• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Мемуары
Форма: Очерк

Душа моряка

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

ДУША МОРЯКА
В начале 80-х годов прошлого века я жил в Латвии.
Здесь мне довелось несколько раз встретиться с
Валентином Пикулем.

Патриарх перевода
Я работал в Лиепайской городской газете, которая
называлась в духе того времени — Коммунист». Но сам я
был беспартийный, как впрочем, и редактор Леон Спинга
(в прибалтийских республиках членство в КПСС не
являлось главным условием продвижения по карьерной
лестнице).
Газета была двуязычной, как и большинство газет в
Латвии. В её состав входили и русские, и латыши. Был и
штат переводчиков, среди которых выделялся Вольдемар
Петрович Бирзниекс. Он родился в 1899 году, переводил
на русский язык и с русского на латышский статьи и
заметки в газете «Курдземе Вардс» («Курземеское
слово»), которая выпускалась в Либаве (ныне Лиепая) до
присоединения Латвии к СССР (Лиепая находится на
территории западной Латвии, которая носит название
Курземе).
Вольдемар Петрович каждое утро, какой бы погода
ни была, купался в море. На его столе в редакции всегда
стояла бутылка коньяка. Он пил его врастяжку, и пьяным
его никто никогда не видел. Владел он, кстати, еще и
немецким, английским, французским, чешским и
польским языками.
Мы с Бирзниексом подружились. Он много
рассказывал о жизни в буржуазной Латвии, когда
президентом был Карлис Ульманис. Цены, по его словам,
тогда были просто смешными. На свою зарплату
переводчика (300 латов) Бирзниекс купил дом и
автомобиль, который в 1941 году у него реквизировали.
Инженер тогда получал в Латвии 500 латов,
квалифицированный рабочий — 150-170, врач — 250,
медсестра — 200 латов в месяц. На продукты уходило
примерно 40-50 латов.
— А как стало после того, как Латвия вошла в состав
СССР? — спросил я.
— Цены сразу же подскочили. Но карточную
систему власти вводить побоялись. Думали, что это
вызовет всеобщее недовольство. Тем не менее,
недовольство всё равно проявлялось. Арестовывали
офицеров-латышей, их семьи высылались из Латвии.
Повсюду искали «врагов народа». А для россиян Латвия
была хорошей кормушкой. Офицерам здесь платили
двойное жалование, аренда квартир налогом не
облагалась.
Наш разговор проходил в маленькой комнатушке,
которую занимал Бирзниекс. Редакция располагалась в
старинном домике с печным отоплением, было очень
тесно. И аура здесь была какая-то нехорошая. Сначала я не
мог понять причин дискомфорта, а потом узнал, что во
время оккупации Латвии немцами в этом здании
находилось гестапо, и когда советские войска освободили
Лиепаю, то обнаружили, что подвал забит трупами
буквально под завязку. Очистить его не смогли — тела
погибших превратились в желе. Поэтому подвал залили
бетоном и замуровали.
Но тогда я до этого ещё не докопался — латыши
вообще очень скупо рассказывали о своем прошлом.
Людям пришлым не доверяли, боялись стукачей, хотя и
сами тоже доносительством не пренебрегали. Но это —
так, к слову.
Бирзниекс не боялся откровенничать.
— Меня не посадили перед войной потому, что
переводчиков не хватало, — поделился он. — А немцы
просили помочь в переводе показаний заключенных, но я
отказался. Сослался на занятость После войны, правда,
вызывали на допросы в НКВД, но я был далёк от
политики. А сейчас не тронут из-за преклонного возраста.
В эту минуту ему кто-то позвонил.
— Знаешь, — сказал Бирзниекс, положив трубку, —
ко мне Валентин Пикуль должен приехать. Хочешь с ним
познакомиться?

Споры, споры...
Мы ждали писателя на автовокзале, думали, что он
приедет на рейсовом автобусе, но он прикатил на такси,
хотя расстояние между Ригой и Лиепаей — двести
километров. Впрочем, гонорары в то время Валентин
Пикуль получал баснословные — его печатали даже после
зубодробительной критики романа «У последней черты»
(«Нечистая сила»). И ордена вручали. Это вызывало
черную зависть. Валентин Курбатов писал Виктору
Астафьеву:
«Вчера закончил чтение пикулевского
«Распутина» и со злостью думаю, что журнал очень
замарал себя этой публикацией, потому что такой
литературы в России ещё не видели и в самые немые и
постыдные времена. И русское слово никогда не было в
таком небрежении, и уж, конечно, русская история ещё
не выставлялась на такой позор. Теперь уж и в уборных
как будто опрятнее пишут». Юрий Нагибин в знак
протеста после публикации романа вышел из редколлегии
журнала «Наш современник».
Как бы там ни было, Пикуль мог позволить себе
потратить на эту поездку сумму почти эквивалентную
месячной
зарплате
журналиста.
благотворительностью. Премию имени Горького за роман
«Крейсера» передал жителям Армении, пострадавшим от
землетрясения в Спитаке, премию Министерства обороны
за роман «Из тупика» отдал рижскому госпиталю, где
лечились воины-афганцы, гонорар за роман «Фаворит»
внёс в Фонд мира.
— Мы с ним дружим давно, — сказал Вольдемар
ПетровичЮ когда мы ждали Валентина Саввича. — Я у
него как бы консультант по Латвии времен президента
Карлиса Ульманиса. Хотя, конечно, многое он может
узнать и из старых газет, из архивов. Он как-то признался,
что перебрался из Ленинграда в Ригу исключительно из-за
того, что доступ ко многим архивам в северной столице
закрыт, а в Латвии относятся к этому гораздо либеральнее.
К тому же Рига наводнена эмигрантской литературой, и он
скупает её в букинистических магазинах и просто у
частных торговцев. Я был у него в квартире на улице
Васетас, видел его библиотеку. В ней много уникальных
изданий. Раньше, когда он жил на улице Петра Стучки,
соседи снизу боялись, что под тяжестью книг потолок
обрушится. Даже какую-то жалобу в домоуправление
состряпали.
Бирзниекс не общался с Пикулем почти год.
— Его страшно избили после «Нечистой силы», —
объяснил Вольдемар Петрович. — То ли какие-то
фанатики, то ли наше родное КГБ, что более вероятно. Он
долго вообще не выходил из дома. А тут ещё жена умерла.
С Вероникой Феликсовной, хотя она была почти на десять
лет старше Пикуля, он прожил тридцать лет. Что
называется, душа в душу. И такую депрессию испытал,
что дальше некуда. Потом вроде бы женился снова, но с
очередной его супругой я не знаком. Знаю только, что
Антониной зовут...
Тут-то и появился Валентин Саввич. Изысканно
одетый, с портфелем из крокодиловой кожи. Вот только
черты лица его были грубой выделки. Хотя вполне
понятно, почему. Он был моряком, как и его отец.
Окончил школу юнг на Соловецких островах, служил
рулевым на эскадренном миноносце «Грозный» на
Северном флоте, работал в водолазном отряде.
Никаких секретов
Мы отправились к Бирзниексу. Он жил один в
просторном доме с примыкающим к нему садом.
Оказалось, что Вольдемар Петрович холостяковал всю
свою жизнь, ни жены, ни детей у него никогда не было.
— Вас не смущает мое присутствие? — обратился я к
Валентину Саввичу. — Может быть, ваша беседа строго
конфиденциальна?
— Нет, никаких секретов, — успокоил меня писатель.
Только давай договоримся: без интервью. Тем более для
газеты, которая «Коммунист» называется. И в которой
евреев полно.
Я удивился. Русофобства от писателя я не ожидал,
хотя в романе «У последней черты» оно проглядывалось.
То, что в окружении Распутина были евреи, это
исторический факт, тут Пикуля упрекнуть не в чем.
— У нас вроде бы только один еврей работает, —
возразил я.
Но Пикуль лучше меня знал всю подноготную
лиепайских журналистов. Выходило, что большинство их
имеют еврейские корни.
— Если по большому счету, то и в жилах, наверное,
трети населения СССР тоже течет кровь потомков
Моисея, сказал я. — И не только их. Тут столько всего
намешано, что вообще не разобраться. И татарская кровь,
и варяжская, и польская, и немецкая...
— Дело не в крови, — настаивал на своём Валентин
Саввич. — Дело в том, кем человек себя ощущает. Взять
хотя бы Пушкина. А у многих латышей чисто еврейское
мироощущение.
Ощущение
самодостаточности,
самоизоляции.
— Бирзниекс тоже латыш, — сказал я. — Но
получается, что он не латыш, а еврей.
—Я — гражданин Вселенной, — отшутился
Вольдемар Петрович.

Картина далёкая от «узаконенной»
Пикуль
стал
расспрашивать
Бирзниекса
о
предвоенной Латвии — он вынашивал планы двухтомного
романа «Барбаросса», который так и не закончил.
Вольдемар Петрович рисовал картину далёкую от
той,
которая
даже
отдаленно
не
напоминала
«узаконенную». И я начинал понимать, что прав,
несомненно, он, а не учебники истории, эту самую
историю извращавшие.
— В 1939 году, — говорил он, — перед Латвией
встал серьёзный вопрос, кого поддерживать: Германию,
СССР или Англию с Францией. Сейм Латвии никак не мог
принять решения. Тогда президент Ульманис объявил о
нейтралитете Латвии. Но 23 августа 1939 года был
заключён пакт о ненападении между СССР и Германией.
Были разделены так называемые сферы влияния.
Прибалтику Гитлер отдал Москве, зная, что скоро сам тут
будет хозяином. Но после нападения на Польшу он
обратился ко всем немцам, живущим в Латвии, с
призывом прибыть в Германию. Ему нужны были
людские резервы. Немцы моментально собрали чемоданы.
По словам Бирзниекса, Сталину это не понравилось.
И он предложил Ульманису, а также президенту Эстонии
Константину Пятсу в качестве защиты от Гитлера создать
советские военные базы на территории этих стран. И
президенты клюнули: 2 октября 1939 года в Латвию
вошло 20 тысяч красноармейцев.
Но Сталин обманул Ульманиса, как и эстонцев и
литовцев. Он заявил, что безоговорочно признает
независимость прибалтийских республик. Однако лукавил
и готовил вооруженное вторжение. Латвийская армия
насчитывала в своих рядах всего 27 тысяч человек. И
Ульманис допустил серьезную ошибку. Он объявил
массовую мобилизацию, в результате чего армия
увеличилась до четырехсот тысяч. В основном за счет
айзсаргов.
Я не знал, кто такие айзсарги.
Бирзниекс пояснил:
— В их состав входили дорожный патруль и
дружинники. Но у них даже оружия не было.
Тем не менее, когда «вождь всех времен и народов»
об этом узнал, то пришел в бешенство. Он предъявил
Ульманису ультиматум. Потребовал пропустить в Латвию
две с половиной тысячи танков и две тысячи боевых
самолётов. Между строк этого послания читалось: если вы
ответите «нет», с вами будет то же, что и с Польшей. Ночью Ульманис созвал генералитет. Один из
военачальников, Людвиг Болштейн, настаивал на том,
чтобы воевать с Советами. Его поддержало Министерство
обороны в полном составе. Но Карлис Ульманис назвал
эту войну безумием. Красная Армия вошла в Латвию без
сопротивления.
Только
у
деревни
Маслёнки
пограничники, не подчинившись приказу Ульманиса,
вступили в бой.
— У меня в этой деревне жили родственники, —
рассказывал Вольдемар Петрович. —
И там
красноармейцы проявили себя так, как не подобает
военнослужащим. Они взяли в заложники почти три
десятка жителей и заявили, что если пограничники не
прекратят сопротивление, то их расстреляют. Десять
пограничников сдалось в плен, трое были убиты в ходе
боя.
Я заявил, что не верю.
— В Государственном архиве Латвии есть показания
свидетелей этого инцидента, — сказал Валентин Саввич.
— Я видел документ своими глазами. Но там есть ещё
много других бумаг, которые латыши спрятать не дают.
По свидетельству очевидцев, 18 июня 1940 года военные
краснозвездные самолёты стали приземляться прямо на
поля и дороги. Крестьяне были в шоке. Но и не только
они. Над Ригой барражировали бомбардировщики, у
вокзала стояли советские танки. И знаете, только кучка
евреев встречала их песнями и красными флагами. Вот
вам опять доказательство участия евреев в масонских
заговорах. И совсем не случайно, что Андрей Вышинский
был послан в Латвию. Он ведь тоже еврей. И стал
неофициальным правителем.
— А вы не думаете, что присоединение Латвии к
СССР было добровольным? Ведь население её, наверное,
проявляло недовольство тем, что 70 процентов
латвийского экспорта направлялось в Германию.
— Да, это было так, — сказал Валентин Саввич. —
Но
у
Латвии
и
Германии
были
отлажены
производственные связи, а вот с СССР таковых не
имелось. И это больно ударило по экономике.
— Судьба Ульманиса неизвестна, — сказал я. —
Вроде бы он намеревался эмигрировать в Англию.
— Его не арестовали, он беспрепятственно выехал за
пределы Латвии, хотел нелегально добраться до Турции,
— пояснил Бирзниекс. Оказался в городе, где вы жили, —
в Ставрополе. Там его держали под надзором без малого год, после чего этапировали в Туркменистан. По дороге туда он заболел дизентерией и умер. Но вполне возможно, что его расстреляли. Где находится его могила, чекисты до сих пор скрывают.
— Отличается ли присоединение Латвии к СССР от
оккупации её Германией? — спросил я Вольдемара
Петровича.
— Я нисколько не преувеличиваю, — сказал он. —
Гитлеровцев латыши встречали как освободителей. И
немцы их не трогали. Расстреливали только коммунистов,
подпольщиков и евреев. И вот итог: если в Красную
Армию было мобилизовано около пятидесяти тысяч
латышей, половина которых потом дезертировала, то в
легион СС — 150 тысяч. Ещё около 17 тысяч работали на
военных объектах Германии.
— Это как-то потом наказывалось?
— Тут я возьму слово, — сказал Валентин Саввич,
— Согласно архивным данным в Латвии погибло три с
половиной тысячи легионеров и 14 тысяч сдались в плен и
были отправлены в лагеря или расстреляны. Двадцать
тысяч ушли в леса и стали лесными братьями. Судьба
остальных неизвестна. Кто-то попал в ГУЛАГ, кто-то

Уши вяли
Весной 1982 года Леон Спинга откомандировал меня
в Ригу — на курсы переподготовки для работников печати
при ЦК Компартии Латвии.
— Не знаю, чему ты там научишься, — сказал он, —
но пообщайся с коллегами, наладь связи. В любом случае
это полезно.
И вот я в Риге. Поселили меня в гостинице ЦК
Компартии Латвии, которая располагалась в центре
латвийской столицы. Многоэтажное здание, построенное
еще в позапрошлом веке, облицованное мрамором, как и
лестницы. Вот только с санузлами была проблема. В
двухместных номерах они отсутствовали, хотя имелись
душевые. Было только по два общих туалета на этаж.
Лекции продолжались каждый день по двенадцать
часов. Это была такая бодяга, что уши вяли. Лекторы
пичкали нас идеологией, которую, по их замыслу, мы
должны были внедрять в сердца и души населения
республики. И мне это было — на отворот души.
К сожалению, друзей среди курсантов я не обрел. Все
были какие-то захлопнутые. Мой «сокамерник», Соколов,
приезжал, кажется, из Айзпуте или Добеле, выпивал
литровую бутылку молока и заваливался спать, мне даже
пообщаться с ним не удавалось. И я оставил помыслы о
грядущей коммуникации. И вспомнил о студентах
Латвийского университета, которые год назад проходили
практику в газете под моим чутким руководством.

Практика, которой не было
Студенты из Риги приехали в Лиепаю в разгар
курортного сезона. Их было трое: Дима, яркая блондинка
Лайма и брюнетка Таня. Они чем-то походили на солисток
популярного тогда ансамбля АББА.
Для справки: курортный сезон продолжается всего
месяц — примерно с 6 июля по 6 августа. Только тогда
температура воды в Балтийском море достигает на
мелководье 20 градусов. Потом всё проходит, как сон.
В чьей-то помощи я тогда не нуждался. В
редакционной папке скопилось много материалов
штатных и нештатных авторов, которые никак не могли
увидеть свет. И я сказал практикантам:
— Ребята, считайте, что вам повезло. Отдыхайте,
наслаждайтесь жизнью. Я всем вам как руководитель
практики поставлю оценку «отлично».
Ребята отдохнули на все сто. Когда пришла пора им
уезжать, пригласили меня к себе в гостиницу, которая
называлась Дом рыбака.
Я пришел с конфетами и бутылкой коньяка. Они в
ответ выставили на стол таз(!) клубники и полдюжины
бутылок яблочного пунша — очень хорошее было пойло,
причем не очень градусное.

Место встречи — Булли
Мы много общались. Лайма, как и Дима, были
коренными рижанами, Таня приехала из Ижевска.
Обменялись адресами, Лайма, Таня и Дима ждали меня в
гости в Риге.
Первым делом я позвонил Диме. Мы встретились у
него дома. Я сразу же обратил внимание на библиотеку,
по словам Димы, собранную его дедом. Смотрю — и
глазам своим не верю: книги эмигрантов — Марины
Цветаевой, Зинаиды Гиппиус, Дмитрия Мережковского...
— Неужели это всё твое? спросил я.
Дима искренне недоумевал. — Конечно, — сказал он. — Могу подарить сборник
стихов Марины Цветаевой «Психея». Он издан в Берлине
в 1923 году.
— Этот раритет сейчас немыслимые деньги стоит. Не
жалко?
— У меня есть ещё несколько экземпляров.
Дима позвонил Лайме, пригласил её к себе на дачу в
Буллях. У Тани не было телефона, она жила в общежитии.
Лайма пообещала зайти к ней и взять с собой.
Булли, а если точнее, Ритабулли и Вакарбулли — это
два микрорайона Риги, расположенные на острове. Когда-
то очень давно на этих землях был рыбацкий поселок
Буллени, потом он превратился в дачный. Очень, кстати,
живописный. По своей красоте и цветущим садам ничуть
не уступающий Юрмале.
Мы с Димой сели на рейсовый автобус, следующий
до Вакарбулли. Вышли на конечной остановке, идём.
Обгоняем человека, одетого не так, как одеваются
дачники, — в строгом тёмном костюме, при галстуке.
Оглядываюсь — ба, да это Валентин Пикуль!
Мы поздоровались, Валентин Саввич меня узнал.
— Здесь я дачу снимаю, — сказал он. — На улице
Дзинтарс. Здесь же и подводники отдыхают после
автономки (так моряки называют четырехмесячное
плавание в автономном режиме). Они пригласили меня
выступить. Хотите присутствовать?
Дима побежал писать записку для Лаймы с Таней.
Пригласил их тоже.

Из училища его отчислили
И вот мы у подводников, на летней эстраде. Тепло,
начало июня. Пикуль рассказывает о том, как писал свои
морские романы «Океанский патруль», «Крейсера»,
«Реквием по каравану PQ-17», «Моонзунд», о только что
опубликованном «Три возраста Окини-сан», о Соловецкой
школе юнг, где учился. Надо сказать, биография писателя
не укладывалась в какие-то привычные рамки. Он с
матерью находился в осажденном Ленинграде. В 1942
году им по «Дороге жизни» удалось выбраться в
Молотовск (ныне Северодвинск). Оттуда Пикуль бежал на
Соловки. А мать в том же году умерла. Отец, морской
пехотинец, погиб в боях под Сталинградом. Но самое
удивительное заключалось в другом. В 1945 году
Валентина Саввича направили в Ленинградское
подготовительное военно-морское училище, но вскоре
отчислили. Формулировка была просто потрясающей: «из-
за нехватки знаний». И это при том, что писатель ещё в
ранней юности удивлял всех своей памятью и поистине
энциклопедическими знаниями.
После
этого
Пикулю
пришлось
переквалифицироваться в водолазы, а потом в пожарные.
Только в 1950 году в альманахе «Молодой Ленинград»
были напечатаны его рассказы «На берегу» и
«Женьшень», а первый роман, «Океанский патруль», — в
1954 году. Этот роман имел успех, Пикуля приняли в
Союз писателей СССР. Однако Валентин Саввич
относился к «Океанскому патрулю» весьма критически.
— Это — пример того, как не надо писать романы, —
сказал он на встрече с подводниками.
Они пригласили его к накрытому столу.
— Вы приходите ко мне на Дзинтарс через час, —
сказал он нам с Димой.
—А ничего, если мы еще двух девушек прихватим?
— спросил я. — Они тоже студентки, будущие
журналистки.
— Прихватывайте, — сказал Пикуль. — Всё веселее
будет.

В гостях у писателя
Нас встретила вторая жена Пикуля, Антонина
Ильинична, женщина много его моложе.
— Проходите, — пригласила она. — Валентина
Саввича я сейчас позову — он в саду.
Мы поднялись по лестнице на второй этаж. В зале,
который служил «по совместительству» и кабинетом,
было много книг. На письменном столе — пишущая
машинка, рядом — стопка уже отпечатанных листов. Ещё
одна пишущая машинка стояла на другом столе.
— У нас разделение труда, — пояснила хозяйка. —
Валентин Саввич печатает сам, потом правит, а я
перепечатываю набело. Иногда по пять-шесть раз.
Валентин Саввич очень трепетно относится к каждому
слову, к каждой запятой.
Пикуль вошёл в другую дверь. Он посмотрел на
принесённое нами шампанское и достал из холодильника
запотевший графин:
— Вы уж извините, но меня подводники водкой
поили. Не буду мешать, хорошо? А ты, Тоня, сообрази
что-нибудь закусить.
Была очень непринуждённая обстановка. Выпили. —Ух! — шумно выдохнул Пикуль. — Нечистая сила
попутала.
— Как Распутина? — спросила Таня.
— Когда я писал роман о нём, сначала думал, что это
так. Но потом решил, что лучшего я не сотворил ничего.
— Значит, критика несправедлива? — это уже я себя
обозначил.
— Меня ругают за неаккуратное обращение с
документами, за якобы вульгарный стиль речи. Но на
самом деле это не так. В силу ряда обстоятельств я не
могу сослаться на источник, которым пользуюсь. Ну а
насчет вульгаризмов... Разве ими не переполнен наш
лексикон?
— Я читала какую-то рецензию на ваш роман, где вам
в вину ставится то, что моральный облик последнего
российского императора и его семьи вы изобразили в
грязном виде, — заметила Таня.
— Всё дело в том, что церковь намерена причислить
семью Николая II к лику святых страстотерпцев. Я,
конечно, сожалею, что большевики так расправились с
Романовыми, но это не святой. Это была месть Ленина за
своего брата Александра, которая была осуществлена с
подачи Свердлова. Ленин был хорошим конспиратором и
заказал отрекшегося от власти императора. Тот был убит
другими людьми.
— Но вас, Валентин Саввич, упрекали еще и за то,
что вы черными красками обрисовали все царское
окружение и тогдашнее правительство страны, —
вступила в разговор Лайма.
Девушки были умненькими, Лайма уже успела
опубликовать рецензию на очередной сборник стихов
Яниса Петерса в журнале «Даугава».
— Где вы это читали? – спросил Валентин Саввич. —
Насколько я знаю, сын бывшего премьер-министра России
Столыпина выступил с критикой моего романа в
эмигранстском журнале «Посев» — в восьмом номере за
1980 год. Неужели вы читали это там?
— Нет, по-моему, в «Литературной России», где
давалась ссылка на это издание. Помню, что статья
называлась «Крохи правды в бочке лжи».
— Я отвечу так, — сказал Пикуль. — Отца критика
называли вешателем. 19 августа 1906 года, спустя неделю
после взрыва его дачи боевиками Столыпин подписал указ
о введении военно-полевых судов, но представил его на
рассмотрение Думы только весной следующего года. За
восемь месяцев действия указа было казнено 1100
человек. Но казни начались гораздо раньше. Военно-
окружными судами за 1906-1909 годы были приговорены
к вышке почти пять тысяч человека, из них две с лишним
тысячи
повешены.
Закрывались
профсоюзы,
преследовались
революционные
партии,
начались
репрессии против печати. Сколько было отправлено на
каторгу, неизвестно.
— А я недавно читала газету «Правда», — сказала
Таня. — И там некий историк Оскоцкий в статье
«Воспитание историей» назвал ваш роман «потоком
сюжетных сплетен».
Валентин Саввич вновь заметил , что беллетристика
— не документальное повествование. Главное, чего он
добился, — привлечь читателей к истории, соединить
события с увлекательным сюжетом.
И , надо сказать, это удалось. Тираж его книг на
разных языках превышает полмиллиарда экземпляров.
Всего за 40 лет своей литературной деятельности
Валентин Пикуль создал 30 романов и повестей.
***
Он умер тридцать лет назад — 16 июля1990 года.
Многие его замыслы остались неосуществленными. Мне
пришла телеграмма от Антонины Ильиничны, но приехать
в Ригу на похороны Валентина Саввича я не смог. Только
четыре года спустя я побывал на его могиле на Лесном
кладбище в Риге. Склоняю голову в память об этом
человеке.
Cвидетельство о публикации 583296 © Степанов (Степанов-Прошельцев) C. П. 16.03.20 02:25