаружил у женщины два клитора, и сексологи всего мира по достоинству оценили эту находку.
- У нас в деревни исстари – задолго до иховой эры, - сказала мадам Кулькова, - говорили: мал похотник, да дорог. Куда им всем до наших, деревенских! Скажите, Муза Аполлоновна, почему женщин, у которых быстро наступает оргазм, считают темпераментными, а мужчин, обладающих тем же свойством, называют импотентами?
- Злополучные двойные стандарты, - сказала княгиня. – Куда от них денешься?..
Она замолчала.
- Говорите, говорите, мы вас слушаем, - сказала Кулькова.
- Есть и другие известные сексологи – во всех странах мира, - продолжила Бельведерская. - В той же Польше появилась недавно ещё одна специалистка. Инициалы у неё Е.Б. Фамилию свою она скрывает, потому как ещё недавно была проституткой. Имея обширный опыт, систематизировала его и теперь изумляет учёный мир своими познаниями в области интимных отношений…
- Ебэ? – потребовала уточнения Менада.
- Е.Б., - подтвердила княгиня. – В зависимости от того, как женщина держит ноги во время соития, эта Е.Б. может определить её характер, происхождение, дату рождения, дурные привычки, вероисповедание и даже – приколитесь, девочки! - политические пристрастия!
- Ой, да не крутите мне соски! – возмутилась Кулькова. – Никогда не поверю, что такое возможно!
- И, тем не менее, – факт. Польская академия присудила ей недавно почётное звание генералиссимуса от науки. Медицинской, разумеется…
- Ебэ? – опять поинтересовалась Менада Гольфстрим.
- Да Е.Б. же, Е.Б.! – вскричала Бельведерская. – Сколько раз тебе повторять? Или тебя что-то не устраивает в этом имени?
- Странные инициалы, - сказала Менада. – Очень странные. Писатель есть такой – Абэ Кабо, японец, но что бы Ебэ, да ещё в какой-то занюханной Польше! В первый раз слышу. Может, и мне Ебэ заделаться? Как думаете, Муза Аполлоновна? Специалисткой стать? Генералиссимусом от науки?..


Шопинг

Этот рассказ я хотел назвать "Дама с собачкой", но – подумал-подумал – и не решился…

Под ногами модных дамочек, совершающих шопинг, собачка делала писинг в самой что ни на есть примитивной форме. У каждого столбика, скамеечки, витрины...
- С этой Мусей, - сказал одна из высоконогих прелестниц, - стыдно появляться в приличном месте: всё обоссыт, паршивка эдакая!
Вы, конечно же, узнали в падшей красавице Эллочку Менуэт. Ей тридцать лет, а сисечкам на пятнадцать лет меньше. И это чувствуется. С первого взгляда.
- Кинолог, конечно же, сука! – сказала она ("Кобель", - возразила её подруга, Софья Пидкаблучная, но Эллочка не слушала её). – Я ему такие бабки отвалила, а он…
Она дёрнула за поводок:
- Ну, куда, куда ты сподобилась, идиотина! Это же штиблеты, дурочка. Штиблеты – это. Видишь, дядечка витрину рассматривает.
Вдвоём они оттащили Мусю от мужчины, который с интересом и почему-то очень флегматично начал изучать свои пожелтевшие замшевые туфли, и поспешили на ходульных каблуках по скользкой, как каток, анфиладной галерее…
Потом они сидели на вычурной, но неудобной скамеечке, спинка которой выгибалась как гимнастка на помосте.
Лизали мороженное – каждая своё…
Муся устало лежала на гранитной плите и, отвернувшись, обиженно посапывала. Оскорблённое чувство собственного достоинства не позволяло ей успокоиться.
Элла бросала на неё гневные взоры и одновременно жаловалась Софочке:
- С детства мечтала иметь собаку – какую-нибудь необыкновенную, такую – какой ни у кого нет. И вот на тебе – эта зассыха! Мечты, как говорит Газпром, сбываются. И поняла я, Софочка, что настоящее так не похоже на то, что рисовалось в прошлом, что ну его на х… - это будущее!
Рядом с ними крутился мужичок, изящный как статуэтка. Двух таких же изящных болонок он держал на поводках. Болонки с лаем бегали вокруг него друг за дружкой, и он вращался вслед за ними, как школьный глобус под пальцами незадачливого ученика.
- Эй, Фигаро! – окликнула Эллочка витиеватого мужчину. "От фигаро – слышу!" – ответствовал он.
- Да ты не обижайся, - промолвила она и, обращаясь к подруге, пояснила: - Я в прошлом году в оперу ходила, так там этого Фигаро всем залом искали, под стулья заглядывали и даже на сцене кричали: "Фигаро! Фигаро!" Я думала он богач какой, а он – приколись! – парикмахер…
- Львица Шестова замуж вышла - за парикмахера, - сказала Софочка.
- За какого парикмахера?
- За своего – какого ещё. Вот убей меня – не понимаю! Свой парикмахер – это, конечно же, здорово, только зачем за него замуж выходить?
- Какие прикольные собачки! – сказала Элла. – Это какая порода?.
- Самая распространённая порода в англоязычных странах - "хуизит" называется ("Иезуит?" – не поняла Софочка, глухая тетеря).
- И как зовут твоих собачек? – поинтересовалась Эллочка у изящного мужичка.
- Чубчик и Чёлочка, - ответствовал он.
- Какая прелесть! – вскричали прелестницы, и губы их расплылись в улыбке.
- А кто из них мальчик, и кто – девочка? – спросила Эллочка.
- Вот это Чубчик, - сказал изящный мужчина, присев на корточки, - а эта – Чёлочка.
- Это – Чубчик? – удивилась Эллочка. – Никогда бы не подумала! Тут через лупу надо рассматривать…
- Ну почему же через лупу, - обиделся собеседник, - для этой породы собак у него не такой уж и маленький.
- Для болонки сойдёт, - щедро взмахнула рукой Софья Пидкаблучная. – Болонки – не мы.
Муся, надо заметить, не обращала на этих фирменных пёсиков никакого внимания. Ни один мускул не дрогнул на её собачьей физии. И даже язык она спрятала глубоко в утробу.
- А тебя как зовут? – спросила Эллочка у мужичка и состроила ему глазки, но того отозвал в сторону какой-то бугай, накаченные мышцы которого рельефно выделялись на хилом фоне нашего времени.
- Ты разве его не узнала? – спросила у подруги Софочка, указав глазами на собачника. – Это же Федя – проститут.
- Проститут? – удивилась Эллочка.
- Кликуха у него такая – "проститут Федя". Гей он, посивуха.
- Ну надо же! Никогда бы не подумала! Хотя…
Она озадаченно достала телефон, потёрла его о бедро и со скорбью в голосе произнесла:
- И вся-то наша жизнь залапана, как айфон. – И положила обратно в сумочку.
Лет двадцать назад ходила в народе шутка-загадка: "Зачем зад и грудь женщине?" – "Чтобы зеркальце протирать", - звучал ответ. Ныне протирный ряд заметно расширился, и сама Эллочка часто повторяет: "Сотовый без зеркальца хуже пудреницы". Электронной связью поколений именуется эта тенденция.
Ах, ах, ах…
И ничего-то в этом мире не остаётся за скобками…

Потом они целый час покупали всё, что попадалось на глаза: крылатые прокладки "Рококо" – дунь улетят, воздушные трусики, дырочек в которых больше, чем в дуршлаге, съедобную губную помаду с ментоловой начинкой ("А с тминным привкусом – нет?") и много чего ещё из того, что в скором времени будет раздарено подружкам вместе с бесплодным двукратным поцелуем – бесплатным приложением к презенту.
"Галантерейной половиной рода человеческого" – называл женщин Гоголь. Он и шарахался от них по этой причине.
Потом они проследовали в туалет, где жадно выкурили по сигарете, приоткрыв окно и делясь новостями:
- Симка домой сифилис привезла. Болтают, что из Крыма. А я говорю: не врите, она привезла его из Антальи.
- На иврите? Почему на иврите? – обеспокоилась Спидкаблучная…
Ой, точечку забыл поставить – С. Пидкаблучная…
Муся, притороченная к смесителю, жадно обнюхивала углы и метила кафель безмятежно и трепетно. А ногу она поднимала легко и непринуждённо, словно балерина у станка или в руках беззаветного по преданности балерона.
Потом Эллочка забежала в кабинку и исполнила небольшое какофонистое произведение: невинные и певучие звуки чередовались в нём с откровенными восклицаниями. В конце своеобразного соло она пустила петуха и вышла, на ходу подтягивая штанишки. Софочка увидела на её ягодице тату. Пара иероглифов на заднице – непременный атрибут современной женщины. Без иероглифов сегодня ни одна уважающая себя задница не обходится.
Софочка хмыкнула, но ничего не сказала по этому поводу, ибо у самой на лобке, выбритом специально для надписи, крупными готическими буквами был запечатлён классический эпиграф: оставь надежду всяк сюда входящий. В переводе Лозинского.
Почему эпиграф и к чему эпиграф – догадайтесь сами.
Разнокалиберные буквы чередовались вразнобой – красного и синего цвета...

Потом они опять бегали по многочисленным бутикам и магазинам…
- Мода… мода… - ворчала Софочка Пидкаблучная, - а что делать с последствиями, когда мода уйдёт, никто не разъясняет! Взять, например, пирсинг: мода ушла, а дырка в пупке осталась.
- Если б только в пупке! – сказала Эля и, прошептав ей что-то на ухо, громко подвела итог: - Одни лохмотья висят – сама видела!..
Наконец, усталые, они зашли в кафешку, дабы пропустить по рюмашке. Пили коньячок, закусывая шоколадом.
Сначала одну рюмочку…
Потом - вторую…
- Я вчера книгу читала, но мало чего поняла, - призналась Эллочка. - Скажи, пожалуйста, наш или не наш человек Людовик? Не наш? Какая жалость! А Ришелье?
- Да ты что – никогда Дюму не читала? – удивилась Софочка Пидкаблучная.
- Никогда, - сокрушённо вздохнула Элла.
- Ну ты даёшь, подруга!
Вообще-то Софочка тоже не читала ни "Трёх мушкетёров", ни "Виконта" с этим самым… как его?.. Ну, не важно…. Ей больше нравилась "Королева Марго" – ненасытная жена Генриха из Наварры.
- И ещё… - сказала Эллочка и опасливо оглянулась по сторонам. Затем наклонилась к подруге и тихим, вкрадчивым голосом сказала:
- Знаешь, какая у меня была фамилия раньше?
- Какая? – шёпотом спросила Софья.
- Попикова. Представляешь: Попикова! Это ж с ума сойти! Но это не то, что ты подумала: просто у меня прадедушка был священником… А вот имя – полный отпад - Пеппи! Мамочка наградила. И была бы шведкой, а то русская - до визга, русская - до изжоги! А туда же! Мальчишки кричали мне вслед: "Пеппипска, а поди-ка сюда, слюнявая!" А когда я выросла, стали называть меня "Пеппи– синий чулок".
- С ума сойти, - сочувственно и очень проникновенно произнесла Пидкаблучная. Никогда в жизни она не была столь сентиментальной, как в этот момент. - Надо же – Попикова! Я бы, кажется, застрелилась, если б у меня была такая фамилия – ей бо!
- Вот этот "синий чулок" меня и доконал, - призналась Эллочка. – Я и проституткой заделалась вопреки ненавистному прозвищу. Ах – синий чулок! - ну, я вам покажу, суки!
Муся подняла голову и в первый раз за целый день прорычала - вкрадчиво и очень даже по-девичьи.
- Да не о тебе речь, - отмахнулась от неё Элла. – Есть и без тебя на земле твари бесстыжие…

Нагруженные бумажными и картонными пакетами, они выбрались из торговой галереи и начали ловить такси, как, вдруг, у Муси прорезался голос: она лаяла так громко, что проезжие машины с удовольствием отвечали ей клаксонами. Гнев её был обращён на хозяйку.
- Да ты что – с цепи сорвалась? – вскричала Элла и тут только сообразила в чём причина. – Мы же ей ничего не купили! Ни педигри, ни холистика! Бедненькая ты моя... Себе кучу всякого дерьма понахапали, а нашей Мусеньке ничего не досталось – шопинг называется! Девочка она или не девочка? Ну, конечно же, девочка… Идём-идем, маленькая, я тебе мисочку куплю – новую, и косточку куплю пластмассовую – лучше той, что ты - дура такая! – с балкона выкинула… Хочешь я тебе акану с лососем куплю или акану из мяса цыпленка? А хочешь - с анчоусами?.. хочешь?.. хочешь?..

Они вернулись в торговую галерею и купили ей много всякой всячины, но Муся всё равно обиженно фыркала и сопела…


Красна девица - киноварь

Жил на востоке царь Кир, который любил выпить. Очень любил. Вот от него-то и пришли на Русь такие понятия, как кирять и кирюха - запойный приятель…
Много было у персов царей, носивших славные арийские имена – Ксерксы, Артаксерксы, Киры, Дарии… Учёные путаются в них, передвигают по датам, как шахматные фигуры на доске. Поборники новой хронологии помещают их почти что в наше время, ставя едва ли не сразу же после Ленина – между ним и Троцким, и вместе с Зиновьевым и Каменевым вводят в состав первого советского правительства…
- Я, однако, этого делать не буду, - сказала Муза Аполлоновна, - а расскажу вам так, как писал о Кире и Артаксерксе великий писатель Плутарх, античное прошлое которого лично у меня не вызывает сомнений…
Мадам Бельведерская прошлась по проходу, посмотрела на слушательниц – проституток молодых и со стажем, заполнивших зал. Семинар проходил в закрытом клубе имени Клары Цеткин. Имя этой деятельницы публичные дивы отстаивали с какой-то непонятной Музе Аполлоновне революционной яростью даже после того, как клуб сочли эксклюзивным. Что-то, видимо, привлекало девочек в ней – в этой Кларе…
И продолжила:
- У Дария и Парисатиды было четыре сына: старший Артаксеркс, следующий за ним Кир и ещё два младших сына, не имеющих отношения к моему рассказу.
Артаксеркс, когда вырос, получил прозвище Мнемон, что означает "памятливый". А до этого, в младенчестве, он носил смешное детское имя Арсик. В жёнах у него числилась прекрасная и добрая женщина. Звали её Статира. Она пользовалась всеобщей любовью, потому что всякая простолюдинка могла подойти к царице и запросто с ней поболтать. Любил ли её Артаксеркс, сказать трудно: когда у тебя триста жён…
- Сколько?!- воскликнула Эля Менуэт, а Софья Пидкаблучная присвистнула – на курсах царили свободные нравы – сообразно профессии.
- Триста шестьдесят женщин насчитывал царский гарем…
Так вот, когда у тебя столько жён, легко запутаться в собственных чувствах. А тут ещё тёщи путаются под ногами, свояченицы и прочие непременные атрибуты счастливой семейной жизни.
В общем, не приведи, Господи!
Больше всех своих детей Парисатида любила Кира. Любовь носила извращённый характер…
И вновь Пидкаблучная свистнула - разве что пальцы в рот не заложила.
- Кровосмешение в то время считалось обычным делом, да и в последующие тоже. Близкие родственники хотели быть ещё ближе, чем виделось со стороны и могла позволить природа.
Кир, между тем, жаждал власти. Характером, пишет Плутарх, он был твёрже брата, лучше знал философию и даже пил больше, легко перенося и опьянение, и неизбежное после пьянства похмелье.
Мать безотлучно находилась при нём и, видимо, поддерживала все его начинания. Может даже подзуживала – кто знает?
Тут самое время рассказать ещё об одной женщине, которую на все лады расхваливала прогрессивная древнеэллинская общественность. Звали её Мильто, что означает "киноварь", "красна девица" – по-нашему. Росла она в бедности. Вместе с тем отличалась миловидностью – волосы у неё были русые, глаза большие, нос с горбинкой – ну и так далее по обычному описанию прелестниц того времени: губки алые, зубки белые, лодыжки тонкие…
И пошла "красна девица" по излюбленному пути многих эллинок. И эта прямая дорога её привела… – куда девочки?
- В кабак? – предположила Аида-Аделаида.
- В гарем, - сказала Муза Аполлоновна. – В гарем брата царя – в число иных соискательниц, и отличалась она от соперниц только тем, что брыкалась и артачилась, проще говоря…
- Целку из себя строила, - сказала Эля Менуэт.
- Точно, - согласилась с ней княгиня. – Царапалась, как кошка, и даже от бани отказывалась - такая, пишут, была целомудренная. Всё дело, однако, в том, что греки в то невозможное время не знали бани, и переняли банные прелести у римлян, то есть намного позже. А до того мазались постным маслом и скреблись скребками, счищая тавтологическую грязь…
- Какую грязь?
- Тавтологическую, - улыбнулась мадам Бельведерская.
- Фу, гадость какая! – сказала Аида-Аделаида.
- Говорят, что именно потому, что она брыкалась, артачилась и царапалась в тот момент, когда нужно было просто подмахивать, как это делают нормальные женщины, Кир и возлюбил её больше других своих наложниц, т.е. чаще иных приглашал на рабовладельческое ложе. И назвал он её Аспасией, вытворяя с ней то, что давно мечтал совершить с Грецией - в разных позах.
Плутарх пишет, что Кир прозвал её Умницей. Элиан утверждает, что он ничего не предпринимал, не посоветовавшись с нею. Пусть так. Значит, её вина в том, что Кир, затеяв авантюру против собственного брата, царя Артаксеркса, потерпел сокрушительное поражение. Не отговорила она Кира от этого рокового для него предприятия. Армия наёмников, основу которой составляли продажные эллины, была разгромлена, Кир убит, а красна девица Мильто по кличке Аспасия пополнила ряды рабынь царского гарема.
- А я думала, что греки и персы – извечные враги, - сказала Эля Менуэт. – Судя по вашему рассказу, это не так.
- Не так, - сказала Муза. - Нравились грекам персидские дарики – юркие золотые монеты, так и норовившие скользнуть в чьи-нибудь вороватые лапы. У греков таких денег не было, и потому они считали себя обделёнными. За эти дарики они готовы были собственную мать продать, не говоря уже о сестрах. Служили, выслуживались, продавались… За дариками отправился в Персию Александр Филиппович Македонский. Ограбил страну – и, сытый, почил на мешках с золотом. Талантами мерили жёлтый металл греческие военачальники, преемники Александра - диадохи. Они и поубивали друг друга из-за этой всепожирающей страсти. Выражение "таланты и поклонники" родилось не на театральных, а на исторических подмостках – у-у когда это было…
Так, на чём это я отвлеклась?
- На том, что новоявленная Аспасия попала в гарем Артасекса.
- Не Артасекса, а Артаксеркса, хотя ваш вариант, Эля, мне нравится больше…
Теперь уже Артаскеркс, пишут древние греки, влюбился в греческую смоковницу Мильто. Я им, правда, не верю, ибо знаю, что царь в это время любил собственную дочь по имени Атосса, рождённую одной из его многочисленных наложниц. Так любил, что не обращал внимания на лишаи, идущие вдоль белого тела красавицы…
Какая уж тут Аспасия! Иные желания обуревали царя.
Парисатида к этому времени разделалась со Статирой, отравив её весьма своеобразным способом (смотрите, девочки, фильм Карена Шахназарова "Яды") и жила во дворце старшего сына. Прознав, что он вступил с Атоссой в тайную связь, Парисатида убедила его жениться на Атоссе, назвав её законной супругой. Что Артаксеркс и сделал, а заодно взял в жёны и другую свою дочь, Аместриду. Правда, уже после смерти матери.
Когда Артаксерксу исполнилось семьдесят лет, его старшему сыну от Статиры Дарию шёл пятидесятый год, и отец провозгласил его наследником престола, разрешив носить царские одежды и регалии. По традиции назначенный наследник мог просить у царя любой подарок. Дарий попросил Мильто. Царь не возражал и послал узнать у неё согласна ли она стать наложницей Дария. "Умница" сказала: "Да" и перешла во владения наследника…
- А, интересно, она по-прежнему брыкалась, артачилась и царапалась? – спросила Эля Менуэт.
- Вряд ли - в таком возрасте уже не брыкаются.
- Я раньше думала, - сказала Эля Менуэт, - что женщину, которая платит налоги, называют "наложницей", а ту, которая не платит, именуют "безналожницей".
- Ты недалека от истины, - сказала мадам Бельведерская и продолжила лекцию.
Вскоре, однако, царь назначил Мильто жрицей богини Анаитис. Проще говоря, отправил в монастырь - если характеризовать этот эпизод в оценках нашего времени.
Дарий, пишут, пришёл в ярость и организовал заговор, в который были вовлечены знатные персидские вельможи. Пятьдесят сыновей Артаксеркса насчитали историки среди заговорщиков (всего у царя было 115 детишек). Заговор был раскрыт, и Дарий, взятый под стражу, предстал перед царскими судьями.
Персидские казни отличались разнообразием. Персы понимали толк в наказаниях: лжецам протыкали иглами языки, трусов заставляли носить по городу голых потаскух, отравителей плющили камнями. Практиковали так называемую корытную пытку – это когда осуждённого укладывали в корыто, сверху накрывали другим корытом – так, что снаружи оставались только ноги и голова. Выставляли на солнцепёк. Насильно кормили. Мазали лицо и ноги мёдом. Мухи и цепни жалили несчастного. В зловонных нечистотах заводились черви. Осуждённый гнил и умирал в муках…
- Какие страсти вы нам рассказываете, - промолвила вавилонская блудница Барби Ахмедбекова - такая узкобёдрая женщина, что попасть в неё было труднее, чем кончиком нитки в игольное ушко. Надо ли пояснять, что она пользовалась успехом у местных мужчин?
- Пишут: "Палач схватил Дария за волосы, запрокинул голову и острым ножом перерезал горло". Некоторые писатели сообщают, что суд происходил в присутствии Артаксеркса, и что царь в гневе вытащил из ножен саблю и зарубил сына.
Типа Ивана Грозного был Артаксеркс…

Некоторое время спустя умер евнух Теристес, самый красивый юноша Персии. Да будет вам известно, что евнухи в гаремах выполняют не только охранные, но и другие щепетильные функции, и потому царь был опечален потерей.
Персия оделась в траур.
Три дня страна горевала по усопшему педику.
Мужчины и женщины, старые и молодые искренне переживали смерть неполовозрелого скопца.
Царь, казалось, был безутешен…
Когда миновало три дня, "красна девица" Мильто, обрядившись во всё чёрное, приблизилась к царю и выразила ему сочувствие.
Тронутый её вниманием, царь велел Аспасии одеться евнухом и проследовать в его покои. Сам же отправился в баню. Вернувшись, он поимел её, а заодно и Элладу в грубой эзотерической форме...
- Ой, что расскажу! – закричала Эля Менуэт. – Однажды Симка Анонимка – ну, вы все её знаете - принимала клиента. И, вдруг, чувствует, что происходит что-то не то. "Алло, алло, - тормошит она клиента. – Вы не туда попали". - Не правда, - возражает клиент, - я – строго по прейскуранту…
Будущие гетеры расхохотались. Им было весело, и только Аида-Аделаида, поклонница эллинок во всём их многообразии, не разделила общей радости.
- И ничего-то вы, девочки, в любви не понимаете, - сказала она. – И всё-то вам хихоньки, да хахоньки, а на самом деле… - Она не нашла нужных слов и потому, махнув рукой, попросила Музу Аполлоновну почитать Александра Блока.
Княгиня, однако, читать стихи отказалась. "Не Блоком единым", – сказала она.
И для сведения: Артаксеркс прожил девяносто четыре года, из которых шестьдесят лет правил своим царством.


Радуга-дуга

В городе Эн провели опрос населения. Вопросов было много и потому сто добровольцев-опросников, по нынешнему волонтёров, две недели ходили по городу и по душам беседовали с горожанами. Обобщённые результаты бесед в виде малоформатного справочника легли на стол мэра города Саблезубого Ивана Ильича. Он время от времени черпал сведения из этой книжицы, лениво перелистывая её в разные стороны…
И вот однажды пришло к нему предложение организовать гей-парад на вверенной ему территории. Саблезубый открыл справочник и тут же нашёл заинтересовавшие его цифры. Позвонил своему заместителю Улиссовому, автору затеи с опросом.
- Аспид, зайди, - попросил в трубку.
Заместитель, не мешкая, появился в кабинете.
- В результате опроса, - сказал Иван Ильич, - установлено, что в нашем городе проживают 2 гея и одна лесбиянка. Так?
- Так, - ответил Аспид Петрович.
- Но это невозможно! – вскричал Саблезубый. - Почему одна?
- Понятия не имею. При всём старании большего количества розовых штучек-дрючек не обнаружено.
- Позволь, позволь, дружище, но твоё утверждение противно всякой логике! Кого в таком случае она облизывает и с кем состоит в нетрадиционных отношениях? А если она действительно одна, её следует квалифицировать не как лесби, а как рукоблудицу и не иначе!
- И, тем не менее… - сказал Аспид Петрович.
- И что она на самом деле лесбиянка?
- Да кто ж её знает, Иван Ильич? На первый взгляд в ней ничего особенного нет…
- А на второй?
- И на второй тоже. Вроде бы самая настоящая натуралка, тем более что каждое второе выражение у неё начинается со слов "в натуре".
- Подожди, подожди – так это что же наша Сима?
Аспид Петрович хмыкнул и сказал:
- Она самая.
Сима работала секретарём Саблезубого. Фамилия у неё была Аноним и потому все вокруг (за глаза, разумеется) называли её Симка-Анонимка.
- Сима, а ну поди сюда! – крикнул Саблезубый.
Вошла костистая, как рыба, женщина.
- Ты действительно такая "розовая", как тут прописано или только прикидываешься? – накинулся на секретаршу Саблезубый.
- Что мне делать больше нечего, как прикидываться? – обиженным голосом произнесла Симка-Анонимка.
- А с кем ты живёшь? – продолжил вопрошать Иван Ильич. – Должна же быть у тебя напарница – кобла или шобла, не знаю, как у вас это называется…
- Да ни с кем я не живу, только собираюсь. А что нельзя?
- Почему же нельзя? Можно. У нас всё можно. А вот скажи мне, как на духу скажи: давно ты начала лесбиянить?
- Да что вы в натуре пристали? – возмутилась Сима. – Может я просто пошутила? Может просто брякнула? – И громко шмыгнула носом.
- Ладно, иди, - махнул рукой Саблезубый. – Брякнула она, - сказал мэр, оставшись наедине с заместителем. - Шутница долбанная! Слушай, может сочувствующие у неё есть?
- Может и есть, да как определишь? Латентные гомики и сами не знают на что они способны.
- А надо бы знать! Нам знать, не им, - сказал Саблезубый. - Ведь что в действительности интересует обывателя? Кто, куда, кого и чем. Ну и за сколько, конечно. А больше его, горемычного, ничего не интересует.
Ну, а кто такие педики, упомянутые в справочнике нашего города? Явки, имена, фамилии?
- Один из них Виктор Харя. Харин была его фамилия до смены ориентации. Знаменит тем, что показывал задницу всему честному народу и кричал: "Хоть видит око, да х… неймёт!"
- И где показывал?
- На центральной площади нашего города.
(На центральной площади города Эн, если кто не знает, располагаются с одной стороны храм, с другой - здание мэрии, а посерёдке - Ленин; ничего не ново под луной, знаете ли, тем более нашей).
- Неужели прилюдно?! – ахнул Иван Ильич.
- Самым что ни на есть хамским образом. Вышел на самую серёдку и закричал: "Пидарасы всех стран, соединяйтесь!", да так зазывно, рассказывают, что даже закоренелые бабники ощутили непонятный им трепет и зов…
Ну, а затем уже задницу обнажил…
А когда его привели в соответствующее отделение полиции, громогласно возмущаясь, заявил: "А почему это пролетариям можно соединяться, а нам, пидарам, нельзя?"
- Понятно, - сказал Саблезубый. - А второй из геев кто таков?
- Второго зовут Филиппом, а фамилия у него Козолупов. Оригинал в высшей степени. Далеко пойдёт хотя бы потому, что дальше некуда.
А знаменит он тем, что однажды вышел на сцену нашего народного театра, сказал: "Сейчас вылетит птичка" – и расстегнул ширинку.
- Артист?
- Ещё какой! – сказал Аспид Петрович. – Заслуженный. Второй Миронов. Или третий – точно не скажу. Может, даже четвёртый. - И продолжил:
- Случай этот получил огласку. Я встречался с ним. Беседовал. Интереснейшая личность, кстати! Не так прост, как кажется. Начитан. Умён. "Женщина, - сказал он мне, - существо небезынтересное, но – на любителя". И даже стихи собственного сочинения прочёл: "Люблю я женщину, но странною любовью. Её не победит рассудок мой" – ну и так далее.
По складу своему – истинный эпикуреец – тунеядец по-нашему.
О нашей стране отзывается отрицательно. "Криминальное государство, - говорит. – А что вы хотите? У нас даже пижамы полосатые"…
- Ты так его описываешь, будто хвалишь, - сказал Саблезубый, и в голосе его прозвучало недовольство.
- Тебе показалось, - не согласился с ним Улиссов. - Слушай, а почему ты заинтересовался этими лицами нетрадиционной ориентации?
- Потому что получил предложение провести в нашем городе гей-парад.
- Не фига себе! – воскликнул Аспид Петрович. – Это что-то новенькое для нашего города. А на какие шиши?
- Обещают возместить любые издержки. Ну и о личной моей заинтересованности не забыли.
- И посулы были?
- Разумеется - как же без посулов? Да вот – читай, - сказал Саблезубый и протянул Улиссову заказное письмо с уведомлением.
Некоммерческая организация "Радуга-дуга" значилась в отправителях. Письмо Аспид Петрович прочел молча и лишь один, самый занятный отрывок - вслух. Звучал он так: "Акция, конечно же, затратная, но мы готовы компенсировать расходы и поощрить организаторов в зависимости от массовости мероприятия".
- Заманчивое предложение, - сказал Улиссов.
- Очень даже заманчивое, - согласился с ним Саблезубый. - Радужные перспективы, но где, чёрт возьми, я наберу необходимое число участников?
- Ну, это как раз не вопрос, - сказал Аспид Петрович. – Мир, дорогой Иван Ильич, держится на контрастах, как удавленник в петле. И делится он на две части, в которых чётко просматриваются люди традиций и люди, которым всё время хочется чего-нибудь новенького. Негра, например, затащить в постель или какую иную неведомую зверушку. Как правило, это интеллигенция. Вот над кем имеет смысл проводить экзотические эксперименты.
- А в нашем городе есть интеллигенция? – удивился Саблезубый.
- Интеллигенция есть в любом населённом пункте, - сказал Улиссов. - Важно, что под ней, интеллигенцией, понимать.
Ленин, освоив лексику золотарей, называл её говном нации.
Хрущёв своим цепким персековским оком выхватил самую суть явления, назвав "пидарасами" творческую элиту – сначала в Манеже, а потом на специально созванном совещании, и едва ли не поимённо указал на персоналии, присутствующие в зале.
Вот ведь какой прозорливый товарищ!
С тех пор этот хрущевизм вошёл в употребление на самом высоком официальном уровне и в полной мере заменяет такое устаревшее название как "интеллигенция".
Пи-да-ра-сы - знатный синоним. Звучный. Пидар – это звучит гордо.
- Господи, куда катимся? – воскликнул ортодоксальный атеист Саблезубый, выслушав пламенную речь заместителя.
- Мы не катимся, Иван Ильич, мы уже приехали - и колёса спущены, и насос по дороге выброшен.
Помолчали…
А потом…
- А вообще-то, они тоже люди, - сказал Аспид Петрович.
- Кто? – не понял Саблезубый.
- Братья наши меньшие – педерасты, и сёстры наши малые – лесбиянки. И никуда от этого печального вывода не денешься - цель указана.
- Ну да, ну да, - сказал Иван Ильич. - Толерантность ещё никто не отменял…
- Никто, - согласился с ним Улиссов. - Я вот что сделаю: соберу волонтёров – тех самых, что проводили опрос, дам им вводную и попрошу употребить всю свою фантазию, чтобы убедить самых образованных из горожан и горожанок в том, что только толерантность, как таковая, и сочувствие к инакомыслящим возвысят нас до уровня переживаемого ныне цивилизованного обновления. Уверен, что сердобольных и жалостливых индивидов наберётся немало.
- И получится? – засомневался Саблезубый.
- А то нет, - ответствовал Аспид Петрович. – Товарищ, верь, взойдёт она звезда пленительного счастья…
- А была не была! – согласился Иван Ильич. - Будь что будет!
И распорядился провести гей-парад - в ближайшее воскресенье. На центральной площади города.
Сборы были недолги - от Кубани до Волги…


Одна сплошная маразма

"Если женщина не знает, чего она хочет, ей следует обратиться к мужчине – лучше, конечно, знакомому…"

Нора Шполянская, женщина с большим педагогическим бюстом, вошла в модный по сегодняшним меркам ювелирный салон, в наименовании которого кроется вопрос. "Раскошелимся?" – значится на вывеске. Когда-то вопросительный знак в названии магазина сиял фальшивыми бриллиантами, но потом их растащили, и теперь этот знак косо таращится на покупателей и брезгливо изгибается аки кобра, покинувшая пустопорожнюю индийскую плетёнку.
Продавец встретил Нору как старую знакомую, ибо её педагогический стаж внушает уважение каждому сексуально озабоченному мужчине.
Простите, а какие из них не озабоченные?..
Голубые – не в счет, да и не мужчины они вовсе, ибо что такое мужик без женщины? Нонсенс… Видимость… Миражок с пирожок – да и только…
Ах, какие пирожки пекла моя матушка!..
- Малахит предохраняет от запоров, - сказал продавец, раскладывая на бархатной подушечке драгоценные и полудрагоценные камушки, - топаз - от нежелательной беременности, кораллы - от заморочек, сердолик - от удара молнии и инфляции, что в принципе одно и то же, изумруд незаменим при оформлении кредита, алмазы - противопоказаны во время бракоразводного процесса…
- А жемчуг? От чего предохраняет жемчуг? – перебила продавца Нора Шполянская. – А то у меня от него соски твердеют и чешутся, ну прямо зудят! Может зря я его ношу?
- Диазолином мазать не пробовали? – участливо поинтересовался продавец и острым мизинцем правой руки показал, как это надо делать - на левой стороне собственной грудной клетки.
- Буду я сиськи разной гадостью пачкать! – воскликнула Нора Шполянская и недовольная покинула ювелирную лавочку. Пересекла улицу в неположенном месте, вошла в сквер с нечётной стороны и купила эскимо, только не круглое, а плоское, словно мороженица сидела на нём в ожидании покупателя.
- А круглого нет?
- Кончилось, - ответила продавщица. Подумала, сморщив лобик, и добавила: - Ещё при советской власти кончилось. - Ещё немного помараковала и вынесла окончательный вердикт: - Или даже раньше…
Обхохочешься с этим обслуживающим персоналом, подумала Нора. Никакая власть его не исправит – персонал то есть. Вечно суётся куда не следует со своим личным мнением, будто кого-то когда-нибудь интересовали эти плебейские умозаключения...
И никакой харизмы - одна сплошная маразма…
А день был замечательный –
- с восклицательным знаком день!
Она сидела на скамеечке, лизала мороженое, глядела по сторонам… –
и придумывала фразы, которые произнесёт сегодня на лекции.
Первый из этих афоризмов помещён в начале рассказа, и именно потому, что принадлежит Шполянской, заключён в кавычки. Кавычки для предложения – вроде наручников: проштрафился – терпи!
Вторая фраза рождалась трудно, в слюнявых потугах – капелька мороженного капнула на блузку, и Нора кончиками платочка и язычка долго приводила её в должный порядок. А потом опять капнула – на этот раз на юбку. Помянув недобрым словом деву Марию, Шполянская ликвидировала и это пятнышко с помощью всё тех же незаменимых женских атрибутов – платочка и языка…
Ни одна химчистка не сравнится с ними…
Во время чистки фасада родилась истина, помноженная на жизненный опыт: "Искренность - враг хорошего тона. Явно выраженный признак невоспитанности. А-та-визм".
А – что? – неплохое выражение, решила Нора, достала записную книжечку размером с пачку сигарет и крошечный карандашик, похожий на тюбик губной помады. Торопливо записала посетившие её мысли и замерла в ожидании следующих откровений.
Контрапунктом должны звучать афоризмы - не выпячиваясь и опровергая, а утверждая и подчёркивая. Да, именно так, и никак иначе...
Она опять пошла к мороженице и взяла вторую порцию плоского мороженого.
- Лично я, - сказала вдруг продавщица, - считаю сношение в пьяном виде преступлением против человечности. И буду жаловаться в Гаагу. Не все бабы Золушки, знаете ли, чтобы с нами так обращаться!
Нора фыркнула и ничего не ответила. Вернулась на скамейку, кипя негодованием…
Мимо неё по широкой аллее проехала открытая коляска. Поскрипывал гравий под тугими колёсами. Лошади, запряжённые цугом, внимательно смотрели под ноги, словно выискивая юродивую монету.
Три дамы в белоснежных платьях сидели в ландо и ладно беседовали. Пустословие - основное времяпрепровождение современной женщины. Не худшее, кстати сказать, времяпрепровождение. Совсем даже не худшее…
И Нора, глядя на группу праздно проводящих время прелестниц и застенчивых лошадок, сочинила следующую фразу, которую непременно скажет своим проституткам: "Шлею, милые дамы, надо носить как шлейф - по-королевски, а иначе всем будет понятно, что вы – парнокопытные существа".
Потом коляска проследовала в обратном направлении. Ехала она медленно, величаво, и Нора Шполянская приподнялась, чтобы услышать о чём говорят эти милые создания. И даже пошла рядом.
- У него такой абатмент, что даже страшно, - сказала одна из прелестниц.
- Величина пениса – увы! - ничего не говорит о наличии чувства юмора, - промолвила вторая.
- Держи язык за зубами, сидя у стоматолога, - непонятно почему заявила третья.
В общем, они вели светскую беседу – такую же, как в пятнадцатом, шестнадцатом и последующих веках. Темы не отличались оригинальностью. Скукотища…
"Эстетика - это этика избранных, - подумала Нора. - Кто сказал – не помню, но не я. Так и запишу: не я. А мысль – не плохая…"

Несколько лет она возглавляла закрытое учебное заведение для девушек, а потом обнаружила, что они таковыми не являются. И страшно удивилась: зачем держать закрытым заведение, если девочки в нём непонятно как превращаются в женщин? Без санкции и разрешения попечителей и, само собой разумеется, родителей?! Всё своё возмущение она высказала денежным тузикам, которые и содержали это учреждение и, как подозревает её педагогический опыт, участвовали в растлении малолеток. За это Нору и попросили вон. Выгнали, можно сказать, с волчьим билетом, испоганив репутацию и безнадёжно извратив жизненные перспективы.
Сколько злобы в людях! Сколько коварства… корысти…
Нет, в наше время было не так. Веселее было и добрее. С грустью вспомнила она детские годы… школу… училку Цилю Соломоновну Пальчик – педагога, каких мало: палец в рот не клади - укусит! "Цилька" звали её окрестные ребятишки. А полное имя Цили – Целина. Так, по крайней мере, утверждали школьные подруги, когда вышла в свет одноименная книга Леонида Ильича Брежнева. "Это о ней, - говорили они, - вся о ней – о Циле…"
Может и о ней. Я эту книгу не читала – мала была - и теперь уже не прочту, с грустью подумала Нора…
И в третий раз проплыла мимо конная забава, и опять Нора Шполянская навострила уши и пошла рядом.
- Ой, не знаю, не знаю, - сказала одна из женщин, - у нас самая протяжённая страна в мире, чего не скажешь о… Ну, сами понимается, что я имею в виду.
- Сорок процентов женщин во Франции не ведают, что такое оргазм! – воскликнула вторая. – А у нас – только восемнадцать. Вот тебе и темпераментные француженки! Смех, да и только!
А третья сообщила, что зубной врач Яков Шапиро заговаривал Сталину зубы, а сам, между тем, рвал ему корни. И оргазм не волновал её почему-то. И отсутствие оного – тоже…
Первый брак Норы Шполянской был подобен пробе пера. Муж оказался неумелым - макнул этим самым в её чернильницу, а писать-то и не умел. Частил скорописью, с ошибками и помарками…
Грамотей…
Вскоре они расстались.
Следующего она искала полгода…
Наконец, подобрала подходящую кандидатуру…
- Я дама чувственная, - предупредила она его. – Ко мне подход нужен.
- Поищем, - ответил претендент… -
и возвёл её в райское состояние. С этим мужчиной она живёт уже пятнадцатый год и радуется - не нарадуется его состоятельности…
Мысли её прервал незнакомец, иссиня-чёрные волосы которого перебивала меткая седина. Одет он был в серую хламиду, такую тонкую, что казался голым. Прикрывая ладонью срам божий, подошёл к Норе Шполянский и проникновенным голосом попросил:
- Если увидишь беременную женщину, возложи руку на пузо её и скажи: "два племени во чреве твоём". И уйди. А какие племена – не называй, не надо. Сами разберутся. Поняла?
- Хорошо, так и сделаю – если увижу, - согласилась Нора, мало понимая, что происходит.
Незнакомец учтиво склонил голову и щёлкнул каблуками, приставив к голове два вытянутых пальца. Повернулся кругом - и вдруг закричал истошным голосом: "Обрежьте, обрежьте крайнюю плоть сердца вашего!"
И быстро-быстро, часто оглядываясь, пошёл к выходу...
"Матка Боска! И ты, мамка ридная! – взмолилась она. И часто-часто перекрестилась - в обе стороны. – Спасите и сохраните! Только этого дурика мне и не хватало для полного счастья!"
Вскочила, и собралась было уходить, как, вдруг, выхватила из сумочки заветную книжицу и экспромтом записала: "А женщине, которую злит неумелость партнёра, я рекомендую пойти в проститутки, дабы научиться воспринимать мужчину таким, какой он есть".


Гордость

- Наши проститутки – лучшие в мире. Можно ли этим гордиться? Наверное, можно. Эллины, например, гордились, а так как Греция – колыбель европейской цивилизации, почему бы и нам не задрать нос?..
С этих слов Нора Шполянская начала очередную лекцию на семинаре повышения квалификации отечественных див полусвета. Или полумрака, если кому-то не нравится полусвет.
- Отечественные проститутки – и это не вызывает сомнений - самые образованные в мире, - продолжила Нора. - В этом отношении с нами могут поспорить разве что гарны дивчины из сопредельной страны – не стану произносить её названия, дабы избежать международного скандала. А уж по количеству проституток, имеющих высшее образование, мы впереди планеты всей и с каждым годом отрываемся от других народов всё дальше и дальше…
Но что мы знаем о гетерах? Ровным счётом ничего, и лишь разрозненные сведения об эллинской пироманке Таис почерпнуты нами из знаменитого романа фантаста Ивана Ефремова. А, между тем, история Греции бережно хранит имена женщин, одаривших своим вниманием замечательных деятелей античной эпохи.
Среди наиболее знаковых греческих проституток следует упомянуть: Археанассу - подругу Платона, Аспасию - сожительницу Перикла, Герпилис - любовницу Аристотеля, Гликеру – ей отдавал предпочтение знаменитый Менандр. Помните: "Кто мил богам, тот умирает в юности"? Его фраза.
Любовницей Эпикура была Леонтия, известнейшая в Афинах гетера. Она вообще специализировалась на эпикурейцах и с удовольствием – и для него, и для себя - отдавалась им на глазах любовника. Как Зинаида Райх ученикам Мейерхольда в присутствии многоуважаемого учителя. Читайте Голлербаха, девочки…
Кстати, "эпикорос" - бранное иудейское слово, означающее "еретик". А произошло оно от имени этого самого греческого философа, у которого, как известно, вся неделя была одна сплошная суббота.
Гетера Лагиска была возлюбленной ритора Исократа и оратора Демосфена…
- А какая разница между ритором и оратором? – спросила Юнона Кулькова.
- Сдаётся мне, что никакой. Гетера Мания…
- Гетеромания – это любовь к гетерам? – заинтересовалась Менада Гольфстрим.
- Возможно, что так, - сказала Нора Шполянская, - но я говорю о женщине по имени Мания. Она была небольшого росточка, неказиста, пленяла же всех наиприятнейшим тембром голоса и любимым выражением. "С ума сойти!" – восклицала она по любому поводу, потому и прозвали её "Мания", Манька по-нашему. А то, что истинное, от рождения, имя этой гетеры было Мелисса, никто уже и не помнил.
Её называли пчелкой за необыкновенную тонкую талию – пальцами обхватишь - и завидную работоспособность. "Тружусь аки пчёлка - от зари до зари", - говорила она о себе. И даже показывала – как… всякому желающему… за деньги…
"Из постели не вылезаю…"
Гетера Лаида получила прозвище Секира. Как думаете, девочки, почему?
Девочки рассмеялись, но ничего не ответили. Странно…
- Лаида была родом из сицилийской Гиккары. Во время штурма этого города её взяли в плен и продали в Коринф. Этот город славился распутством. Афродита Меланида, что означает "Чёрная", являлась ей во сне и предвещала нешуточные страсти. Виднейший живописец древности Апеллес увидел Лаиду девочкой, когда она несла воду в кувшине, и, поражённый её красотой, привёл на пирушку к друзьям. С тех пор она и пошла по рукам: Апеллес, оратор Демосфен, киник Диоген… Знакомые всё люди… Знаковые…
- Приятно, наверное, когда тебя <…> знаменитые люди, - вздохнув, сказала Аида-Аделаида. И, хотя мат на семинаре был запрещён, Нора Шполянская согласилась с нею: приятно.
- Лаида обожала горячительные напитки. "Выпивохой" называли её современники. Но больше алкоголя она любила деньги…
- Да кто же их не любит, - вздохнув, промолвила Барби Ахмедбекова.
"Монеты прямо с рук клюет она, как зёрнышки"…
Лаида была объектом неуемной страсти Аристиппа. Домоправитель этого философа упрекал его в том, что тот тратит на неё слишком много денег, в то время как сукин сын Диоген пользуется ею даром. Как говорил один из героев Михаила Булгакова: "Ну, совершенно бесплатно".
- На халяву, - сказала Менада, – по-нашему.
- Лаиса или Лаида - популярное имя среди гетер. И знаете почему? Коленно-локтевая любовная поза в те времена считалась развратной и потому её с большим удовольствием – для привлечения клиентов - практиковали гетеры. Леэной - львицей называли Лаиду.
Смертный час застал Лаиду во время совокупления, в Фессалии, куда она последовала, влюбившись в местного жителя. Фессалийские женщины, пишут, забили её насмерть деревянными скамейками, поймав на месте преступления в храме Афродиты Меланиды, где она занималась любовью со своим злосчастным любовником. Рядом с храмом, в кипарисовой роще, её и похоронили, поставив на могиле памятник изображающий львицу…
Красотой с Лаидой соперничала Фрина, любимая модель Апеллеса. Пракситель изваял с неё Афродиту Книдскую. Фрина была богата. Она бралась отстроить фиванские стены, если горожане напишут на них: "Александр разрушил - Фрина восстановила", но те по непонятной причине отказались.
Первоначально она звалась Мнесаретой, происходила из беотийского городка Феспия и была самой коварной из всех афинских гетер. Харибдой именовали её комедиографы. Той самой, что заглатывает корабли – вместе с оснасткой.
- С чем – с чем? – не поняла Аида-Аделаида.
- С оснасткой - парусами, канатами и вообще, - ответствовала Нора Шполянская.
- Ни фига себе! – воскликнули близнецы.
- А между тем, она страдала слабым кишечником. Это казалась особенно странным, потому что профессиональной болезнью проституток считался хронический запор. Кстати, подтирались греки камушками и кусочками сухой глины, как это до сих пор принято у некоторых азийских народов. Дувалы исчезают на глазах, когда отмечают они всенародные праздники… Курбан-байрам, например…
Мильто – ещё одна известнейшая гетера, порхавшая из постели в постель персидских сановников и сатрапов…
- Знаем, нам про неё Муза Аполлоновна рассказывала, - сказала Зина-Мнемозина по кличке Метаморфозиха.
- Та ещё проныра была – эта "красна девица", - сказала мадам Кулькова.
- Сучка! – воскликнула Элла Менуэт. – Типа моей Муси.
- На себя посмотрите, - с обидой в голосе промолвила Аида-Аделаида – уж очень ей нравилась Мильто. - И ничего-то вы в любви не понимаете, дурёхи.
- Не спорьте, девочки, - сказала преподавательница, - все мы не без греха.
- Грех – дело заводное, - вздохнув, сказала Элла. – По себе знаю.
- Это – точно, - согласилась с ней преподавательница.
Гетера Теодетта – почти что Одетта из знаменитого балета – была любовницей афинского полководца Алквиада, а гетера Таргелия так любила военных, что отдавалась каждому, в ком чувствовался воинский талант. Впоследствии она стала царицей Фессалии…
При этих словах Софочка Пидкаблучная присвистнула – совсем тихо, почти что шёпотом, и Нора Шполянская, простив ей эту вольность, продолжила:
- Стала царицей, пишет Плутарх, благодаря уму и красоте, но это спорное утверждение – просто так царицами не становятся: тут нужна особая хватка…
Далее преподавательница перешла на интимный шёпот, и автор ничего не услышал. Ну разве что одну пикантную подробность: оказывается принцесса Диана силой оргиастической манжетки то ли сплющивала, то ли затачивала карандаши "Кохинор".
Сообщив сию сногсшибательную новость, Нора Шполянская опять заговорила громким голосом, как это и положено лектору.
- Самой знаменитой проституткой древности была, конечно же, Сафо. Мировая интеллектуальная элита стесняется этого обстоятельства, предпочитая считать её розовой и крайне неохотно признаётся в обратном. Пишут: "Сапфо окончила школу гетер, но по профессии не работала…"
- Как это? – не поняла Аида-Аделаида. – Зачем же она её кончала?
- Для опыта, - улыбнулась Нора Шполянская. – Чтобы применить навыки на ином поприще. Некоторые исследователи утверждают, что было две Сапфо – поэтесса и гетера, та, что любила красавца Фаона и покончила из-за него жизнь самоубийством.
Современники Сапфо тоже путались в этом вопросе, называя её нимфоманкой и бесстыжей трибадой. И, тем не менее, наиболее отважные историки, набравшись смелости, как пловец воздуха перед прыжком в воду, признаются: "Убедительных данных, свидетельствующих о том, что Сапфо страдала женским гомосексуализмом, нет".
- Ну, одно другого не исключает, - со знанием дела заявила Менада Гольфстрим.
- Согласна, - сказала Нора Шполянская, - и, тем не менее, имена знаменитых советских лесбиянок - Софии Парнок и Фаины Раневской произносят всуе, назвать проституткой или хотя бы вавилонской блудницей Сафо не решаются.
Сама себя она именовала на эолийский лад "Псапфа". И была десятая Муза Эллады некрасивой, маленькой и смуглой, почти что чёрной особой.
Гетера Нанния. Её прозвали Козой после того как она пустила по ветру имущество одного из богатейших афинских торговцев. "Козы любят объедать зелёные побеги, пишет Афиней, и по этой причине не допускаются на Акрополь".
А ещё гетера Коза любила горькое. "С ума по Дионису сходит Нанния", - писали о ней её обожатели.
Ещё одна афинская гетера Феодота. Кто-то сказал, что у неё красивая грудь. "Надо пойти и посмотреть, - вызвался Сократ. - Нельзя понаслышке судить о красоте".
Трагик Софокл (развратник, каких поискать) уже стариком влюбился в гетеру Феориду, а на закате жизни был потрясён красотой Архиппы. Именно ей он оставил всё своё состояние.
Клепсидра получила свою кличку за то, что сходилась с клиентами, отмеряя время по водяным часам. Настоящее её имя было Метиха.
- А как много они брали с клиентов? – спросила Барби Ахмедбекова.
- Мина была стандартной платой за одноразовую услугу.
- А мина – это сколько?
- Мина – это примерно столько бронзы, сколько можно купить за один обол серебра.
- Ничего не поняла, - сказала Барби. – На кой ляд мне нужна ваша бронза? В долларах - это сколько? Или в рублях?
- Можно в гривнах, - сказала Софья Пидкаблучная. Товарки, однако, посмотрели на неё с таким негодованием, что она тут же заткнулась.
- Я что вам обменный пункт, чтобы менять оболы на рубли? – обиделась было Нора Шполянская, но тут же взяла себя в руки и продолжила:
- Лерна-гетера отдавалась исключительно за две драхмы, и потому её прозвали Дидрахмой. Европа довольствовалась одной…
- Сейчас Европа стоит дороже, - съязвила Эля Менуэт. – Та ещё проститутка!
- Если вам любопытны денежные аспекты того далёкого времени, - сказала Нора Шполянская, - я расскажу интересную историю об одной древнегреческой авантюре…
- Почему это египтяне - древние, греки и римляне – тоже древние, а евреи – ветхие? – обиженно промолвила Менада Гольфстрим. - Несправедливо как-то.
Курсистки глянули на неё примерно так же, как давеча на Софью Пидкаблучную.
- Вечно ты, Минька, со своими евреями лезешь, будто говорить больше не о ком! – вскричала Барби Ахмедбекова. – Ты - как первый канал центрального телевидения - всё о них, да о них!
- Тише, девочки, тише, - сказала лекторша. - Очень интересная история, не перебивайте меня, слушайте…
Во время похода в Персию Александр Македонский поручил армейскую кассу другу юности Гарпалу. Денег в кассе было немного – сущий пустяк, на первое время, и, тем не менее, перед самой битвой на Иссе друг юности подобно Андрею Курбскому бежал на Запад, прихватив с собой походную кассу. Всяк бежит на Запад, обворовав Восток, - ветхобиблейская истина.
Прошёл год. Александр овладел Сузами и нашёл в царской сокровищнице сорок тысяч талантов в золотых слитках и 9 тысяч талантов в чеканной монете. Персидские дарики в то время были на вес золота.
- А талант это сколько? – спросила Барби Ахмедбекова.
- Двадцать шесть килограмм, - ответила Нора Шполянская.
- Двадцать шесть на сорок – это будет… это будет… - начала считать Барби, - тысяча сорок, да ещё три нулика… Ни фига себе – больше миллиона килограмм… Тысяча и ещё сорок тонн?.. Обалдеть…
- Дарики не посчитала, - съехидничала Менада Гольфстрим.
- Оставь себе, - парировала Барби.
- Александр простил Гарпала, уговорил его вернуться и снова доверил финансы. На этот раз это действительно была казна, а не какая-то там войсковая касса. В Персеполисе, ещё одной столице персидского государства, денег было найдено столько же, сколько в Сузах. Вывозили их десятками тысяч повозок…
- Чокнуться можно! – воскликнула Барби. - Это - вкупе - больше, чем золотой запас Российской Федерации!
- Гарпал принимал золото, считал, взвешивал… Самое идиотское занятие на белом свете – считать чужие деньги, а когда это золото - кружится голова. И вот Александр, преследуя неприятеля (весь мир был против него – ещё бы! – при таких деньгах!), ушёл на восток, потом вроде как в Индию… -
и Гарпал бежал, прихватив с собой 5000 талантов…
- Сколько?! – вскричала восточная красотка Ахмедбекова, носящее кукольное имя Барби. – Двадцать шесть на пять тысяч – это будет… это будет… - сто тридцать тонн! Класс!
- Молодчик! – захлопала в ладоши Менада. Радость от похищения персидского золота вмиг объединила враждующие стороны.
- Шесть тысяч наёмников охраняли сокровища.
На кораблях Гарпал переправился в Европу, и вёз он с собой не только золото, но и любимую женщину, гетеру Пифионику, "трижды рабыню и трижды блудницу", на которую тратил баснословные деньги - раскидывался, не считая…
В Афинах она неожиданно умерла…
- Как умерла?! – опешила Менада.
- Почему умерла?! – всполошилась Ахмедбекова. – Разве с такими деньгами - умирают?!
- Редко, но бывает, - сказала Нора Шполянская. – Я сама не поверила, когда в первый раз прочитала об этом. Перечитала… -
увы, девочки, это так. Гарпал закатил ей пышные похороны, поставил два памятника за двести с лишним талантов…
У Барби опять зашевелились губы, сумма, однако, была не такая большая, чтобы озвучить математический итог.
- …два памятника – один в Вавилоне, второй в Афинах, на том месте Священной Дороги, откуда открывался великолепнейший вид на Акрополь. А ещё он воздвиг храм, посвящённый "Афродите Пифионике".
Современники, поперхнувшись завидками, писали жалобы Александру Благословенному.
Гарпал тем временем купил афинское гражданство – не без помощи Демосфена - и пригласил к себе Гликеру, ту самую гетеру, от любви к которой сходил с ума Менандр. Менандр взвыл от обиды: "Нет честных женщин" и готов был повторять чужие слова: сказав "жена", не добавляй "есть зло", - и одного лишь хватит слова: "женщина"!
Гарпал осыпал Гликеру золотым дождём, как Зевс в своё время Данаю, поставил ей бронзовую статую и предоставил царский дворец в Тарсе. Люди падали ниц перед проституткой и величали её царицей. Обычное дело…
Счастье, однако, продолжалось недолго.
Гарпал бежал, спасаясь от преследования. На острове Крит его убили бывшие при нём слуги. Судьба золота, остававшегося в распоряжении древнегреческого авантюриста, неизвестна…
Нора Шполянская замолчала, словно набираясь сил перед последним словесным штурмом, а потом вдохновенно завершила лекцию:
- Учите, девочки, языки – и откроются вам безвизовые перспективы, разнузданные дали и прекрасные оффшорные острова!
Дерзайте, девочки, шустрите!
Гетера – это звучит гордо! И почему нет, чёрт подери, если хочется?!
Последние слова Норы Шполянской потонули в аплодисментах…
И как же громко хлопали проститутки…


Женщина в саке, или Гишпанские страсти

Миля Кабельтовая стала проституткой по простоте душевной, ибо не могла никому отказать - боялась обидеть. И теперь пожинала плоды нерадивого воспитания. Романтически выверенные родители готовили её к счастливой жизни, даже не подозревая, что таковой не бывает. А потом погибли в автомобильной катастрофе, оставив девочку наедине с беспощадной судьбой.
И хлебнула она лиха, долго мыкалась по белу свету, поняла, что дикая любовь – не худшее из зол современного мира, - и вернулась в Россию. Здесь обрела новых подруг, специфическое несовершенство которых не вызывало сомнений и, тем не менее, с одной из них, Софочкой Пидкаблучной, вошла в доверительные отношения - такие близкие, что часто проводила с ней свободное время. Вот и теперь они сидели в летнем кафе – под зонтиком, вели непритязательный разговор, пили кофе с ликёром, ели мороженое – а что ещё делать проституткам во внерабочее время? Миля Кабельтовая рассказывала подруге о своём житие-бытие за кордоном, в стране, которую она по-свойски именовала Гишпанией, а жителей её – гишпанцами.
- А Педро у тебя был? – спросила у неё Софья Пидкаблучная, облизывая розовым язычком донельзя пластмассовую ложечку.
- Был.
- А Пабло?
- И Пабло был – как же в Гишпании и без Пабло? Пабло в Гишпании - это как Ванятка в России и Мойса в Израиле.
- А Родригес?
- Вот Родригеса, по-моему, не было… Точно не было.
- Жаль, - сказала Софочка. - Очень мне нравится испанское имя – Родригес. Дрожь по телу от этого имени. Классным мужчиной должен быть жгучий испанец Родригес…
- А по утрам меня будили истошные крики соседки. "Хулио!" – вопила она. С раннего утра, представляешь? Окна открыты – а она вопит, как будто её насилуют: "Хулио! Хулио!" С ума сойти можно…
Я понимаю: не каждый Хулио – Кортасар ("Корсар?" – спросила Софочка), бывают, конечно, исключения, но этот…
Приоткрыла я как-то ставни, чтобы посмотреть на это гишпанское сокровище. И веришь ли, ну настоящий Хулио! Голова – как головка! Никаких сомнений, глядя на эту образину, не возникало – Хулио, да и только!
А фамилия у него – представь себе! – Ибаньес…
- Врёшь?!
- Вот те крест! – сказала Миля Кабельтовая и даже сделала попытку перекреститься. Попытка, впрочем, не увенчалась успехом. - Гишпанцы, милая моя, - на редкость невоспитанные люди: вы…т – и не перекрестятся, приколись?
- Католики - что с них возьмёшь? Мусульмане отольют – и тут же руки вымоют, а эти… Дикари одним словом.
- Хорошо хоть деньги платили.
- А на корриде была?
- Я полгода на мясокомбинате трудилась – вот где коррида! Столько крови, сколько видела я, ни одному матадору не пожелаю. Тоже мне – ходит с пёрышком по песочку - идальгу из себя строит!
- На комбинате - это когда папа-мама разбились?
- Ну да. И осталась я, Софочка, одна одинёшенька. И потянуло меня в дальние страны…
Дура, ой дура! Дураками вымощена дорога на тот свет…
Мама писала за меня школьные сочинения – не потому, что я не имела литературного таланта, но потому что считала, что мне не нужны будут ни русский язык, ни русская культура: она готовила меня к иностранной жизни и вынашивала радужные планы – за мой счёт. И мечтала я – как все - выйти замуж за принца. В нашей стране, как известно, принцев нет – перестреляли. Тогда за кого мечтают выйти НАШИ девушки?
Сначала в Лондон поехала… в тумане искупалась…
Продрогла – жуть!
Симку Анонимку встретила…
- Нашу Серафимку?! – ахнула Софочка.
- А какую ещё? Другой такой Симки на всём белом свете нет. И не будет. Это я её обратно в Россию выманила. Одумайся, говорю, кончай тунеядствовать – принимайся за дело. А она: "Где тот Иисус, который придёт и скажет мне: "Иди и впредь не греши"? Нет его, Милочка, нет и не будет – это теперь я точно знаю…"
И плачет… Ну, не дура?
- Дура, - согласилась с подругою Пидкаблучная. – Он-то тут причём? Иисусик? – И пожала плечами.
- А тогда, в Лондоне, ходили мы с ней по городу, осматривали достопримечательности: Вестминстерское аббатство, Биг-Бен – с часиками, серенькую Темзу, колесо обозрения… В Гайд-парке увидели мужчину и женщину, занимающихся любовью. Один из туристов, приехавших, видимо, из Индокитая, узкоглазенький такой, спрашивает у других очевидцев: "Скажите, это королева Виктория?" - Нет, это не королева Виктория, отвечают ему. – "А поза её"…
Обхохочешься…
Ввела меня Симка в русскую диаспору – русскую только по названию…
Никогда не понимала, Софочка, зачем в Лондоне проводят сугубо русские празднества – старый новый год, масленицу… Для кого? Для тех, кто никогда не будет русским, почему, собственно, и уехал в надежде обрести не столько иностранное подданство, сколько стать другим, не нашим, тая глубокое презрение к своим истокам? Русский по недоразумению, по недосмотру, по глупости, по наущению? Да и не отмечали они никогда масленицу, и понятия не имеют что это такое и с чем её едят. "С блинами, говорите? И пирогами? Это что-то вроде пиццы, да? Фаст-фуд? Одноразовый коржик?"
"Какая она всё-таки умная – эта Милка, - подумала Пидкаблучная. - Преподавательницы на неё не нарадуются. Миля, сказала Муза Аполлоновна, ближе всех к цели подобралась: ещё шаг – и гетерой станет. А захочет - в гейши переквалифицируется, вот только кимоно ей надо сшить и глазки сузить. Женщиной в саке будут звать её разборчивые клиенты".

Тучи сгущались над головами - огромные, первородные, как проклятье. Сгущались – и строили многочисленные редуты в стиле Гауди, только гораздо проворнее – на глазах. Небо, выказывая недовольство, скворчало и прыскало, но Миля, не обращая внимания на природные инсинуации, продолжала свой рассказ, похожий на исповедь: женщины, как известно, исповедуются подругам чаще, чем священникам. Даже самые набожные…
- Познакомилась я с одной цыганкой - она под гишпанку косила: носила пёстрые платья и пластмассовые кольца в ушах размером с хула-хуп. Гишпанские танцы мне показывала – стучала кастаньетами, как каблуками и каблуками, как кастаньетами.
Час стучит… два стучит… -
а потом спрашивает: ну как? - "Так себе, - отвечаю. - Я в России из Калашникова стреляла – вот где чечётка! Трах-тах-тах-тах… И всё без промаха – точно в яблочко. Спросить некого – куды котишься?"
Была она натуральной проституткой, заделалась натурализованной гишпанкой.
"Есть ли тождество между этими ипостасями? – думала я. - Наверное, есть, а иначе, зачем ехать в дальние края?" С другом своим меня познакомила. Друг оказался сутенёром - сутенёром без границ, как и положено в единой и неделимой Европе.
Сманили они меня в Гишпанию… -
И продал этот гад меня другому сутенёру…
Миля замолчала, помешивая ложечкой давно остывший кофе.
- Дышать там трудно, Софочка, - высокогорье. И воды мало, - сказала она спустя некоторое время. И опять замолчала, но потом взяла себя в руки.
- Вот ты меня про Педро спрашивала…
- Я и про Пабло интересовалась, - сказала подруга.
- Подожди, дай сначала про Педро расскажу, чтоб ему пусто было. С прибабахом был мужичок. Ходил – даже летом – в чёрном камзоле с белым гофрированным воротничком – а ля Греко или Греко бля, носил тоненькую бородку – "эспаньолку" и взахлёб рассказывал о святой и невинной, как манна небесная, гишпанской инквизиции. "Ах, если б не она, если б не она!.. Знаешь ли ты, что инквизиция представляла собой наилучшую из имевшихся в наличии юридических систем? Это было время, когда в Лондоне каралось смертью повреждение кустов в публичных садах. В те годы, когда европейцы жгли женщин на кострах, гишпанская инквизиция захлопнула дверь перед этим безумием. Да, у инквизиции тоже были тюрьмы, но это были лучшие тюрьмы в Европе!"
- Семизвёздочные, - хмыкнула Софочка.
- Пытки, рассказывал он, ограничивались пятнадцатью минутами и дважды никогда не применялись. И вообще, народ Гишпании обожал свою инквизицию!
Вот такую чушь нёс мой сутенёр. И звала я его дон Педро Лахудра де Педерасто…
- Как-как?!
- Да каком кверху – как! Звала я его так из-за некоторых специфических предпочтений, которые он, в общем-то, неплохо оплачивал. Поначалу оплачивал, а потом начал подкладывать меня к своим многочисленным друзьям и приятелям. И сколько же у него было родственников!
Сволочь…
И таскал он меня по всей этой стране - то на юг повезёт, то на север…
Гишпания, Софочка, разрозненная страна, и объединена она усилиями разных мерзавцев типа Изабеллы Кастильской, Фердинанда Арагонского, диктатора Франко, но всё равно, непременно, развалится, потому что такие талантливые негодяи в сегодняшней Гишпании отсутствуют. И взять негде – повывели.
В Толедо я узнала, что такое настоящая Гишпания: узкие улочки, тощие переулки, каменные мосты и соборы…
Совокупленье культур, пересечение судеб…
Тесный городок, без зелени…
Улицы с односторонним движением и полное отсутствие тротуаров – целуются прямо на проезжей части. И там же <…> - сама видела!
Посетили мы частный музей, и поняла я, Софочка, что очаг испанской цивилизации - это действительно инквизиция. А убедили меня в этом многочисленные орудия казни и пыток: плахи с топорами, виселицы, гишпанская гаррота, тиски для сплющивания головы, пилы для расчленения нечестивцев – педерастов, в первую очередь, дыбы, кресла с железными шипами – сядешь, больше не встанешь. "Кошачьи лапы", с помощью которых срывали с допрашиваемых кожу…
"Гишпанский сапог" и "кошачью лапу", сказал экскурсовод, инквизиция не применяла. Ими пользовались исключительно в гражданских судах. Если подозреваемый сознавался в предъявленных ему обвинениях, истязания немедленно прекращали…
- А я тебе что говорил, - шепнул мне дон Педро и расплылся в улыбке.
Помню, мне стало дурно.
Я выбежала наружу. Сквозь марево близкого обморока до меня доносился разновеликий голос бесстрастного экскурсовода: "Стол пыток" применялся во всех странах католической Европы… инквизиторы имели право применять не более трёх видов пыток…"
По ночам меня стали мучить кошмары.
Прекрасные еретички являлись во сне… бескожие… с расплющенными головами…
Молодые ведьмы носились по воздуху и, как крыльями, громко хлопали голыми сиськами. Доблестный Торквемада расстреливал их из арбалета…
Козлоногий Колумб уплывал в океан и сонмы кровавых мух с женскими головами следовали за его каравеллой…
С ужасом я ждала предстоящей ночи. Отпетым инквизитором представлялся мне дон Педро. Его инквизиционные намерения не вызывали сомнений. Я боялась, что сойду с ума…
К счастью, он продал меня своему приятелю – дону Пабло…
Паблик был неравнодушен ко мне. Говорил, что любит. Вроде как жениться собирался…
И начал он меня, как и Педро, таскать по всему иберийскому полуострову и сопредельным странам, только с другими, теперь уже матримониальными планами. Останавливались в занюханных городах, застиранных отелях…
В мире, Софочка, существует неписаное правило, соблюдаемое всеми цивилизованными нациями: американцы останавливаются в американских гостиницах, итальянцы – в итальянских, французы, соответственно, - во французских… Не желают они, якобы, расставаться с привычным образом жизни даже за границей. Такие объяснения совершенно не состоятельны: истина заключается в том, что деньги, оставленные за рубежом должны оседать в карманах соотечественников. Халяль, и даже кошерная пища, по моему мнению, задумана только для того, чтобы покупали у своих. Гарантированный заработок обеспечивает стойкий религиозный ореол – в любой стране, где бы не осели евреи и мусульмане. Русским и в голову не придёт мысль строить гостиницы для своих. Они испокон века строили их для иностранцев. Плохо, кстати сказать, строили – трудно учесть причуды и закидоны незнакомых наций…
И таскал меня Паблик по театрам и презентациям, выставкам и вернисажам, и поняла я, что в музее Прадо правда не ночевала (шутка), а в одной из картинных галерей он заранее предупредил меня:
- Если скажут тебе, что у тёзки моего, Пикассо, был голубой период, не верь - Пабло настоящий мужчина…
Истинный Родригес…
Ревновал он меня страшно. Ночью просыпаюсь – стоит надо мной, гарроту в руках держит и средневековым голосом грозиться задушить…
- Ой! Держите меня, не могу! – вскричала Софочка. - Гишпанские страсти!..

И тут, как всегда неожиданно, хлынул ливень. Упал стремительно, как неискушённая валюта.
Густо запахло пылью.
Официант, накрывшись круглым подносом, промчался мимо сломя голову. Дождь стучал по блестящему металлу сурово, но каверзно.
Людей смыло потоком. И только они сидели под зонтиком, сдвинув стулья, не обращая внимания на небесную хлябь, ибо рассказ Мили приблизился к апогею.
- Так ты что же ему изменяла? – удивилась Пидкаблучная.
- Ах, Софочка, мне так хотелось любить всех этих чёрненьких, жёлтеньких, сиканных и немаканных, окопавшихся в националистических отелях!
А теперь о самом ужасном в моей жизни. Никакой женщине подобного не пожелаю.
Страшнейшим наказанием в средневековой Гишпании считалась ссылка на Канарские острова. Ныне туда едут придурки со всего континента, и я пожаловала – в их числе.
Проходит несколько дней…
И я, вдруг, с ужасом начинаю понимать, что вся моя белоснежная гладкая кожа, присущая русским девушкам, опалённым крепким морозцем, тонкая и прозрачная, как акварельные измышления, превращается в толстую апельсиновую корку. Смотреть противно: поры крупные, как соты, и сочатся из них грязь, пот и многочисленные мази. Хоть каждый час мойся – ничего не поможет!
Гляжу по сторонам – сплошные уродины! Пористые, с вафельными телами, в крапинку…
Бр-р-р…
Думаю: и я такой стану?! Боже, спаси и сохрани! Спаси и сохрани, Боже! Убереги от этого издевательства. Послала Паблика на <…> и рванула на родину, оглашая окрестности несуразными воплями Чацкого…
- А кто такой этот Чацкий? – спросила Пидкаблучная.
- Соотечественник наш - ты его не знаешь, - отмахнулась Миля. Выглянула из-под зонтика и страшно удивилась: - Слушай, а люди-то куда подевались?
Туч уже не было, но дождь всё лил и лил – по инерции…
А потом появились облака – белизны нестерпимой и сказочной…

Они сидели под зонтиком и, обнявшись, пели: "Эти летние дожди, эти радуги и тучи - мне от них как будто лучше, словно что-то впереди. Словно будут острова, необычные поездки. На цветах - росы подвески, вечно свежая трава".
- А я тебе так скажу: если женщина уезжает в другую страну, значит, здесь она никому не нужна. Стоящую женщину чужим мужикам не отдадут.
- Это точно, - согласилась с ней Софочка. - Стоящую – не отдадут…
"Снова будет жизнь, как та, где давно уже я не был. На душе, как в синем небе после ливня - чистота..."
Официант смотрел на них, время от времени поправлял тёмную мини-бабочку…
И кривил губы – в крошечной, еле заметной и совсем уже декоративной улыбке…


Дикая любовь

Скольким мужчинам должна отдаться порядочная женщина, чтобы прослыть проституткой? За деньги, разумеется, хотя я и сомневаюсь, нужно ли сегодня такое уточнение…
Проституткой назвал Семён Лукич свою жену, когда она изменила ему с соседом слева. Когда же она неправомочно отдалась соседу справа, он вообще не нашёл нужного определения и выставил её за дверь.
И ведь не прав был Семён Лукич - таких женщин нельзя именовать проститутками. Ну, заблудилась жена, ошиблась дверью…
А потом ещё раз…
И сразу – проститутка?!
Не понимает чего-то Семён Лукич…
Не сечёт...
Не рубит…
Не догоняет…
Медики, социологи, моралисты и особенно юристы спорят на этот счёт уже не первый век – и не могут прийти к согласию. Некоторые утверждают, что проституткой можно считать женщину, у которой было 20 мужчин, другие называют цифру 100 или даже 500. И никто не попытался найти ответ, задав этот вопрос женщинам, тем более, проституткам. Иван Ильич Саблезубый, мэр города Эн, восполнил пробел, поинтересовавшись у Мили Кабельтовой каково её мнение на этот счёт.
- Не менее двух тысяч, - сказала Миля, причём ответила она не с бухты-барахты, а хорошенько подумав. - А если точно, то две тысячи пять. Вернее – шесть.
- А до него – то есть до двух тысяч шестого мужчины?
- А до него я ощущала себя честной женщиной и только после двух тысяч шестого мужика поняла, что я – существо падшее. И нет мне прощенья. Да и некому меня прощать, к сожаленью. И обвинять некому.
И горько заплакала…
Некоторые (я опять возвращаюсь к мнению специалистов) считают, что проститутками следует считать тех женщин, которые уступают всем и каждому, без разбора.
- А если не всем и каждому, а только избранным? – с ехидцей в голосе спрашивают оппоненты.
Ну, тогда это женщины, имеющие половые сношения за денежное вознаграждение.
- Да вы совсем отстали от времени, любезнейший! Денежное вознаграждение не составляет сущности проституции! Да и какая дама сегодня не берёт деньги! За меньшее обирают, что уж говорить про это!
- А если она занимается этим публично?
- Публично – это как? На перекрёстке что ли? А если тайно, вдали от шума городского – то это не проституция? Со сладострастием? Без? А если она занимает зависимое положение? А если её к этому понуждают?
Вопросы… вопросы… вопросы…
Есть, утверждают, "случайная проституция", временная. Это когда женщина думает: поблужу немножко – день-два и перестану, скажу себе "довольно" – и прекращу…
Проститутками, говорят, не рождаются. А вот и нет, возражает Ломброзо, у некоторых женщин эта склонность врождённая. И вот уже сами проститутки нехотя соглашаются: "В генах у нас эта безудержная тяга к соитию, наследственная она"…
А как отнестись к женщинам, страдающим нимфоманией? "Пожалеть", - скажут одни, "Позавидовать", - скажут другие. А ведь проституция - выход для этих страдалиц, да ещё и с выгодой. Может, поэтому проституционные аспекты исключили из уголовного кодекса? Человеколюбие сквозит в каждой строчке нового директивного свода УК – неужели не замечали?..

Думая об этом, Иван Ильич Саблезубый прилёг на диван, взял в руки томик Овидия, быстро нашёл знакомые строки: "Платы не ждёт ни корова с быка, ни с коня кобылица, и не за плату берёт ярку влюблённый баран…" Сначала прочитал по-русски в переводе Шервинского, потом на латыни. Отметил отличное качество перевода.
"Влюблённый баран" – это круто, решил Иван Ильич. Даже для сегодняшнего дня.
И загрустил…
"Только у человека существует проституция", - подумал Саблезубый. Сам он, в глубине души, придерживался мнения святого Иеронима, утверждавшего, что "проститутка есть женщина, которая отдаётся многим мужчинам", и не важно по какой причине. Но либеральные воззрения псевдорусского интеллигента восставали, роптали, противились этой, казалось бы, простейшей истине, а мнение любого религиозного мыслителя по стойкой атеистической привычке вызывало отторжение. И брезгливость. Как после общения с проститутками, с которыми он всё-таки общался. И учил уму-разуму…
"А что на этот счёт говорили древние греки? – подумал Саблезубый, - колыбель демократии как-никак".
Греки на этот счёт говорили многое.
Греки, вообще, говорливая нация.
Воробышки вечности…
Греки – одним словом…
Чик-чирик… чик-чирик…

Учреждение публичных домов в Афинах приписывают Солону. Вход в публичные дома стоил сущий пустяк. Первый обол положил в кассу лично Солон.
Кстати, такой же обол клали покойнику в рот – чтобы не двигался, и проститутке в ладонь – по противоположной причине.
Бордели Солона были государственные. Солон учредил несколько бюджетных заведений, купил девок ("Всё для демоса, - сказал Солон. - Для него, любимого, ничего не жаль") - и тут же ввёл проституционный налог. Вознаграждения, которые клиенты выплачивали девушкам, фиксировались особыми чиновниками. Агораномы назывались они - созвучно нашим агрономам. Любовь – та же пахота…
А потом он предписал гражданам Афин частоту исполнения супружеских обязанностей - три половых сношения в месяц. Всё остальные силы древний грек тратил на стороне, в том числе в публичных домах, где его поджидали безотказные дивы и безотлучные агораномы.
И ещё небольшое пояснение. До Солона греческая проституция была храмовой, доходы от неё попадали в частные руки. В храмовой проституции того времени принимали участие все греческие девушки – без исключения. Отдавались девицы, как правило, чужеземцам… -
и как же они старались, дабы не ударить лицом в грязь!
Так что не только мы любим иностранцев…
Умным правителем, как видим, был этот Солон. Бюджет при нём никогда не зиял прорехами…
И ещё один нюанс – для полной ясности: афинянин Солон был педиком и педофилом. Вот его стихотворный опус на этот счёт, зафиксированный Плутархом: "Всякий мужчина в прекрасные годы свои мечтает тешиться мальчиком нежным"…

Днём на семинаре шло обсуждение насущного вопроса, в основе которого лежало библейское выражение: "Доходы от женских прелестей".
Эллочка Менуэт задала тон обсуждению.
- Извлекать выгоду из своего тела – это искусство, - громко и гордо, во всеуслышание заявила она.
- Ну уж и искусство, – фыркнула Софочка Пидкаблучная. И высказала свою точку зрения: – Инстинкт!
- Рефлекс, - сказала Менада по фамилии Гольфстрим.
- Хобби, - завила Барби Ахмедбекова, жгучие месопотамские ласки которой внушали уважение мужской половине города Эн.
- Бизнес, - робко молвила Аида-Аделаида.
И началась перепалка. Совсем как в ток-шоу Малахова – один к одному. Ну как же – образец. Долго кричали, стараясь переорать друг друга, спорили, приводили доводы, в которых логика не ночевала - она у нас вообще страдает бессонницей. Софочка плюнула в лицо Менаде. Менада запустила в неё туфлёй.
- "Чья туфля?" – Моя…
В общем, оттянулись на славу. Для чего и собрались…
И никто не заикнулся о продолжении рода человеческого. Множительная функция по сегодняшним временам – исключительная прерогатива ксерокса и его электронных сородичей.
Саблезубый присутствовал на этом семинаре.
Сидел.
Слушал.
Никого не перебивал, а когда спор немного стих, поинтересовался у девочек как они дошли до жизни такой.
Эллочка Менуэт не стала финтить и честно призналась, что стала проституткой из-за пристрастия к бриллиантам – в строгом ювелирном наряде. А в природном, геологическом виде – нет. "Ну не умею я разрабатывать алмазные копи! – воскликнула она. – Де Бирс из меня никакой. Тем более АЛРОСА…"
Барби Ахмедбекова заявила то же самое, переведя бриллианты в денежный эквивалент. Она сказала, что любит деньги, очень любит, любит, как никто, и потому считает, что отдаётся по любви.
- А мне маменька разрешила! - сказала простодушная Аида-Аделаида. – Иди и зарабатывай на хлеб, велела она. Вот я и зарабатываю. Как умею. По-моему, неплохо получается…

"Только узаконь всю эту проституцию, - и пойдут мальчики, девочки, то бишь педики и лесбиянки. Педофилия расцветёт пышным цветом – закономерно, по греческому образцу. Иногда мне кажется, что древнюю Элладу придумали и обожествили в двадцатом веке, дабы реализовать эту модель в двадцать первом. Во всяком случае, всё к этому идёт. И очень быстро - семимильными шагами…"
Он задремал, и приснилась ему девица общего пользования, которая бегала за ним и предлагала короткую, как фотовспышка, интимную связь. "Я денег не беру, - говорила она, - я – искуса ради…"
А он почему-то отказывался…
Хотел – он это чётко чувствовал даже сквозь сон – и, тем не менее, отнекивался. "Я ещё своего отношения к этой проблеме не выработал, - говорил он девице сверхлёгкого поведения, - точка зрения у меня на вашу публичную деятельность не сложилась".
- Да я не проститутка, - уверяла она его. – Профессия у меня такая – мальчиков ублажать. Типа безденежной благотворительности. От всего, как говорится, сердца - через естественные отверстия, но на поэтический лад…
- Вы это бросьте! – вспылил Иван Ильич. – То, что вы предлагаете, ни в какие каноны не лезет – ни в древнегреческие, ни, извиняюсь, в новохристианские. Блядство это, милая моя, блядство – и больше ничего!
- А если это любовь? – спросила она и плотоядно улыбнулась. Что-то змеиное мелькнуло в её облике, и розовый раздвоенный язычок прыснул изо рта этой на удивление обворожительной шалашовки. – Любовь – если?.. а?.. а?..
И под это прыскающее "а" он проснулся…
Очухался…
И возроптал…
- Бибит твою бибит! – воскликнул Иван Ильич в сердцах. Для изъяснения любви порой не хватает словарного запаса, для нелюбви достаточно нескольких матерных слов. – Что же это деется, люди добрые?! Куда податься от всех этих проституток, прыскающих и не очень? Куда спрятаться? Где затеряться?..
Заметался по комнате. Стараясь отвлечься, включил телевизор.
Шли новости. Иван Ильич прибавил звук, чтобы услышать привычный с детства голос Андреевой Кати.
"Девять лет назад, - сообщила она, - белорусские астрономы открыли новый астероид и назвали его ласково: "Батька". А вчера этот "Батька" вдребезги разнёс столицу Австрии город Вену. Вину за случившееся Евросоюз единогласно возложил на Александра Лукашенко".
Ну, проститутки!..


Офелия и сорок тысяч братьев

Митинг коррупционной оппозиции проходил под лозунгом "Век свободы не видать". На длинном алюминиевом флагштоке развевалась арестантская роба. Светило солнце и плавал в воздухе наполненный гелием земной шарик из латекса. Зарешеченный параллелями и меридианами, он страсть как походил на весёлого, толстопузого арестанта.
"Коррупция! Коррупция!" – каркала ручная ворона.
- Уже век, как мы живём в условиях хронической несвободы, - сказал первый выступающий, задавая тон дальнейшему мероприятию. - Уже век, как вихри враждебные веют над нами, тёмные силы нас злобно гнетут… И потому - в бой роковой мы вступили с врагами – у, суки! – Он грозно потряс кулаком и, насупившись, продолжил: - Нас ещё судьбы безвестные ждут. Мрёт в наши дни с голодухи рабочий… - Поднял глаза от бумажки: - Да и хрен бы с ним! Ещё проверить надо – с голодухи ли? Так?
- Так! – закричала толпа.
- Станем ли, братцы, мы дальше молчать? Станем?
– Нет! – ответил праздный по обыкновению люд.
- Наших сподвижников грозные очи может ли вид полицейских пугать? - Сложил бумажку. - Ну и так далее… Всё понятно?
– Всё! – воскликнул народ, считавшийся долгие годы светочем цивилизованного человечества.
Прекраснозадый либерал, командующий парадом, пригласил к микрофону следующего демагога. Так и сказал:
- В Древней Греции демагогами назывались лучшие ораторы, умевшие пускать пыль в глаза любому полноценному афинскому гражданину, метеку и даже рабу с проколотыми ушами – такому, например, как Эзоп. Рекомендую!
Морда матёрого российского демагога была расцвечена криминальными красками. Отличалась она и другими специфическими нюансами, присущими уголовному кодексу, постатейное изложение которого таилось в уголках губ, глаз, переносице, ушных раковинах, подбородке и мягко – по шее – нисходило к плечам и груди выступающего.
Демагог говорил правду, но не всю, а никому ненужную, например, что земля круглая, что ночи тёмные, что волки серы, и что по Антарктиде, сломя голову, носятся пингвины. Сказав, что волки серы, он показал ворот своей некогда белой рубахи, а пингвинов изобразил столь удачно, что толпа с гоготом повторила его движения. А потом ещё раз. И ещё…
У входа на площадь, возле ажурной подковки, поставленной, видимо, "на счастье", стояли бравые молодцы и, не спеша, пропускали митингующих товарищей: "Ты кто? Алкаш или латыш? Ах, эсэстонец... Ну, проходи. Ваши – вон там – рядом с нашими нациками стоят".
По ту сторону сцены завзятый политикан обращал в свою веру зелёного юнца – не токмо для текущих битв и сражений, но и для всего воинствующего и безбожного тысячелетия.
- И что я должен делать? – спрашивал новобранец. – "Ты должен с пеной у рта повторять, как попка-дурак, что у нас нет демократии и никогда не было, особенно в местах отбывания наказания". – И всё? – "И всё". – А они? – "А они будут доказывать то, что доказать невозможно. Понятно?" – Не совсем, - сказал обращаемый, - но я постараюсь…
Тут же распределяли гранты. Это был первый, прикидычный делёж, отправная точка которого покоилась на клетчатом листе. Лист, в свою очередь, держал индивид, по лицу которого прошлись фотошопом незадолго до начала митинга. Изъяснялся он с акцентом, с которым говорят в Краснозавзятом и Малом-Прикольном переулках столицы.
- Гранты – гарантируем! – уверенно заявлял индивид потасканному интеллигенту. - Не сомневайся.
- Так ведь сложности какие! – осторожно, вполголоса, восклицал оппонент, озираясь и трепеща. – По сегодняшним временам недолго и на нары загреметь.
- Уверяю тебя: преград для нас не существует, - говорил индивид и тоже зыркал по сторонам шустрыми зенками. Ну, шустер…
Препирательства длились минуты две, не более. Наконец, они пришли к согласию. Интеллигент наклонился, чмокнул запястье индивида и восторженным голосом, наполненным благодатью, промолвил: "Не оскудеет рука дающего!"
- И берущего - соответственно, - ответил индивид…
Потная группа оголтелых мессалинок требовала всеобщего и бесплатного профессионального образования.
Представители партии сексменов в майках, цветов на которых было больше, чем в радуге и дисперсионной колоде спектрального толка, безмятежно взирали на сцену, пока на ней не появилась активистка левого фронта, похожая на Арманд.
- Горе-то какое, - сказала она. – Я только сейчас узнала, что Пётр Ильич Чайковский, его брат и даже племянник были голубыми…
Партия сексменов, состоящая из обиженных и опущенных, не разобрав поначалу, куда клонит выступающая, настороженно загудела.
- Доколе? - я спрашиваю? – закричала женщина похожая на Арманд. - Доколе от нас будут скрывать правду о наших великих соотечественниках?! ("Позор! Позор!" – начали скандировать сексмены). Для искоренения этого вопиющего безобразия предлагаю назвать главную улицу нашего города именем великого педераста России Петра Ильича Чайковского!
- Так и назвать?! Может как-нибудь помягче, - замялся прекраснозадый либерал. – Композитор всё-таки.
- А причём здесь композитор? – удивилась ветхая лефовка. – То, что он композитор, знает весь цивилизованный мир. Надо чтоб каждый школьник, как таблицу умножения, усвоил истинную ориентацию Петра Ильича. Да и не был бы он великим композитором, если б не эта его отличительная особенность. Ведь свой, в ж… свой! - закончила она под оглушительный вой радужного люда…
В некотором отдалении от митингующих давал интервью представительный сибарит ("Сибирь по нему плачет", - говорили знающие люди). Возглавлял он когда-то неликвидный кабинет министров. Теперь пребывал не у дел и потому маялся дурью. Интервьюировал его руководитель уголовной редакции радиостанции "Сэм-эфэм" Фима Удальцофф, некогда типичный совковый еврей, позже ревностный американец, по сути своей так и оставшийся Фимой. "Я из Одес", - говорит Удальцофф. Это редкое из немногих русских выражений, которые он применяет в свободное от эфира время.
- Лакеи в Англии берут 10 % чаевых, а я - всего лишь два, - сказал бывший премьер. - Так стоит ли подымать бучу из-за такой мелочи? Несправедливо как-то…
Голос его дрожал от обиды, но он всё равно был хорош, как в былые насыщенные валютой времена. О том периоде нашей истории бывший премьер вспоминал с ностальгией.
- Не журчи, премьерушка, - сказал Фима и сочувственно потрепал его по щеке.
Рядом, буквально в нескольких шагах, на вопросы "Интимного радио" отвечал известный писатель, классик французской словесности, можно сказать, мэтр. Русский, но мэтр. Когда-то он написал несколько порнографических произведений, "Интим-эфэм" взял его на заметку и потом уже не выпускал из сферы своего внимания. Эта радиостанция, кстати, приобрела известность, благодаря нескольким шансонам, среди которых особенной популярностью пользуется "Песенка о любви". Напевает её каждая школьница, преподавательницы и даже завучи женского пола: "Об одном только дева молила в незнакомом и диком лесу: "Изнасилуй меня, изнасилуй, я о прочем уже не просю".
- Революционером я стал сидя на горшке, не позволяя никому вытирать себе задницу, - сказал несостоявшийся лауреат Гонкуровской премии. - Вытирал ли сам – неизвестно, потому как папку моего и мамку, а также деда и бабку расстрелял в 37 году знаменитый красноармеец Сухов…
На сцене в это время витийствовала новая демагогица - женщина злоязычная и злокозненная. Долгие годы она защищала русское поле или русский лес – теперь уже точно не скажешь, что именно она защищала, потому что место это зияет многочисленными воронками от разорвавшихся информационных снарядов и бомб.
- У меня, - честно призналась она, - все мысли еретические, другие – просто-напросто – не лезут в голову.
После неё к микрофону подошёл ведущий, громко потянул носом воздух…
- Серой попахивает, - сказал он, приравняв тем самым следующего выступающего к бывшему президенту Соединённых Штатов Америки. - Князь Долбоёбов-Осьмушкин собственной персоной! – объявил прекраснозадый либерал. – Встречайте!
В восьмидесятые годы этот князь основал газету "Гражданин", жена его – в пику ему – издавала газету "Гражданка". Потом они помирились, объединили усилия и начали издавать журнал "Гражданин начальничек", имеющий свободное хождение во всех исправительных учреждениях России и Белоруссии…
Князь Долбоёбов-Осьмушкин вышел на подмостки и долго объяснял присутствующим разницу между феней и среднерусским блатным языком. Путался, привирал, а потом зачем-то, то ли декламируя, то ли рекламируя, с поэтическим завыванием читал стихи ещё одного Фимы – Фимы Жиганца: "Мой дядя, честный вор в законе…"
А ещё он косил под Лермонтова. "Не вы ль, гандоны, беса гнали…" – разносилось по площади через мощные громкоговорители. В конце своего выступления предложил ввести спецобучение: для детей – на английском языке, для взрослых – на фене...

Митинг коррупционной оппозиции транслировало центральное телевидение. За всеми перипетиями этого увлекательного действа, сидя в загородной резиденции, внимательно наблюдал президент. Пил апельсиновый сок и краем уха прислушивался к пояснениям помощника.
- Воры в законе, - говорил помощник, - открыто посещают эти мероприятия. Походят они на маленьких, тщедушных – соплёй перешибёшь – субъектов, но вони от них!
- Чего они добиваются? - спросил президент.
- Уголовники и иже с ними – свободы, то бишь воли и демократии во всех пенитенциарных учреждениях России.
- А остальные?
- Мечтают, чтобы верхний эшелон государственной власти располагался в подвале одноэтажного домика. Желательно – рядом с посольством Соединённых Штатов Америки.
- А ху-ху не хо-хо? – поинтересовался президент.
- Если бы… - ответил помощник. – Если бы… Они Кремль хотят в концессию сдать – на 1001 год.
- Кому?
- Кому-кому - да всё тем же американам…
- Да, - тяжко вздохнул президент, - интеллигенция у нас заёмная. Странно, что никто не требует вернуть её обратно.
- Да кому она на… нужна эта перемещённая ценность! – в сердцах воскликнул помощник.
- Ну не скажи, - не согласился с ним президент. - Каждому нашему интеллигенту, сиречь казнокраду, ужас как хочется стать импортным аристократом. Так ведь не дано. - И засомневался собственным словам, и потому спросил у помощника:
- Не дано?
- Не дано, - ответил помощник. – Воруй – не воруй, аристократом не станешь. Вон того в толпе видите?.. Да-да-да, в лыжной шапочке… Бывший крадун. За деньги купил дворянское звание и теперь именуется просто и со вкусом - де Билл. Имеет цельное наднациональное мировоззрение.
- Да, - сказал президент, - либерал по призванию - то же самое, что дурак за рулём.
- Вот я и говорю, - сказал помощник, - пусть уж лучше в пробках стоят. Дураки – то есть, ну и либералы – за компанию…

Мэр и его заместитель Аспид Петрович пили пиво в одном из банных заведений города Эн, рукавами махровых халатов вытирали вспотевшие лица и смотрели местные новости. Напротив них сидели столь же местные дивы – Кулькова Юнона Петровна, проститутка со стажем, Симка-Анонимка, которую совсем недавно мэр назначил своей секретаршей, и Львица Шестова, выпускница журфака МГУ. Она в своё время уехала на Запад за свободой, приехала с опытом и теперь делилась им направо и налево, зачастую не спрашивая разрешения.
- Таким образом, - произнесла дикторша провинциального вида, - на пост мэра нашего города баллотируются одиннадцать представителей свободных профессий: пять проституток, три педераста, два парикмахера и один польский сантехник – из бывших. Все они представляют одну и ту же политическую силу – правее некуда.
- Эти - тебе не соперники, - сказал Аспид Петрович. – Шушера. Зря ты отказался участвовать в выборах.
- Противно мне участвовать в подобном мероприятии, да ещё в такой компании! - сказал Иван Ильич. – С души воротит.
- Одномандатный… двухмандатный… - сказала Кулькова. – Какое-то матерное слова – "мандатный"! Приколись: двухмандатная проститутка!
Когда-то Юнона Петровна ходила по подиуму с такой постной мордой, словно была зачата в пост, в пост родилась и девственность потеряла - тоже в пост, прямо на помосте. Ничего скоромного в её естестве не было.
- Симка, неси ещё пива, – скомандовал Иван Ильич.
- Слушай, а почему у неё такое странное прозвище? – спросил мэра Аспид Петрович.
- Фамилия у неё Аноним.
- А ты не боишься инсинуаций на предмет того, что ты из проститутки секретаршу сделал?
- Не будь ханжой, Аспид Петрович! – воскликнул мэр. Подумал и добавил: - Вот если б я из секретарши проститутку вылепил, тогда иное дело.
- Мамам полагалось бы водить сыновей-тинэйджеров к своим лучшим подругам, а иначе, что же они за подруги такие, тем более лучшие? – сказала Кульковой Львица Шестова.
- Слушай, переключи на другой канал, - попросил мэр своего заместителя, и тот не замедлил исполнить просимое. По другому каналу транслировали заседание Государственной Думы, где Генрих Перикл, лидер любовно-демократической партии "Офелия и сорок тысяч братьев", бегал по залу, держа в руках искусственный фаллос гигантского размера. Время от времени он дёргал его за верёвочку, отчего тот совершал непристойные возвратно-поступательные движения.
- Вот вам! – кричал Перикл. - Вот!
Гетера Анестезия Петрова, возлюбленная этого самого Перикла, сидела на гостевой трибуне и бесшумно – чтобы не выгнали – имитировала аплодисменты.
Офелия, в свою очередь, сидела в тюрьме за предосудительное поведение с отягчающими нравственность обстоятельствами, и народ ломал голову над этой туманной формулировкой, ибо понятие "нравственность" давно уже вышло из обихода.
- Каждый народ имеет то правительство, которое ему подложат, - говорил, стоя на трибуне, лидер партии большинства. – Это и есть демократия – когда имеют…
- Вот вам! – кричал Перикл, пробегая мимо трибуны. – Вот!
- Козёл! – прокомментировал этот выпад спикер и, как ни в чём не бывало, продолжил: – Не будем забывать, коллеги, что более всего о нецелевом использовании денег налогоплательщиков беспокоятся граждане, которые налогоплательщиками не являются…
- Охренеть! – воскликнул мэр, внимательно наблюдая за происходящим по телевизору.
- Никогда не отдавайся за деньги, говорила мне мать, – это, в конечном счёте, неприлично, - сказала Юнона Петровна.
- А ты? – спросила Львица Шестова - только для того, чтобы поддержать разговор.
- А я – отдаюсь…
- Охренеть, - повторил Иван Ильич – теперь уже потухшим, как сигарета, голосом. – И что же это деется, люди добрые?! А?..

Публикация – 2014 г. Последняя редакция – 2020 г.
Cвидетельство о публикации 583351 © Кочетков В. 17.03.20 09:36

Комментарии к произведению 3 (3)

Браво! Браво! А имена! А "учтивый книксен рядовой проститутки"! Я в восторге!!))

Мне. право, льстит Ваша оценка - благодарю.

С удовольствием почитал. "История одного города" вспомнилась.

Спасибо. "Историю" перечитаю непременно. Давно собирался.

Спасибо, понравилось! ✌️

И Вам спасибо - за, что понравилось.