• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Публикация: журнал Сельская Молодёжь 1997 г., 7 (фрагмент).

Догробная любовь Модеста Пендюлиди.

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Геннадий Лавренюк.

Догробная любовь Модеста Пендюлиди.

Публикация: журнал "Сельская Молодёжь" 1997 г., № 7 (фрагмент).

Глава первая.

Племенное древо

"Ибо не все те Китайцы,

которые от Китая,

и не все дети Лао-Цзы,

которые от семени его".

Конфуций.

...Бесновалась брюхатая Авдотья и беспробудно хлестала водку до самого последнего дня.
Ее муж, низкорослый печник Модест, больно тыкал скрюченным пальцем ей в живот и говорил, что из-за её плясок и буйства новорожденный может уродиться глупым, вредным и некрасивым.
Маляр Авдотья непотребно материлась, лупцевала своего Модеста как сидорову козу и зычно орала, чтобы он не прикасался своими грязными лапами к ее утробе, где близился к явлению на свет младенец божий...
- Не божий, а мой! - тюкал себя в грудь тщедушный атеист Модест.
- Это ты так думаешь! Накося! Выкуси! С маслом! - православная Авдотья совала в морду Модесту сразу две исполинские дули и снова дралась, как мужик.
Битый Модест плакал и убегал к соседям, где те успокаивали его хмельным, а неуемная Авдотья еще долго-долго голосила в пространство, что он лишил ее молодости, испортил ей девственность и погубил ее счастливую жизнь...
Четверо их детей, мал мала меньше, сидели в страшной темноте под провислой кроватью и не дышали.
***
Жильцы Лиловых Валуек, что недалеко от поселения Гнилой Тикич и городка Новая Полтава, пили самогон и всем миром придумывали имя.
... - Если мальчик - то в честь Ленина или Сталина... А если девочка - в честь Октября или Мая... Или Ленина перевернуть, и будет - Нинель... - И мальчик может быть - Нинель... - Нинель - с мягким концом, а мальчик не может быть с мягким концом... - Мальчик должен быть с твердым концом... Значит - Нинел... - Нинел - грузинское имя... - Или армянское...
Пили и закусывали.
...- В честь Маркса и Энгельса... Марксен... - В честь коммунизма, электрификации, механизации - Кэм!.. - Кэм - что это? К эбени матери? - Сам ты к эбени матери... - Мюд! Мюд! Мюд! Международный юношеский день! - Новомира - в честь нового мира! - А может быть - Ор? В честь Октябрьской революции?.. - Баррикада - тоже красивое имя... - Коминтерн! Вагон! Эвакуац! - Окдес! - Кто такой Окдес?.. - Октябрь десятый! - Заготскот!..
Пили и закусывали.
...- Гордый народ идет дорогой Октября!.. - Получается... Октябрь пишется через "а" или через "о "?.. - Точно через "о"?.. - Получается некрасиво... - Коминтерн у нас уже был или не было? А Мандат? - Декрет! Атеист! Мандат! - Мандат уже был... - О-юш-ми-наль-да! Отто Юрьевич Шмидт на льдине! - А если мальчик - Оюшминальд! - Оюшминальд - мужик!
Пили и закусывали.
...- Лаг-шми-ва-ра!.. Лаг-шми-ва-ра!.. - Какая такая Лаг-шми-ва-ра?.. - Лагерь Шмидта в Арктике!.. Лаг-шми-ва-ра!.. - А разве в Арктике есть лагеря?.. - Лагеря есть везде!.. - И кто там сидит?.. И кто там сидит, я спрашиваю?.. - Шмидт там сидит... - А кто там еще сидит?.. - Все там сидят... - И пингвины там сидят?.. - И пингвины там сидят!.. - Пингвины в Антарктике сидят. - А в Арктике кто сидит? - А в Арктике Шмидт сидит!.. На льдине!.. - Что, больше места нигде не нашлось?.. - Куда посадили - там и сидит... - А кто там еще сидит? Дети Шмидта сидят?.. - Тебе русским языком сказано - все уже сидят!.. И дети Шмидта сидят!.. И Шмидт сидит!.. И пингвины сидят! Все сидят!.. Давно сидят!.. Куда посадили - там и сидят!..
Пили и закусывали.
***
Маляра Авдотью Пендюлиди отвезли рожать, а печник Модест Пендюлиди запил по-черному.
Три дня стояло гульбище.
Пили за Ленина, пили за Сталина, пили за Берию, пили за Крупскую.
Пили за армию, пили за Кирова, пили за Фрунзе вместе с Чапаевым.
Пили за Жданова, пили за Петьку, пили за Анку, и за Буденного.
Пили за танки.
За Лазо и Лысенко.
За Микояна, повальную грамотность.
За веселых ребят и Орлову.
За Колонтай-дипломатшу и за Мичурина.
За Арманд. За Инессу.
Пили - потому что жить стало лучше, жить стало веселее.
Осиротевшие и никому ненужные питомцы Модеста и Авдотьи расползлись кто куда. Модест был в мутном беспамятстве. Водка и деньги кончились, Модест заболел.
На четвертый день свояк Серафим и сосед Порфирий привели за шкирку обосцаных и обосраных малолеток и принесли немного опохмелиться - наполовину опорожненную трехлитровую бутыль браги и алюминиевый бидон с огуречным рассолом.
Размазывая по лицу сопли, больной Модест плакал навзрыд и бился в конвульсиях над любимой газетой "Красный безбожник".
- Читайте, - сказал он, - Читайте: "Каждый шестой человек, рождающийся на земле - китаец! Статистика!".
Серафим налил Модесту в закопченный ковшик. Модест опохмелился и выдохнул горе. Полегчало.
- Читайте, - пёрло Модеста, - "Каждый шестой человек, рождающийся на земле - китаец! Статистика!".
Свояк Серафим для поддержания беседы плеснул. Сглатывая спазмы, Модест суетливо и поспешно выпил и вновь забился в судорогах.
- Читайте!.. - в который раз сказал он, - Каждый шестой!.. Статистика!.. А у меня это будет шестой!..
Модеста опять зазнобило и закорчило. Сосед Порфирий поспешно протянул Модесту всю бутыль.
- Китаец будет!.. - всхлипнул печник Модест Пендюлиди, делая затяжной глоток "из горла". - Китаец будет, бля!.. Статистика!..
Серафим стал Модеста утешать: - Это же статистика! - и к Модесту это не имеет никакого отношения. Статистика! А у Модеста родится точно такой же, как и он сам. Будет вылитый Модест Пендюля, с такими же кудрями морковного цвета... Это же статистика!..
- Ну, хорошо-хорошо, "статистика-статистика!"... В таком разе, почему у меня первые пятеро похожи на китайцев? А?
Серафим и Порфирий переглянулись и задумались.
- Потому что грязные они у тебя, поэтому и похожи на китайцев... - предположил догадливый Порфирий.
- Грязные? - удивился Модест. - А ну-ка, ступайте сюда! - крикнул он под кровать.
Гуськом, в саже и паутине, из темноты полезла мелюзга.
- Ну? - Модест многозначительно, с прищуром, смерил глазом долгого Порфирия и перевёл взгляд на Серафима:
- И на кого они похожи?! - Модест повернул голову вбок, чтобы Серафим и Порфирий смогли оценить его орлиный профиль.
- Ну, на кого они похожи?! А?! - Модест настойчиво ждал ответа.
- На негров они похожи... - удрученно вздохнул бездетный свояк Серафим и озабоченно вытянул губы гузкой. Модест вытянул губы так же и, трезвея, вылупился на понурое семейство.
- На негров?! - опомнился Модест после паузы и рявкнул: - Ближе!
Ребятня безропотно, строем, подошла к своему родителю и закаменела. Ухватив первого, он сначала долго и пристально всматривался ему в лицо, словно не узнавая, потом набрал в рот рассолу и с шумом выпустил фонтан в зажмуренную мордашку. Грязь мелкими струйками стекала с чумазого личика. Модест ладонью, сверху вниз, смазал слякоть и снова потянулся к бидону с рассолом...
- Да ты хоть водой! - сказал Серафим, - не переводи добро! - и протянул Модесту чайник. Модест журчащим фонтаном повторно сполоснул лицо малого безвкусной водой.
- Ну, на кого похож?! - Модест крутанул штопором умытую голову плосконосого отпрыска под сосредоточенные взгляды Порфирия и Серафима.
- Да вы не переглядывайтесь! На кого похож, я спрашиваю!
- Да черт их знает... - матюкнулись оба соседа и пристально вылупились в ровные мордочки пацанят - все они были для Порфирия и Серафима на одно лицо.
- А этот? - Модест снова набрал в рот воды и мелкими брызгами окатил очередную чумазую головешку. Блеснули черные узкие глаза.
- Ну? - пытал Модест Порфирия и Серафима. - Китаец?
Бездетный свояк Серафим пожимал плечами, чесал затылок, за ухом и недоумевал:
- Да вроде похож... Или не похож?
- Еще смотрите! - Модест опять набрал воды и с утробным вибрирующим урчанием окатил следующего: - Ну?!..
- Скорее всего, какой-то татарин... или монгол... а может быть, японец... - умно рассуждал долговязый Порфирий.
- Китайцы! - уверенно сказал Модест. - А вы - "статистика-статистика!" - передразнил он Серафима и схватил ближайшего своего "китайца".
- А этот? - Модест стал неистово тереть ему личико мокрым подолом заскорузлой рубахи.
- А этот?.. Отродье!.. Китаец!.. Душегуб! - ожесточенно сатанел и входил в раж печник Модест:
- И этот китаец!.. Китаец?.. Убью!...Сейчас убью!
Оторопевшие Порфирий и Серафим перетрусили и сразу согласились на два голоса:
- А этот - китаец!.. Вылитый китаец!.. Не живодерствуй, Модест, отпусти... Слышь, Модест, отпусти... Не мучь дитя... И без того - китаец... Вылитый китаец!..
- То-то же! - отлегло от сердца у Модеста... - А вы - "статистика - статистика!"... Китайцы, бля!.. Вылитые китайцы! Все китайцы!
Модест сделал затяжной глоток из горла и трезвым голосом резанул правду:
- А у нас в роду все греки! Эллины! Чистокровные! - и Модест Пендюлиди вновь заплакал и дал малому отроку под зад.
Отец-грек и его дитя-китаец единодушно рыдали вместе.
Сердобольные и сострадательные Порфирий и Серафим бубнили что-то непонятное тихим матерком и сочувственно гладили обоих по головам.
Как-никак родные все-таки, по разуму.
 
***
 
Слухи о том, что местечковый еврейчик, Модест Пендюлиди, по прозвищу Пендюля, возомнивший себя греком и эллином, делает китайцев, разнесся по всем Лиловым Валуйкам.
Все приходили удостовериться, глазели и дивились.
Четверо малолетних жидокитайцев семейства Пендюлиди, мытые и прибранные, чинно, рядком, сидели на завалинке и улыбались вниманию, а вокруг толпились лиловые валуйчане, которые воочию убеждались: вылитые китайцы. Ну, может быть, не китайцы, а японцы. А может и не японцы... Ну, на худой конец - монголы. Но то, что это не греки, а тем более, что это не эллины и даже не евреи - это точно.
Неожиданно для всех обнаружились китайцы и в других семьях.
Затем пошли слухи о тотальном заговоре против лиловых валуйчан и советского государства - не то о жидокитайском, не то о грекожидовском. Некоторые так прямо в глаза и говорили: "Модест Пендюлиди - японский шпион, скрывается под личиной грека и эллина. Все греки как греки, евреи как евреи, а этот рыжеголовый жидяра где-то научился китайцев стругать... Подозрительно и непорядок"...
В общем, с печником Модестом Пендюлиди решили поговорить и разобраться, что к чему, - и откуда в славянских фамилиях народились целые выводки китайцев, и кто же он, Модест Пендюля, есть на самом деле - жид, грек, китаец, эллин, а может что-то другое.
Сосредоточенные мужики степенно направились к убогой халупе Модеста Пендюлиди и Порфирий, как общественник-активист (и самый ближайший Модесту сосед), хворостиной поскребся по мутному стеклу кособокого оконца и заговорил уважительно, по имени и отчеству:
- Модест Агафоныч, а ну, выдь на секунду... К обчеству... Побазарить надо...
 
***
 
Модест Агафонович "базарить" не любил и не хотел, панически боялся людей и любое сборище обходил за версту стороной.
Поэтому, увидев в окно несметную толпу народа (у страха глаза велики), Модест быстро выскочил во двор, схватил две оглобли от тачанки, крепко-накрепко подпёр двери и затаил дыхание.
Двери начали расшатывать. Модест не отзывался.
Сосед Порфирий хитроумно и скоро просочился в хату через печную трубу и радостно распахнул настежь двери. Суд народа - суд божий! - назидательно и весело изрёк Порфирий - то ли себе, то ли нетерпеливому народу.
Модеста нашли под кроватью.
 
***
 
Суд народа был скорым - били крепко, двумя оглоблями, которыми Модест подпирал двери. Сам виноват - открылся бы с повинной - били бы просто кулаками.
Народ требовал по совести сознаться: "аз есмь жид, а не грек и не эллин".
Модест от страха потерял сознание и остолбенел, поэтому не сознавался и не каялся. Народ зверел упорству Модеста и гневался: "пархатый сионист, махровый жидоед, молчит как партизан, надо вешать".
От окончательной расправы печника Модеста Пендюлиди спасла Клава Блаженная, названная сестра Авдотьи.
Когда очнувшийся и наполовину придушенный "пархатый сионист" и "махровый жидоед" Модест Пендюлиди готов был вывернуть душу наизнанку и признаться: "аз есмь жид, а не грек и не эллин", карликовая Клава, крылато вскинув руки, вскочила на тачанку и горласто принялась юродствовать.
- Бляди! - возвопила Клава благим матом лютым мужикам в глаза, - Кончайте цырк! Модест не виноват! Это Авдотья всё! Это Авдотья-сука-блядь повинная в грехе! Это она, как угорелая, носилась алчная на передок в "шанхай" на пузи выкрутасы малевать пришельцам из Китая! Это она, Авдотья-блядь, коварно завлекла всё поголовье женское рассказом красочным о прелестях китайских и в грех ввела всех баб соблазном сладостным! Это она, ее Блаженную, насильно, в коробе плетённом, тащила на себе туда, в распутство мерзкое, разврат и блудни. Это она, Авдотья-блядь во всем повинна! Это она, Авдотья, налево и направо всем давала! За что казните вы Модеста? Не трогайте Пендюлю! Пендюля наш бездольный-горемычный-праведный-святой и между ног имеет гулькин хрен. Такусенькой великости и даже меньше...
И Клава, растопырив пятерни, показывала обществу на всю округу мизерные кончики на обоих указательных перстах и слёзно убеждала:
- Канареек-птичек удоволить токмо, кое-как насилу, еле-еле, наполовину с горем и грехом!.. Он ничего не может! Ни-че-го! Я истину вам возвещаю!.. Я истину вам возвещаю!.. Не трогайте Пендюлю! Не казните!
У народа открылись глаза от этой чистой правды, от этого общественного признания несчастной юродивой и ему расхотелось вешать Пендюлю. Ладно, бог простит.
И тут могильщик третьего разряда Серафим, отгребая толпу, как ошпаренный, стремглав рванулся к Клаве, учившей народ уму-разуму.
- Закопаю! - кричал взбешённый Серафим, - Гулькин хрен, говоришь?! Совсем махонькой, говоришь?! Канареек-птичек токмо, говоришь? Так счас немедля я тебе изрядный хрен представлю!
Завидев озверевшего сожителя, Клава шустро сиганула с тачанки, сдулась в черный горбатый комочек и зашмыгала глазами по сторонам - куда бы провалиться.
Но обозлённый Серафим доглядел шебутливую проповедницу и стал отъебуживать Клаву смертным боем.
- За блуд со свояком и с иноземцем, мощь загробная! - кричал оскорбленный Серафим.
Клава тоже не осталась в долгу и тоже полезла в бутылку.
- Ты мне никто! - криком укоряла Клава Серафима, - Ты мне никто! Ты мне сожитель редкий!
- Сожитель - не сожитель, а спать с китайцем не позволю! Ты осквернила весь родной народ!
Родной народ бросился разнимать остервенелых, сочленившихся на национальной почве пролетариев, могильщика и юродивую, и забыл о распростертом печнике Модесте Пендюлиди.
Разняв Клаву и Серафима, трудящиеся мужики бросились по своим хатам - отмывать свой семейный приплод, и по дороге говорили своим собственным бабам:
- Если хоть один будет похож на китайца или на грека - убью, в гроб вгоню, изведу, со свету сживу, дух вышиблю, ухайдакаю, голову сверну, мокрое место оставлю!
В тот вечер по многим подворьям стоял бабий вой, горестный плач и стенания, но обиженные и осатанелые рабочие мужики на этом не успокоились, а решили злость, все-таки, сорвать на иноземце.
Они вспомнили, что когда-то, давным-давно, здесь, под Полтавой, они с дрекольем и за шведом гонялись, а уж метелить-молотить желтомордых китайцев - так это как два пальца обосцать. Надергав дреколья и повыломав штакетник, они отправились дрючить восточных инородцев, которые приехали сюда учиться - познавать зарю социализма...
Но восточные инородцы, уроженцы братского государства - народ вежливый, воспитанный и галантный, застенчиво лыбясь, тоже похватали ломы и лопаты и дали такой шизды славянским мужикам, что те еще долгие годы обходили захолустное предместье под названием "шанхай" и никогда не любили об этом вспоминать - как шведы Полтаву.
А учтивые и улыбчивые иноземцы порешили, что на этом их обучение марксизму-ленинизму-троцкизму-сталинизму можно считать законченным, и, собрав пожитки, укатили по ту сторону китайской стены - делать культурную революцию и строить коммунизм-социализм с человеческим лицом или как получится.
 
***
 
- Сука... Стерва... Падла...
Оскандаленный, взбученный и опозоренный Модест Пендюлиди сидел дома, матерился и переживал.
- Стыд и срам, - скорбел Модест вслух. - Уж лучше бы убили или умертвили!.. Мерзавка... Гадина... Зараза...
Поэтому, когда маляр Авдотья Пендюлиди разрешившись от бремени, пришла домой, печник Модест Пендюлиди встретил ее крайне нелюбезно и строго.
С жутким кровоподтеком под глазом Модест был похож на мужчину, и Авдотья слегка оробела.
- За что? - участливо ткнула Авдотья себе пальцем под глаз.
- А пусть не лезут!!! - рявкнул Модест и приосанился, - Пусть сюда больше не лезут!
Повисло тягостное молчание. Авдотья не вынесла первой.
- Вот... принесла тебе... Наследника... - стыдливо выдавила она из себя и потупилась.
- В подоле принесла? - ехидно спросил печник Модест и форсисто зыркнул на нее фингалом.
- Почему в подоле? - не поняла подковырки простодушная Авдотья. - В одеяле принесла...
Авдотья развернула кумачовое ватное одеяло - зеленый сморщенный младенец крючился на багровой проплешине. Волосы были черные-черные и прямые.
- Китаец! - мелькнуло в голове у Модеста, - Опять китаец!..
- Вот! Ангел! Чистый ангел! - залюбовалась Авдотья крохотным дитем, попеременно наклоняя голову. - Чистый ангел! (Она произносила мягко, напевно и умильно - аньгел.)
- Аньгел! Чистый аньгел! - Авдотья молитвенно свела крюковатые пятерни и словно удивилась:
- Модест, глянь! А ведь мужик какой!
Авдотья оттянула "аньгелу" торчащую пипку и покосилась на Модеста.
- Модест, глянь! Мужик!
Новоявленный "мужик", скрючив ручки и ножки, бессмысленно пялился в пространство белесыми бельмами.
- Модест, глянь! А ведь мужик! - все не унималась Авдотья. - Модест, глянь, какой большой!.. Мужик!.. Модест, глянь!..
Модест, поводя плечами, вразвалку приблизился и боком, по петушиному скосил глаз на наследника.
- А может и не китаец, - разглядывая скукоженного цветного мальца, думал про себя Модест, - Глаза-то светлые, почти синие... Интересно, узнает он меня или нет?..
Модест заутютюкал, зачмокал губами, сделал пальцами "козу", пытаясь привлечь внимание новорожденного, но тот даже глазом не повел.
- Не узнал... - растерянно, с горечью и презрением подумал Модест. - Родителя, батяню не узнал... Китаец!.. - обиженный, он отошел к кровати и лег лицом вниз, - Тоже мне - аньгел!
- Модест, как будем называть? - Авдотья обмирала от восторга и любовалась младенцем. - Сокровище ты наше!.. Чистый аньгел! Модест, как будем называть нашего наследника?
Модест молчал.
- Модест, ну как будем называть наше сокровище? - пытала счастливая Авдотья своего молчаливого супруга.
Модест дернулся всем телом, и что-то буркнул, не поднимая головы.
- Нахуиди? - переспросила Авдотья.
- Нахуиди! - подтвердил Модест в подушку.
- Нахуидюшка ты моя! - обрадовано заворковала Авдотья. - Сокровище ты наше! Аньгел!
"Нахуидюшка " и "аньгел" задвигал ручками-ножками, застонал, заскрипел и заорал. Авдотья, улыбаясь, прикрыла младенца двухпудовым выменем, и тот засопел и зачмокал.
- Нахуиди... а как это?.. - задумалась Авдотья вслух. - Народ хочет учиться?.. Народ хочет... Народ хочет... Народ хочет... Чего хочет народ?.. Модест?.. Чего хочет народ?.. Модест?.. Народ чего хочет?..
- Народ ничего не хочет! - твердо и хмуро изрек Модест в угол.
- А может быть, все-таки, в честь вождя? Модест, давай, все-таки, в честь вождя...
- Имя вождя порочить не дам! - взвинчено фальцетом пискнул печник Модест Пендюлиди и вскочил.
- Модест, ты чё, белены объелся? - миролюбиво и укоризненно взглянула на него Авдотья. - У меня же так молоко пропадет...
- Фамилии своей я ему тоже не дам! - криком наступал одержимый Модест и решительно резал ладонью воздух.
- Отчества своего я ему тоже не дам! Если китаец - пусть будет китаец! Нахуиди! Пусть будет китаец Нахуиди!
- Ты чего вскочил, как хрен на сковородке?.. - ласково удивилась Авдотья и двинула гнутыми бровями к макушке.
- Пусть будет китаец Нахуиди! Пусть будет китаец Нахуиди! - до потери сознания верещал неистовый супруг.
Авдотья перестала кормить, опустила брови на глаза и быком уставилась на Модеста.
- Пусть будет китаец Нахуиди! Пусть будет китаец Нахуиди! - не унимался осатанелый Модест и кругами мельтешил по хате.
- Мы греки! Мы эллины! Фамилии своей я ему не дам! Отчества своего я ему тоже не дам! Если китаец - пусть будет китаец! Нахуиди! Пусть будет китаец Нахуиди! Мы греки! Мы эллины! Пусть будет китаец Нахуиди!
- Ибицкая сила! - медленно пришла в себя Авдотья и отбросила недокормленное дитя в сторону.
- Ты на что мне эту намек камнем в огород бросаешь?! А?!
Тряхнув бисером плечами, по-цыгански, Авдотья убрала полную грудь за пазуху и цопнула Модеста за грудки.
- Ты на что мне эту намек в огород камнем бросаешь?! А?! Дам в зубы между глаз!... Загрызу наповал!...
Авдотья мутузила и глушила строптивого супруга, который испортил ей такой святой праздник, и откровенно высказала ему все.
Она кричала, что:
- китайцы - тоже люди - и у них свой вождь, и не хуже, чем Ленин, Сталин, Берия и Каганович!
- его жидовская фамилия ей на хрен не нужна!
- а у нее своя девичья, приглядная фамилия не хуже - Запендюля!
- Да! Я Авдотья Запендюля!.. Родионовна!.. Арина Родионовна сестра моя!... Брательник Родион наш брат!... Акакий нам родня! - грозным криком вспоминала Авдотья Запендюля свои родовые корни и долго-долго долбила, дубасила, пыряла, мутузила и гробила Модеста чем попало и утверждала:
Я - Запендюля!.. Я - Авдотья!... Я - Родионовна!...Акакий нам родня!...
Умаявшись, она выпустила бездыханного Модеста со словами: "в рот тебе дышло, арап постылый, агарянин нечестивый, креста на тебе нет и совести", - и снова принялась кормить свое дитятко, свою "ангельскую душу".
Авдотья кормила и ломала себе голову, как назвать это малое чмокающее чадо. Ничего, кроме Мао Цзедунович Запендюля, ей в голову не лезло.
- Мао! Цзедуныч! - позвала она ребенка. Тот сопел и никак не отзывался.
- Нахуиди! - окликнула снова его Авдотья, и малявка заулыбалась, загугукала и впервые рассмеялась, и Авдотья рассмеялась тоже.
- А, пусть будет Нахуиди - имя как имя... Нахуиди! Авдотья махнула рукой. - Нахуиди! Пусть будет Нахуиди... Нахуиди... Нахуиди Иосифович!.. Или Владимирович?.. Или Иванович?.. Или Петрович?.. Или все-таки Нахуиди Модестович?.. Или... Сосипаторович?..
Когда-то, давным-давно, в девичестве, ещё до Модеста, Авдотья знавала одного отчаянного комиссара, тоже грека, по имени Сосипатор Херлампиди... Мой Хер-лам, звала его Авдатья. Боже мой, как давно это было! Удалой комиссар прилетал знойными ночами с неохватными дынями и гарбузами на лихой тачанке, на которой когда-то фордыбачили Гриша Котовский и Нестор Махно. Какой жгучий сеновал! Орденоносец Хер-лам!
Потом орденоносец Херлам исчез и оставил в муках до скончания века свою возлюбленную Авдотью и свою бедовую тачанку своему лучшему другу, недостойному кровопийце Модесту, который так повредил ей всю жизнь, угробил семейное счастье и неизвестно куда подевал оглобли от тачанки.
- Сосипатор! Сосипатор Херлампиди!.. Ах, какой был мужик!.. Орденоносец Хер-лам! Настоящий грек - Сосипатор! Сосипатор Херлампиди!.. Мой Хер-лам! - развеселилась воспоминаниям Авдотья, - Нахуиди-Херлампиди!
- Херламович! В честь героя гражданской войны! Вот кто это должен быть! Херламович! Орденоносец будет! - уверилась в себе Авдотья.
- А у нас это будет Херламович!! Нахуиди Херламович!! Звучит! Нахуидюшка! Херламович!! Ну, чем не грек! Ну, чем не комиссар! Красавец!..
И Авдотья высоко подняла своего зеленого красавца под потолок:
- Сынуля! Херламович! Запендюлина ты моя, едрень тебе в корень! Сокровище ты наше, ебитьская сила! Аньгел! Наследник!
А у наследника, "ебитьской силы" и "аньгела", головка болталась и вихляла как оторванная пуговица.
Авдотья закружилась по хате в половецкой пляске и споткнулась о тело другого грека - Модеста Пендюлиди.
- Греков развелось, как собак нерезаных... Плюнуть-ступить некуда... Ты чё разлегся как на курорте?! Чё? Больше делать тебе нечего? Разлегся тут!
Поверженный грек Пендюлиди, не открывая глаз, со стоном сказал:
- Уговорила. Пусть будет Пендюлиди. Модестович. С таким резоном полено проглотишь.
Модест помолчал и добавил:
- А Сосипатор был не наш человек. Не советский. За то и посадили. Тачанку с оглоблями оставил. Тоже мне - друг-орденоносец!
 
***
 
Так на свете появился Нахуиди Модестович Пендюлиди, грекокитаец. По паспорту.
А через неделю Авдотья нализалась, как свинья и спихнула свое недокормленное чадо старшим...
И взращивали малолетнего Пендюлиди братья его - Серп, Молот, Заготскот и сестра их Баррикада.
Первенец Авдотьи и Модеста, горячо любимая Свобода, умерла еще во младенчестве, при родах.
Нахуиди Модестович Пендюлиди был шестым.
 
Продолжение следует.
14
Cвидетельство о публикации 58321 © Лавренюк Г. Ф. 09.03.06 03:08

Комментарии к произведению 15 (6)

От названия и до последней точки.

Все сравнения хромают, а я Шукшина вспоминала.

Представьте танцеющего Шиву почему-то.

ВОт это уровень и "матерщина" у вас органична и музыкальна.

Такое полотно, просто живая пись.

Ну, может, ханжи скажут, поджав губки гузочкой -

"Но, так же нельзя". - "Зя", ответим мы ханжулям.

А вот нравится!Потому что по-правде, а не высосано,

про шу прощения за "а не".

Свобода быть "полохим", свобода быть дерзким,

свобода - БЫТЬ!.ФОрца-сила.

Уже после прочтения первых имен, в т.ч. Заготскот со мной чуть не случилась истерика :)), но потом так всё грустно пошло... Думала - вымысел, ан нет, это такой был соцреализм, всю жизнь его бояться буду! ))

Галя,

не принимайте всё так близко к душе -

это же литература,

то есть - вымысел.

Но в общем благодарен Вам за неравнодушие.

Л.Г.

Комментарий неавторизованного посетителя

Пришла с ответным визитом и сразу же - на такое замечательное произведение наткнулась! Все скачала, пошла читать!

Как у Вас интересно!

Спасибо, Дженни,

но "Часовня" у меня вроде бы интереснее.

Но, может быть, я не прав.

Перечитала ещё раз. Пробежалась... Хорошая проза у Вас. Всё у Вас хорошо: и картины, и слова.

Хэ

  • СВ
  • 15.11.2006 в 23:09

как давно это было.

  • 1
  • 07.11.2006 в 20:52

Не совсем поняла в конце - "был шестым" - в смысле, который помер? или...

  • 22
  • 31.10.2006 в 00:34

"Четверо их детей, мал мала меньше, сидели в страшной темноте под провислой кроватью и не дышали." - поразительно! - Жизнь как она есть, но не должна быть.

четко и чисто

как кистью

долго работали? (если не секрет)))

Людмила,

не секрет: всю жизнь + один вечер, чтобы всё переложить на бумагу.

А "Часовня" вроде бы у меня поинтересней, но может быть, я ошибаюсь.

Спасибо Вам за любопытство.

С симпатией

Л. Г.

Это нечто!!!!!!!!!!!

Спасибо!

Гена, я плакаль.

Изумительной красоты стёб. Умеешь!

С уважением

Сергей

Геннадий, я с поправочкой, можно?

Я плакал от смеха. А что, бывает так.

Это единственная, оставшаяся у нас форма защиты,- смеяться над обступившим нас маразмом.

Я понял, что это (почти) и не сатира. Все до боли реалистично.Но.. Реализм, особенно соцреализа- это почти всегда смешно.. и мерзко одновременно. Мерзко и смешно,- как это по-русски. А уж про капреализьм я и говорить не хочу. Энтропия медленно, но побеждает.

С уважением

Стив

Уважаемый Геннадий!

Я уже писал как-то, что в Ваших произведениях чувствуется, что Вы - художник в прямом смысле. Так и на этот раз - очень хорошая картина получилась. То, что я только что прочитал - на мой взгляд, просто блестяще.

С удовольствием оцениваю как "лучшее дня" и ставлю 10.

С уважением и благодарностью, Анатолий.

PS. В отличие от 20% Ваших читателей, оставивших свои комментарии (1 из 5 предыдущих комментариев), я не нашёл в этом рассказе ничего, что свидетельствовало бы о национальных прерассудках или предпочтениях автора. Ну, разве что - Ваше уважение к китайцам. Действительно, единственный положительно окрашенный эпитет, который я обнаружил в тексте - это слово "вежливо". И относится он к китайцам.

С уважением, Анатолий.

Исключительно редко читаю прозу в сети,но Ваш рассказ неотрываясь проглотил.Ассоциации с Войновичем.Сильно и жизненно.

Кто бы не дал импульс,но это Ваше, Геннадий и на очень высоком уровне.Потому и цитату вынес на главную(впрочем,можно каждую пятую строку в цитатник).

С уважением...Сергей.

  • *
  • 12.06.2006 в 19:04

Геннадий, я плакал. Давно такого не читал.

Это одно из самых лучших произведений Литсовета.

А комментарии......ну не поняли люди. Бывает....

А "на бумаге" оно есть???? Хочу такую книгу.

Весьма изумленный

Стив Перегудов

Отличная сатира!

Десять баллов!

Успехов!

Дора

Дора спасибо, но это не сатира.

Чистая правда.

Ну, может быть чуть-чуть: социалистический реализм.

С симпатией - Геннадий Лавренюк.