• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма:
Сборник рассказов

Павсаний и другие незамысловатые товарищи

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Веселящий газ

Она подъехала в лёгком женском седане, припарковалась прямо напротив входа – бармен наблюдал за ней через стеклянную дверь, достала из багажника треножник и, согнувшись в три погибели, неуклюже, боком внесла его в помещение.
Грегори, проще говоря, Гриша Синельников бросился наперерез.
- Минуточку, мы ничего не заказывали! – закричал он, но бармен остановил его, взмахнув протёртым фужером, как дирижёрской палочкой – не мешай, дескать, клиенту, который, конечно же, прав, даже тогда, когда хочется дать ему в харю.
Мало что ли оригиналов на белом свете? Пруд пруди, выражаясь рыболовной терминологией, но мы с вами находимся не у водоёма типа океан, а в помещении вполне приличного московского заведения, именуемого баром. Так что не будем загрязнять язык костистыми выражениями. Чай не рыбный день, хоть и четверг – кончилось рыбье время…
Очистившись водами священного Кастальского ключа из пластмассовой бутыли, окурив себя вонючим дымком, она взяла в рот пожухший лавровый листик и, держа в руке ветвь того же самого дерева, кряхтя и охая взобралась на высокий треножник.
Бармен, глядя на неё, конечно же, ничего не понял и только позже, после знакомства с прорицательницей узнал и про воду из заветного источника, и про лист, который она сунула в рот, и про сухую лавровую ветвь, и про треножник, имеющий важное сакральное значение… -
а в тот момент…
- Бычья кровь у вас есть? – спросила незнакомка. – Не вино, разбавленное водой, а самая настоящая бычья кровь?
- Быков не держим, - с достоинством ответил бармен. - Чай не Толедо и не Сарагоса, и я, мадам, не матадор - кровопусканием, знаете ли, не занимаюсь… Даже на заказ…
- А что же есть? – спросила женщина.
- Вот, - ответил бармен и щедрой рукой раздвинул невидимый занавес. Любой здравомыслящий алкаш (как много таких в моём разлюбезном отечестве) ахнул бы, увидев подобное изобилие бутылок и бутылей, женщина, однако, скользнула по ним равнодушным взором и презрительно спросила: "И это всё?!"
- Всё, - ответил бармен, выдержке которого позавидовал бы армянский коньяк и герой знаменитого сериала по роману Юлиана Семёнова.
- Тогда дайте чистый стакан, - сказала незнакомка.
Вкушение бычьей крови использовалось в Дельфах как испытание девственности. Такая процедура считалась точнее любых гинекологических осмотров. Бармен, разумеется, этого не знал.
- Как зовут тебя, мальчик? – спросила женщина.
- Сергей. Можно просто Серёжа.
- Очень приятно, просто Серёжа, - сказала она. – А меня пифия. – "А по отчеству?" – Отчества у меня нет, я как-то без него обхожусь. – "Детдомовская?" – Почему обязательно детдомовская? – возмутилась пифия. – Чуть что – детдомовская!
- Сейчас модно без отчества, - мягко сказал бармен. – Чего вы хотите - сплошная безотцовщина. – И добавил: - Заматерели, вдруг, все как-то сразу…
Вот так они и познакомились. Разговорились. Бармен Серёжа оказался нетрадиционной ориентации. Смешно, но даже голуби на фреске за его спиной казались голубыми, хотя рисовались, конечно же, белыми. Дедушка Серёжи в детстве стрелял сигареты у прохожих. "Чилим бар?" – спрашивал он у местных жителей, и потому вскоре получил соответствующую кличку, которая впоследствии превратилась в фамилию: Чилимбаров значилось в паспорте бармена.
Пифия налила воду из баклажки в бокал, который именовался с претензией "джокер", и, повернувшись на треножнике, огляделась по сторонам. В помещении было немноголюдно: в углу сидела влюблённая парочка, а у окна длинноволосый молодой человек тщетно пытался что-то выудить пальцем из айпада - преследуют меня, однако, эти рыбацкие ассоциации! Тыкал-выкал, с изнанки зачем-то заглядывал - но безуспешно…
С поверхности охлаждающего элемента гранитора Сергей тем временем счистил снегообразную массу, перемешал её с ингредиентами и, взбив, выложил в креманку. Постучал ложечкой по бутылке с тоником и поманил пальцем влюблённого юношу. Тот торопливо подошёл и, взяв жидкое мороженое, с нескрываемым удовольствием вручил своей спутнице.
- Третий день приходят сюда, - сказал бармен. – Приходят и сидят, смотрят друг на друга в упор, как подводники в перископ.
- Любовь… - сказала пифия. - Софокл сравнивал её со снежком, который тает в руках играющего мальчика.
- Снежный мальчик – это хорошо. И вообще, мальчики – это прекрасно!.. Мальчики – не девочки, знаете ли, - сказал бармен Серёжа, и пока пифия с любопытством взирала на любовные перипетии, брезгливо понюхал воду в её бокале и ничего священного в ней, конечно же, не почувствовал. Налил в стеклянный стакан шейкера непонятные ей компоненты, лёгким нажимом нахлобучил на него металлический набалдашник и некоторое время взбалтывал смесь обеими руками. Затем отделил стеклянный стакан от стального собрата и через ситечко перелил содержимое в бокал.
- А вы всё-таки попробуйте моё произведение. Коктейль "Дружба народов" называется. Из сухофруктов. За счёт заведения, разумеется.
Пифия пригубила, облизала губы, сделала маленький глоток и сказала: "Вкусно".
Парочка поднялась, собираясь уходить. Девушка оказалась на голову выше своего спутника, и напоминала она рыболовную снасть под названием "удочка". Влюблённые дружно кивнули бармену и, не спеша, покинули заведение.
- Можно закурить? – спросила пифия, словно до этого не курила.
- Вообще-то нельзя, - сказал Чилимбаров, - но вам можно.
Смешав табак сигареты Camel, крошево лавра и щепотку ячменной муки, она свернула из папиросной бумаги козью ножку и, прищурив правый глаз, закурила.
- Хочешь затянуться? – спросила у Серёжи.
- Не курю, - ответил бармен.
- С такой фамилией – и не куришь? – удивилась пифия.
- А мне можно? – услышала она голос за спиной. Обернулась и увидела патлатого юношу, ранее сидевшего у окна.
"Фома", - представил его бармен Серёжа. "Пифия", - представилась она.
- Неужели та самая? – воскликнул Фома
- Та самая, - ответила пифия. – Или ты сомневаешься?
- Если честно, то сомневаюсь, - признался Фома неверующий. – Вот если б вы продемонстрировали своё умение…
- Да пожалуйста, - сказала пифия. - Выбирай, что сказать тебе: когда ты умрёшь или чем занимается твоя жена в настоящее время?
- В смысле?
- В смысле – где и с кем.
Фома тяжко вздохнул и столь же неприлично громко выдохнул.
- Ну и выбор вы мне предлагаете! Несоразмерный какой-то, я бы сказал – тяжёлый.
- А ты думаешь мне легко? – спросила пифия. – Думаешь мне легко молчать о том, что я про тебя знаю?
- Да ну тебя на …! – в сердцах воскликнул Фома. И ушёл. Не попрощавшись. А ведь, кажется, воспитанный человек, культурный.
- И чем же занимается его жена? – поинтересовался бармен Серёжа. – В смысле, что делает? В настоящий момент то есть?
- Картошку копает – с маманей на огороде… В то время как этот обормот по барам шалается и дурью мается.
Чилимбаров хохотнул, потом хмыкнул, промолвил: "Ну, вы даёте!" и замолчал… -
а, помолчав, признался:
- Если честно, то этот Фома такой обормот, что даже стыдно. Мне стыдно – гею! Что уж говорить про натуралов! То с мужиками валандается, то с женщинами - представляете?
- Не представляю, - сказала пифия, - я ориентацию не меняла.
- А предлагали? – вкрадчиво спросил Серёжа.
- А то нет, - сказала пифия. – Вы же - бляха муха! – настырные как комары и оводы!
- Скажите тоже – настырные, - обиделся Серёжа. – Мы такие же, как все. – И пропел куплет из песенки Аллы Пугачёвой: "Так же как все, как все, как все…" – ну и так далее. С голубыми нотками в голосе.
- У вас всегда так мало народу? – спросила пифия.
- В будни – да, в выходные – больше, - ответил Серёжа. Ответ его был сухим, как мартини.
- Мне нравится, - сказала она. – Ваш бар мне напоминает святилище, а лично ты – жреца в языческом храме.
Грегори, проще говоря, Гриша Синельников, блюститель порядка, прислушивался к их разговору, время от времени приближался и вытирал барную стойку и без того чистую, как лёд в Антарктиде на глубине полутора тысяч метров.
- Интересная публика? – спросила пифия.
- Не то, что бы интересная, но озабоченная, - сказал Серёжа. – Два вопроса интересуют наших клиентов – что выпить и кого трахнуть.
- Мне это профессионально неинтересно, - сказала пифия. - Это не те вопросы, на которые ищут ответа в Дельфах.
- Какие вы, однако, в Дельфах щепетильные! – возмутился бармен Серёжа. – И как же вы далеки от простого народа. Вам, понимаешь ли, вопросы с изыском подавай, с подтекстом!
- Вопросы, мальчик мой, - сказала пифия, - заставляют думать, ответы - задумываться. Чувствуешь разницу?
- Не-а.
- А я чувствую. Вот потому-то я - пифия, а ты – бармен.
- Обижаете, - сказал Чилимбаров. Из руки в руку он перекидывал блестящий предмет, словно священнодействовал и был действительно похож на жреца. – Ногами пинаете…
И тут возвратился Фома, сказал: "Шутки шутками, а выпить хочется" и попросил бармена плеснуть ему чего-нибудь упоительно-зажигательного.
- Свизл или физ? – спросил Серёжа.
- Водку, - сказал Фома.
- С тоником?
- Просто водку. Обыкновенную русскую водку – вот где сидят у меня твои дрынки! – И он ткнул пальцем в непотребное место. – И без соломинки, пожалуйста.
Залпом выпил и тут же расплатился, отмахнувшись айпадом от нечестивого существа, случайно залетевшего в питейное заведение. Тут же из подсобки выскочил Грегори, проще говоря, Гриша Синельников и с полотенцем в руке начал гоняться за этой назойливой тварью.
Бармен подал пифии очередной напиток. Это был коблер с барной ложечкой и соломинкой.
- И этот за счёт заведения, - сказал Серёжа.
- А не прогоришь? – обеспокоилась пифия. Глотнула разок… другой… -
а потом начала рассказывать.
- Мама учила нас гаданию - по полету птиц, по внутренностям животных, по знакам и снам, по жребию. Тише вы, тише, говорила она, когда мы гуляли с ней по лесу. Да дайте же послушать, в конце концов, о чём шелестят дубовые листья!
- Что вас приводит в транс – лавровый лист, задорная греческая речь или веселящий газ? - спросил Фома.
- Какой такой газ?
- Веселящий. Я где-то читал про библейского Исаака – в каком-то апокрифе что ли. Этот свиток откопали в Кумране, а потом опять закопали – он, видите ли, пришёлся им не по вкусу. Так вот, когда он пукал – этот библейский Исаак - все окрестные жители начинали смеяться и тоже пукали. Вроде бы в ответ на приветствие, а на поверку выходило, что веселящий газ испускал Исаак. Может и у вас был газ – веселящий? Не зря же утверждают, что вы прежде, чем начать медитировать, вдыхаете дурманящие испарения, исходящие из расщелины земли…
- Налей-ка воды, - попросила пифия г-на Чилимбарова, и тот наполнил водой очередной "джокер". – А теперь брось в него кусочек льда…
- Айскьюбик, - сказал Фома. И пояснил: - Кубик айса.
- Вот вам льдинка, возомнившая себя айсбергом в отдельно взятом стеклянном сосуде, - сказала пифия. – Смотрите. - И усилием воли перевернула льдинку в стакане. А потом ещё раз. И ещё.
- Ни фига себе! – воскликнул Фома. – И как это у вас так ловко получается?
- Вы прирождённая барменша, - с восхищением сказал Сергей. – Вам по силам без шейкеров, блендеров и разных прочих миксеров обходиться.
- По силам, - призналась пифия, – только очень устаю я после всех этих манипуляций. И курить хочется – мочи нет.
- Курите, - сказал Сергей, - я разрешаю.
И она опять скрутила козью ножку.
- Три бога у меня, - сказала пифия, пуская дым из веще округлённых уст, – Юпитер, Юнона и Авось, непредсказуемый бог русского люда. Я готова отречься от первых двух в пользу третьего. Душечка, а не бог! Авосик…
- А как же Аполлон? – спросил Фома. – Где в этом перечне Аполлон - ваша первая и, как утверждают учёные, единственная любовь?
Пифия повела рукой, словно отмахиваясь от его назойливого вопроса, и попросила Сергея:
- Слушай, не наливай мне больше, а? Иначе я тут такое напредскажу и напророчу, что мало никому не покажется!
- Не буду, - пообещал бармен.
- Хемингуэй тоже допился, - сказал Фома и, пьяно качнувшись на стуле, расплескал воду. – Из двух стволов пустил себе пули в нёбо. Пьююю! – бах… Нет, не в небо, а в нёбо. – Он нарисовал на влажной поверхности барной стойки невинно убиенный лингвистический знак и сказал: - Видишь две дырочки над буквой "ё"? Видишь? Это от них, от пуль этих…
- Ну ты даёшь! – воскликнул бармен Серёжа. На этот раз возглас его был обращён к Фоме.
- Тебя ждёт сюрприз, - вдруг сказала пифия. – Оглянись, пожалуйста.
Фома обернулся – и обомлел… -
а, обомлев, протрезвел в мгновение ока.
- Вера, - промолвил он. – Верунчик… Это ты? А как ты сюда попала?
Женщина увесистая и ухватистая стояла на тонких высоких каблуках, широко расставив крепкие зрелые ноги. Никто не любит шпильки так, как полные женщины. Цепким взглядом она охватила пьяную мизансцену, устало промолвила: "Ирод" и, не спеша, как одногорбая верблюдица, отягощённая пустыней, направилась к выходу.
- Верочка, я сейчас! - поспешно крикнул Фома, а потом, обратившись к бармену, надменно поинтересовался: - Я, надеюсь, ничего вам не должен?
- Ничего, - ответил Серёжа. – Или такую малость, что не стоит и вспоминать.
Подождав пока эта затейливая парочка покинет питейное заведение, бармен Серёжа строго спросил у прорицательницы: "Вы не хотите объясниться?"
- Я послала ей импульс, - призналась пифия. - У нас, у женщин, есть приёмники и передатчики, и мы – кто умеет, конечно, - импульсами обмениваемся, как эсэмэсками. А у вас, у мужиков, даже если вы смените ориентацию, таких устройств нет – и не предвидится, даже не надейтесь!
- Вам бы рекрутом работать, - сказал бармен Серёжа, – иль военкомом.
- Меня в генштаб приглашали, да я отказалась, – сказала прорицательница и с неимоверным трудом соскользнула с высокого пьедестала. – Можно ли оставить у вас моё эксклюзивное сиденье? – поинтересовалась она.
- Как часто вы намерены нас посещать? – втуне возликовал бармен.
- Ежедневно не обещаю, но каждую седмицу – пожалуй.
"Это как?" – подумал было Серёжа, но вслух, разумеется, не спросил – побоялся уронить питейную честь. Пообещав хранить треножник как зеницу ока, показывая только внушающим доверия клиентам, он проводил прорицательницу до выхода и замер, стоя в дверях. За его спиной восковой фигурой застыл Грегори, проще говоря, Гриша Синельников.
"Неужели за руль сядет?" – с изумлением подумал Серёжа.
И что же – села! села!
Завелась с пол-оборота.
И укатила… -
только её и видели…
Ну, баба…


Эндимион

Недалеко от маленького коринфского городка Навплия течёт ручей Канафос, и каждый год в один и тот же день, который держится в строжайшем секрете, в нём купается Гера. Водные процедуры возвращают ей - и только ей - девственность, и местные наяды, сопровождающие богиню, смотрят на неё с нескрываемой завистью.
Однажды возле этого ручья был пойман прекрасный юноша Эндимион, пойман не кем-нибудь, а самим Зевсом, отцом этого самого Эндимиона. Папаша давно уже подозревал юношу в неблаговидном поведении по отношению к супруге и вот, наконец, застал на месте преступления.
- Как смел ты, негодяй, вожделеть свою мачеху? – грозно вопросил Громовержец.
- Отец, прости! - воскликнул Эндимион, падая на колени. - Я влюблён в эту женщину и не в силах ни разлюбить её, ни утопить в забвении.
- Ты заслуживаешь смерти, - угрюмо заявил Зевс.
- Пощади, - взмолился юноша. - Предай меня вечному сну, но не лишай жизни. Пусть тяжкие, несбыточные сновидения продлят моё жалкое существование.
И Громовержец сжалился над сыном.
- Хорошо, - сказал он, - иди в горы, найди пещеру, которая придётся тебе по вкусу, а вечером ты уснёшь и будешь спать вечно. А чтобы скрасить твою незавидную участь, будет тебе сниться прекрасная мачеха - такой, какой ты видел её сегодня.
Так оно и случилось…
У этой истории, однако, есть продолжение.
Как-то раз Селена, передвигаясь по небу в медленной колеснице, ведомой белоснежными быками, услышала странные звуки, доносившиеся из коринфской пещеры. Крадучись, она заглянула во тьму и, засветив звёздочку, увидела прекрасного юношу. Он лежал на боку и тихо посапывал. Селена скользнула к нему на ложе, прижалась к спине и начала двигаться, размазав губы по выпуклой ягодице. Схватила рукою восставшую плоть…
Бенгальским огнём шуршала зажжённая звезда...
Всё кончилось быстрее, чем она ожидала, и, откинувшись на звериные шкуры, Селена долго восстанавливала дыхание. Самое удивительное, однако, заключалось в том, что юноша так и не проснулся, продолжая сопеть, как ни в чём не бывало.
Следующей ночью она вернулась к Эндимиону и опять принялась елозить по его заду. "Интересно, - думала она, - чувствует ли он мои волосы?" И так же, как накануне, а, может быть, даже быстрее содрогнулась и застонала, продолжая, тем не менее, теребить своего безмолвного партнёра, пока тот, не осчастливил её своеобразной поллюцией.
И в третий раз пришла Селена в пещеру и была на этот раз смелее обычного: взбодрила любовника твёрдой рукой, распяла на шкурах, оседлала и долго скакала по бездорожью, нимало не беспокоясь о последствиях.
Через девять месяцев родила она дочь и, едва оправившись от родов, поспешила в пещеру на Карийской горе. Эндимион спал тем же самым сном, с лица не сходил юношеский румянец, и мягче пуха казалась отросшая щетина. "Любимый, проснись", - молвила Селена и поцеловала закрытые глаза, тёплые уста. "Счастье моё, очнись", - шептала она, опускаясь всё ниже и ниже, пока не наткнулась на своеобразный кляп, запечатавший накрепко её нечестивые губы...
И в этот момент мы оставим их, счастливых и безмятежных.
Летели годы, десятилетия. Ко времени Павсания Селена родила от Эндимиона пятьдесят дочерей. Ныне счёт перевалил за сотню, но она по-прежнему ходит в пещеру не в силах ни разбудить, ни разлюбить, ни оставить в покое спящего юношу.


Краснофигурная ваза

Куда-то неслись всадники, и он скакал вместе с ними с копьём наперевес аки Георгий, но не святой, а очень даже грешный, с перепоя. А потом они встали, как вкопанные, и один из всадников, повернувшись в седле, сказал зычным голосом: "Рысь, галоп, карьер и модная ныне разновидность аллюра – гопак" и пришпорил коня...
Лёха проснулся, сел на кровати, сжал голову ладонями и тоскливо подумал: "Коня купить что ли?" Потом вышел в сад и поплёлся в конец участка, где на траве возле пруда сидели незнакомые женщины в лёгких одеждах, только лёгкость эта была не наша, а - как бы поточнее сказать? - доисторическая, что ли.
- Кто такие? - строго спросил Лёха.
- Мы - путешественницы, - сказала одна из женщин. - Летаем, знаете ли, из одной страны в другую, перемещаемся во времени и пространстве.
- Ну, если вы заговорили о пространстве, то это моя территория. Я пометил её в земельном комитете. У меня и бумажка соответствующая есть. Да вы сидите-сидите, я же вас не гоню - просто уточняю диспозицию. А вы, извиняюсь, какой национальности будете?
- Мы? Эллинки, - засмеялась рассыпчатой трелью собеседница.
- Это что за национальность такая? - удивился Лёха. - Из новомодных?
- Мы из той страны, что зовётся Грецией.
- А, гречанки, значит? Так бы и сказали. А я думал из Еревана - какие-то вы чёрненькие, неказистые. А как вас зовут?
- Меня: Филомея, - сказала словоохотливая эллинка, - а моих подруг - Филомела, Филонома и Филоноя.
- Ну и имена! - сказал Лёха. - Язык сломаешь! А откуда вы знаете великодержавную мову?
- Так это наш родной язык! А древнегреческий - варварский.
- И куда только не разъехались наши соотечественники, - вздохнул Лёха. - И чего дома не живётся? Посмотрите, красота какая! Разве есть у вас что-нибудь подобное?
"Нету!" - хором ответили девушки, и только одна промолчала, энергично ковыряя что-то в чёрно-красной керамической чаше.
- Барышня, а что вы едите? - поинтересовался Лёха.
- Нектар и амброзию, - ответила за подружку Филомея.
- Что такое нектар я знаю, - сказал Лёха. - Это то, что пчёлки собирают, а вот амброзию никогда не ел.
- Амброзия - это ячменная каша, приправленная оливковым маслом и размельчёнными фруктами.
- Дай-ка попробую, - сказал Лёха, но, взяв в рот, тут же выплюнул. - Фу, гадость какая!
- Да что вы! - всполошилась Филомея. - Божественная пища! Вот раньше, когда мы питались желудями, мальвой и корнями асфодели - так это действительно была дрянь!
- А вы, барышни, кровожадные? - спросил Лёха.
- Кровожадные, - вздохнула Филомея.
- Тогда шашлыки кушать будем. На подножном корму вы совсем отощаете. Жёлуди и корешки оставим свиньям, а мальву - пчёлам. Так что, приглашаю вас в гости - добро пожаловать!
Эллинки не возражали и лёгкой поступью потянулись к дому.
Расположились под сенью раскидистого дерева. Эта яблоня имела странную причуду: ранней осенью она разом сбрасывала листву и бесстыдно обнажала голые яблоки.
Прошло полчаса…
Филоноя покачивалась в гамаке, Филонома ждала своей очереди. Две другие эллинки разместились рядом с Лёхой. Он, запалив мангал, принёс кастрюлю с маринованным мясом и начал заряжать шампуры. А между делом вёл непринуждённую светскую беседу.
- Всем хороши вы, девоньки, вот только сиськи у вас нулевые, можно сказать - никакие, и носы чудные - колесом.
- Благородные, - сказала Филомея.
- Что уж тут благородного, если в каждую ноздрю по два пальца засунуть можно - средний и указательный? А, в общем - ничего, симпатичные. А ты, говорливая, замужем?
- Вдовая, - вздохнула Филомея. - Муж у меня знаменитый. Его вся Греция знает. Он первым оседлал Пегаса и научил его летать.
- Типа авиатора, значит? Понятное дело.
- Когда он дерзнул взлететь на Олимп, боги осерчали на него и хитростью спихнули на землю, а коня забрали. С тех пор я вдовая.
- Во сукины дети! - возмутился Лёха. - Боги называются. Что они коней не видели? И больше замуж ты не ходила?
- Нашими законами предписано оставаться вдовой. Некоторые, правда, плюют на законы, а первой нарушила запрет Горгофона, дочь Персея. После смерти мужа на ней женился спартанский царь Эбал.
Филомея произнесла это имя с мягким эллинским акцентом, сгладившим неприличное звучание, и всё равно Лёха смущённо закашлялся.
- Ну, конечно же, эбал, - сказал он. - Кто бы сомневался! А вон та, в гамаке, чем интересна?
- Филоноя? Её матушку звали Леда. Это она согрешила с Зевсом, когда он явился к ней в образе лебедя.
- Что-то я слышал об этом, - сказал Лёха, - или в газете читал, или по телевизору видел – точно не скажу, не помню.
- Потом Леда снесла яичко, из которого вылупилась Ленка-негодница, поставившая на уши весь наш античный мир. Ну, а Филоноя родилась от батюшки своего Тиндарея - так что она вполне законная дочь, не в пример Ленке-шалаве.
- А дедушка мой Эбал! - громко крикнула Филоноя. - Тот самый.
Лёха опять кашлянул и решил перевести разговор на небожителей.
- Что творят, что творят эти боги! - сказал он сокрушённо. - Вот те и Европа!
- Европу он поимел в образе орла...
- На нашем гербе двуглавый орёл - что бы это значило? - озадачился Лёха.
- ... а Геру - прикинувшись кукушкой.
- Гера... Гера... Был у меня друг Гера, но он без придури. Его в Чечне убили. Ладно, хрен с ней, с этой пернатой стаей. А чем интересны твои подружки?
- Несчастные создания, - вздохнула собеседница. - Филонома влюбилась в пасынка и пыталась его соблазнить, а после того, как он отверг её любовь, оклеветала его.
- Вот это она зря. Стучать вообще нехорошо, а на близких людей тем более.
- Когда всё раскрылось, её живой закопали в землю.
- Спасли?
- Сам видишь. А с Филомелой вообще произошла жуткая история. Её изнасиловал муж родной сестры. А чтобы она не проболталась, отрезал ей язык. А какой голос был у неё! какие песни она пела - соловей позавидует!
- Судили?
- Кого - Терея? Он же царь, кто его осудит?
- Дела! - сказал Лёха. – Ну, дела! Это что же за страна такая - Греция?! А я туда в отпуск собрался, придурок! Вы у нас, бабоньки, ничего не бойтесь. У нас такого нет, чтобы - раз! - и язык отрезали или убили ни за что ни про что. У нас убивают за дело - банкиров там всяких, проворовавшихся чиновников, хапужных журналистов - у, сколько их развелось! - шулеров, шоуменов и шустеров...
Пить барышни отказались наотрез, и Лёха их сразу же зауважал, а, зауважав, пил больше обычного, но держался крепко, как и положено русскому мужику, не знающему вытрезвителя. Эллинки ели руками - по-иному они не умели, а Филомелу Лёха кормил сам: посадил на колени, мелко-мелко крошил мясо и клал в рот.
- Ешь, милая. Это ж надо: изнасиловали, а потом ещё и языка лишили, сволочи. - И прядь на виске заправлял за ухо, и незаметно оглаживал. Там, где у людей прощупывается кобчик, у Филомелы был маленький-маленький хвостик. "Атавизм", - подумал Лёха, а вслух сказал ласково: - Носатенькая ты моя, ноздреватенькая, и эх! горемычная.
Она смотрела на Лёху, разинув рот, - от него так вкусно пахло дымом и жертвенным мясом.
- Сейчас вы отдохнёте, а я баньку протоплю - попаримся.
- Нет, нет, нет, - сказала Филомея, - нам скоро улетать. Мы и так задержались. Если узнают, что мы отлучились, нам не поздоровится.
- Кирдык будет, - сказала Филоноя.
- А меня опять в землю зароют, - сказала Филонома.
- А политическое устройство у вас какое? - спросил Лёха.
- Афиняне живут без царя в голове, - сказала Филонома.
- В голове у них ареопаг, - согласилась Филоноя.
- Тирания тоже не подарок, - возразила Филомея - Одна моя знакомая нимфа недавно воскликнула: "Громовержец, ты не прав!" - и больше её не видели.
- Олимпийцы-кровопийцы, - сказал Лёха. - А у нас, девоньки, обхохочешься! Здешний губернатор победил на выборах под лозунгом: "Каждой письке по пипиське!" А вот поборник столь же утопической идеи "Каждой твари по паре" почему-то проиграл. - Лёха оживился и почти что кричал. - Права человека требуют - и у кого? Друг у друга! Сами у себя! Представляете? Ну, если ты человек, какие тебе ещё нужны права?!
- Значит у вас демократия? – испуганно спросила Филонома.
- Есть немного, - вздохнул Лёха. - Ты не любишь демократию?
- Наши демократы приговорили к смерти Сократа и, чтобы не пачкаться, заставили его покончить с собой. Ученик Сократа Платон в ужасе бежал из Афин.
- И Аристотель ненавидел демократию, - сказала Филоноя.
- Платон - это тот, кто дешевле истины? - спросил Лёха. – Слышал про такого. И всё равно, девоньки, что бы вы ни говорили, а я - демократ. Не весь, конечно, наполовину. - И он точно указал, какая часть его тела принадлежит демократии. - А в остальном - консерватор. Ненавижу, например, педерастов. Вы, надеюсь, тоже?
Эллинки дружно закивали, и Филонома грустно поведала:
- У нас все мужчины педерасты. Я бы сказала - воинствующие педерасты. Им обязательно надо во всеуслышание заявить какие они особенные - втихомолку они не могут.
- Вы не представляете, какое это несчастье быть женой педераста! - воскликнула Филоноя и горько заплакала.
- Почему же не представляю, - смущённо сказал Лёха, - очень даже представляю. И сочувствую вам. Вот что, девоньки: оставайтесь на ночь, а? Я вас до утра любить буду. - Он покраснел, но тут же взял себя в руки. - И тебя любить буду, - пообещал он Филомеле и поцеловал её на свой страх и риск. - Ты не думай обо мне дурно: я, прежде чем войти в женщину, всегда испрашиваю разрешения. А иначе - это то же самое что изнасилование.
Она радостно замычала и, размахивая руками, стала упрашивать подруг остаться. Но Филомея была беспощадна.
- Пора, - сказала она. - Сколько мы вам должны?
- Да ты что?! - возмутился Лёха. - Или я эллин какой задрыпанный, захудалый, педерясистый?
- Да как же так - мы отняли ваше личное время. И вообще...
- Я сам себе хозяин! - разбушевался Лёха. - И мне сам чёрт не брат!
- Тогда в благодарность примите наш скромный подарок, - сказала Филомея и протянула ему краснофигурную вазу мастера Никия. На ней так и было написано: Никий. Почти что по-русски. Лёха повертел вазу в руках и отложил в сторону.
- Я вас провожу, - сказал он.
- Ни в коем случае! Наши мистерии запретны. Ни один мужчина не должен видеть то, что мы будем сейчас делать. Даже животные-самцы.
- Я не самец, - сказал Лёха. - Я - лучше.
- Не сомневаюсь. Так что мы пойдём, а вы останетесь. - И Филомея мягко, но настойчиво усадила его в плетёное кресло. - Спасибо вам за всё. Вы даже не представляете, сколько радости нам доставили.
- Очприятно, - сказал Лёха. - Оч.
И уснул.
И приснился ему всамделишный Георгий, и подъехал он на коне и ткнул Лёху копьём в задницу:
- Признавайся, смерд, куда спрятал истину?
- На кой ляд мне твоя истина, если своя в тягость?..
Когда он проснулся, эллинок не было. "Жаль, - опечалился Лёха. - Хорошие девочки, умные и непьющие, не в пример нашим зассыхам, которые только и умеют, что шарить по карманам".
Встал, пошёл к дому. Споткнулся о краснофигурную вазу. Хотел было разбить, да призадумался - подарок всё-таки, память. Взял и, вздыхая, понёс в чулан.

Пояснение автора: 1. Все имена подлинные, мифические.
2. Никий – знаменитый древнегреческий живописец, современник Праксителя. Ни одного его произведения не сохранилось.


Даная

- Соски чешутся – спасу нет, - сказала Даная, дочь Акрисия, и прижалась к дядюшке, словно искала защиту от этой самой напасти.
- И давно они у тебя чешутся? – насторожился дядюшка Прет.
- Третий день пошёл, - ответила девица, которая девицею не была – дядюшка Прет постарался. Очень расторопный дядюшка попался Данае.
- А женские дела у тебя давно были? – поинтересовался Прет.
- Давно. Я уж и не помню когда.
- Только этого мне и не хватало! – сказал Прет. – Вот всё мне нравится в женщинах… - И он дотошно перечислил многочисленные женские прелести и даже ощупал некоторые из них для вящей убедительности. – Но эта несносная способность затяжелеть в самый неподходящий момент отвращает меня от общения с вами. Тут поневоле с мальчиками загуляешь – с ними, по крайней мере, ничего подобного не происходит. Ладно, я что-нибудь придумаю. Ты только отцу ничего не говори.
- А что случилось-то? – искренно удивилась племянница. – И в чём я не должна признаваться отцу?
- Ни в чём, - ответил Прет. – Молчи, будто в рот воды набрала - и о том, что соски чешутся, и о том, что месячные медным тазом накрылись…
И, озадаченный благодатной мыслью, пришедшей в голову, замолчал.
"А что, медный таз - это идея"…

Два брата-близнеца Акрисий и Прет начали враждовать ещё во чреве матери – тесно им было в одной утробе. Выяснение отношений продолжили они и в половозрелом возрасте. Братья даже воевали друг с другом, пока Акрисий не изгнал Прета из Аргоса, вотчины отца. Прет поселился в Тиринфе, и тогда наступил мир, иллюзорный, несбыточный – и всё-таки мир, пусть даже очень хрупкий…
Долгое время пропадал дядюшка Прет в дальних краях. Наконец, явился и принёс брату Акрисию неприятную весть.
- Я, - сказал Прет, - целый месяц вопрошал оракул о наших судьбах. Спросил и о твоём наследнике по мужской линии. И гадали мне прорицатели по шороху листьев лаврового дерева, по полёту птиц, по внутренностям животных, по знакам, огню, сновидениям и даже по жребию…
Прет замолчал, тяжко вздохнул и продолжил:
- Богатые дары я внёс в дельфийскую сокровищницу…
- Я компенсирую все твои затраты, - сказал Акрисий.
- Дело не в компенсации, - сказал Прет. И опять вздохнул. – Неприятную весть я принёс тебе, Акрисий. Очень неприятную. Предсказал мне оракул, что никогда не будет у тебя сына, а внук твой убьёт своего деда, то есть тебя…
- Меня? – удивился Акрисий. – А за что?
- Да какая разница – за что?! – вскричал Прет. – Тебе легче будет, если ты будешь знать – за что?
- Ну всё-таки… Если за дело, то и умереть не зазорно.
- О причине подобного развития событий пифия умолчала, - сказал Прет.
- И что же мне делать? – спросил Акрисий.
- Я, пока ехал, много думал на этот счёт, и вот что пришло мне в голову. Спрячь-ка ты Данаю от лишних глаз и сглаза в каком-нибудь укромном месте. А лучше сооруди крепкое помещение - из меди, например, который охраняли бы злые собаки и никто, слышишь, никто кроме тебя и доверенной женщины, не имел бы туда доступа.
- Нет, не пойду я на это, - сказал Акрисий. – Я слишком люблю дочь, чтобы подвергнуть её подобному наказанию. Ни за что и никогда.

Прошёл месяц…
Медный терем соорудил Акрисий – просторный, добротный. Свирепые псы охраняли покой дочери Акрисия.
И вот однажды, когда над Аргосом сгустилась тёмные сумерки, дядюшка Прет собственной персоной взобрался на кровлю…
Собаки, прикормленные им, глухо урчали в ночи… -
пока Прет сыпал золото сквозь дырку в потолке…
Даная, разметавшись на постели, громко смеялась, хлопала в ладоши и орала истошным голосом:
- Дождик, дождик, посильней, чтобы было веселей!
"Ну дура! – тоскливо сыпал золото Прет. – Вот дура-то! С кем связался!" – И оглядывался по сторонам: не слышит ли кто? не видит ли?..

Огромное, первородное пузо заметил Акрисий, когда в очередной раз навестил дочь в её роскошном медном чертоге. Увидел – и ахнул: "Но отчего же я раньше его не замечал?"
- Как это случилось? – спросил он у дочери. – И кто этот нечестивец?..
- Боженька, - улыбаясь, ответила Даная.
- Кто?! – Изумлению Акрисия не было предела.
- Зевс, - всё так же безмятежно улыбаясь, сказала Даная и с нежностью погладила живот.
- И как он сюда попал? – спросил Акрисий.
- Знамо дело - сквозь крышу, - сказала Даная. – Вон - видишь дырочку? Через неё.
- Через такую маленькую? – усомнился отец.
- А он дождиком проник – золотым.
На полу действительно было насыпано золото. Много золота – по щиколотку.
- И что ты делала в этот момент?
- Раздвинула ноги, и он сыпал, сыпал мне на живот…
- Но зачем же ты это сделала, глупенькая?
- А мне скучно было в этом узилище. Так скучно, что сил нет…
А тут такая забава…

Акрисий долго рассматривал крупицы золота на ладони, нюхал и даже пробовал на вкус…
- Слушай, а от этого можно забеременеть? – спросил он у жены своей Эвридики.
- Забеременеть можно от чего угодно, - ответила Эвридика и бойко перечислила: - От холодного ветра и проточной воды, от запаха фиалок и крика пегого осла, тёплого дыхания домашнего очага и свежеиспечённой пшеничной лепёшки…
- От горячего ветра – это я понимаю, и от проточной воды – не спорю, а от крупицы золота, как, по-твоему, – можно?
- А почему нет? – вопросом на вопрос ответила жена. – Если, конечно, это настоящее золото. – И тоже попробовала крупицу – на зубок. - Я бы, например, без сомнения подзалетела, если б хоть кто-нибудь осыпал меня подобным дождём.
- У тебя одно золото на уме! – вспылил обычно спокойный Акрисий.
- В том-то и беда, что только на уме, - вздохнула Эвридика. – Не то, что у некоторых… Скажи, пожалуйста, эти крохи она из какого такого места наковыряла?..

– Если это непорочное зачатие, то откуда там столько золота? – недоуменно произнёс Акрисий. - И, вообще, совместимо ли непорочное зачатие с таким количеством золота?
- Совместимо, - ответил Прет. – У него этого металла видимо-невидимо – куча.
- У кого – "у него"? – насторожился Акрисий.
- У всевышнего, разумеется. У Зевса. На Олимпе, если хочешь знать, все утёсы из золота. Утёсы и даже некоторые отроги.
- И ты веришь в подобные сказочки? – удивился безутешный отец.
- Что значит "веришь"? – обиделся брат. – А кто ещё, скажи мне на милость, мог осыпать золотом твою простодушную Данаю? Да ещё в таком изобилии?
- Понятия не имею, - промолвил Акрисий. - Теряюсь в догадках.
- Вот то-то и оно! – закричал Прет. – То-то и оно, что никто. - Возвёл глаза и закончил с уверенностью достойной подражания: – Никто, кроме всевышнего, не способен на это.
- Тут я, пожалуй, с тобою соглашусь, хотя всё равно ничего не понимаю. Я бы, во всяком случае, разбрасываться золотом не стал.
- Вот потому-то ты и не он, - ответил Прет. И примиренчески добавил: – И я не он – по той же самой причине.

С трепетом ждал Акрисий рождения ребёнка, надеясь, что это будет девочка…
Пришёл положенный срок, и Даная родила мальчика, назвав его Персеем.
Акрисий, узнав о рождении внука, опечалился и, не зная, что предпринять, опять обратился за советом к брату.
- Тут я тебе не советчик, - сказал Прет, - думаю, однако, что ты должен от них избавиться.
- Как – убить?! – вскричал Акрисий.
- Ну зачем же убивать? – сказал Прет. – Мы же не варвары. Есть, в конечном счёте, другие, цивилизованные способы, как спрятать концы в воду. Кстати, о воде. Как ты смотришь на то, чтобы посадить её с младенцем в лодку и отдать на волю случая, снабдив, разумеется, изрядным запасом пищевых продуктов?
- Что ты такое говоришь?! – застонал Акрисий. – Как можно? Ведь это моя дочь! И мой внук! Побойся Зевса, братишка!
- А вот пусть он о ней и позаботиться, если Персей его сын! А то – "невинное зачатие! невинное зачатие!" А, как отвечать, так некому! Все зачатия невинные, пока петух жаренный в жопу не клюнул.
- Ну, не знаю, не знаю, - сказал Акрисий. – Вот не знаю – и всё. Что делать, ума не приложу! Вразуми, господи!..

Гонимые ветром, летели осоловелые облака…
бежали волны…
истошно кричали чайки…
светило солнце… -
в общем, всё было как обычно…
Да не совсем…
Акрисий оттолкнул тяжёлую лодку и, подхватив мокрый подол хитона, вернулся на берег.
Безумные очи Данаи излучали необыкновенное спокойствие. Она с нежностью поглядывала на сына, держа его на коленях. Изредка поднимала голову. Жмурилась от яркого света. И улыбалась.
- До свидания, отец! – крикнула она на прощание и приветливо помахала рукой. – Будь счастлив!
Слёзы выступили на глазах Акрисия
Он был один, совсем один на белом свете.
Можно было бы, наверное, вернуть её обратно, но неуёмная гордыня препятствовала этому желанию. Гордыня, которой нет оправдания, и жалкая, подобострастная покорность судьбе…

Пояснение автора: Единственное упоминание о кровосмесительной связи Данаи с дядюшкой - см. у Аполлодора в Мифологической библиотеке, книга II, 4, 1-2


Павсаний

- А финны основали Афины, - услышал он за своей спиной, оглянулся, но никого не увидел.
Город утопал в жёлтой пыли. Солнце звенело и таяло. Скалистый холм гудел под ногами.
На ступенях Пропилеев, распластавшись, лежала ящерица и, не мигая, смотрела на профессора. "Вам хорошо, - говорили её глазки-бусинки. - Вон вы какие красивые. А если пращур - ящер?"
Впрочем, профессору было не до сантиментов, ибо пребывал он в депрессии, черпая хандру ложками. Обладая кое-какими секретами в области биохимии, профессор продал их на Восток, чтобы уехать на Запад, да только вырученных денег хватило разве что на туристическую поездку, и теперь он жалел, что потратился впустую. Элладу он знал лучше любого ныне живущего грека, но зачем он приехал в Афины - не понимал. На душе скребли кошки, в кармане - кот наплакал. Лучше бы книги купил и географические карты.
"Зачем я здесь? – думал профессор. - Зачем в толпе этих неучей лазаю по развалинам великого города и трогаю праздной рукой его изысканные останки?"
В нескончаемом потоке подымавшихся на Акрополь туристов он наконец-то узрел двух своих спутников и гида, нанятого накануне.
Девушку звали Сирена. Странное имя для русской пигалицы, впрочем, оно оказалось профессиональным. Эта поездка досталась ей как победительнице внутриведомственного конкурса красоты. Накануне профессор спросил у спутницы:
- Вы какая из сирен? – И перечислил вычурные имена.
- Я - Сирена Яковлева, - гордо ответила девушка и добавила: - Из МЧС.
Собираясь в Грецию, она решила купить путеводитель, по совету продавщицы книжного магазина приобрела Павсания - и потом долго и тщетно искала в нём адреса модных бутиков и придорожных кафешек.
Другой спутник профессора Влад Бретелькин назвался предпринимателем средней руки. Потом подумал и добавил:
- Вообще-то, я бизнесмен, но мне это звание не нравится.
- Вы - олигарх? - испуганно поинтересовалась Сирена Яковлева.
- Нет, но надеюсь им стать, ибо какой же майор не мечтает стать генералом?
Всем был хорош будущий олигарх и лишь одно не нравилось профессору: Влад панибратски обращался к нему на "ты" и опускал отчество - на западный манер.
И, наконец, гид. Это был грек, изрядно подпорченный варварами. А походил он на эллина так же, как дева Афина на своего вегетативного батюшку. Родом он был из Ташкента, пятнадцать лет назад перебрался на историческую родину и теперь неплохо зарабатывал на безудержной страсти бывших соотечественников к путешествиям.
Увидев профессора, гид кивнул, Влад ощерился, а девушка громко взвизгнула.
- Целую кончики ваших крыльев, - приветствовал её профессор.
- Каких ещё крыльев? - удивилась Сирена.
- Это он ручку грозится облобызать, - пояснил Влад. - Обычная вольтеровская придурь.
- Как! вы знакомы с Вольтером?! - воскликнула девушка
- В подлиннике, - учтиво потупился профессор.
- Счастливчик! А я его только по книжкам знаю.
"Да, - подумал профессор. – Умишка у неё ни на грош, одно слово – МЧС, зато какая бездна очарования!"
Гид, между тем, приступил к исполнению своих обязанностей. Он говорил о торжестве эллинизма над варварами. В напыщенной речи мелькали имена Иктиона, Фидия, Перикла, щедро упоминались архитектурные термины: дорические колонны, ионический ордер, метопы и капители. Профессор слушал его в пол-уха, ловил несуразицы и думал с тоскою: "Честным можно быть при любом строе. Я теперь и не знаю, при каком легче. Слаб человек - ой, слаб! - когда ему это выгодно, и силён, если его припрут к стенке или он сам загонит себя в угол, как шар в лузу. Шарообразные мы существа, твердокаменные".
- Девственность богини Афины являлась символом неприступности города, - напыщенно произнёс гид.
- Это - точно! – раздражённо сказал профессор. - И кто только его не разрушал - и азиатские завоеватели, и европейские дикари, а более всего город пострадал от римлян, которые так восхищались греческой культурой, что обобрали её подчистую. А потом Афины громили и грабили все, кому ни лень - и турки, и венецианцы, и англичане, и французы.
- Да, у нас богатая история, - нехотя согласился грек и по правилам хорошего тона пропустил нетактичный выпад клиента. – Несколько легендарных личностей покончило с собой, бросившись с Акрополя, - продолжил он. - Я расскажу вам о тех, кого сохранила наша национальная память. Мать-земля Гея родила Эрихтея, у которого вместо ног были змеиные хвосты, и передала его на воспитание Афине. Та, в свою очередь, перепоручила мальчика жене афинского царя и двум её дочерям, предварительно спрятав младенца в ларец. Сгорая от любопытства, женщины приподняли крышку. Увидев нелепое создание, завизжали и в ужасе бросились с Акрополя. Вон там это произошло, - показал грек рукой. - Видите камушек? Вот с него они и сиганули вниз. Да - все трое.
- Первый в мировой истории групповой суицид, - хмыкнул профессор.
- А разве не Афина его родила? - спросил Влад.
- Эрехтей - её приёмный сын. Или почти что приёмный. В общем, что-то такое, но не сын. Афина была незамужней и бездетной.
- А я считаю, что сын Афины - Афон, в честь которого назвали православную гору, - сказала Сирена.
- Повторяю: Афина - богиня целомудрия.
- Она не была целомудренной, - сказал Влад.
- Можно подумать, вы проверяли!
- Нет, но...
- Вот и держите своё "но" при себе! – возмутился грек, будто сам проверял - в те далёкие и насквозь античные времена.
- А теперь послушайте меня, - сказал профессор и подумал: "Господи! И зачем я это говорю?" - Как-то раз в кузницу Гефеста пожаловала Афина, и он, возымев желание, попытался было взять её силой. Но девушка оказалась с норовом, вырвалась, и семя Гефеста пролилось на её девственную ляжку. Афина с омерзением подтёрлась, а ветошь бросила наземь. Тут на беду подвернулась мать-земля, проще говоря - бабушка Гея, которая выносила ребёнка, но категорически отказалась воспитывать его. "Забери своё змеиное отродье", - сказала она Афине. Ну, а дальше всё было так, как вы рассказывали. А ещё у непорочной девы Афины, была дочь от Асклепия, и звали её Гигиея - Гигиена по-нашему, по-вашему - Здоровье. Так что не надо вводить экскурсантов в заблуждение или считать нас глупее себя.
- Разрешите продолжить? Следующей жертвой стал Талос, племянник Дедала. Об этом Дедале следует упомянуть особо. Он слыл мастером на все руки. Кузнечному делу его обучила Афина. И было у него много учеников, один из которых - тот самый Талос, сын родной сестры Дедала Поликасты, превзошёл в мастерстве учителя. Будучи, в сущности, мальчиком, он изобрёл пилу, гончарный круг и циркуль. Дедал проникся к племяннику чёрной завистью и в один ненастный день столкнул его с Акрополя. Толчок был такой силы, что он упал к подножью холма. Дедал оболгал сестру, заявив, что она находилась в кровосмесительной связи с сыном, и Поликаста повесилась, а убийца, опасаясь наказания, бежал на остров Крит, где Минос принял его с распростёртыми объятиями.
- Да уж, - сказал профессор, - тираны любят мастеровитых негодяев.
- Следующим с Акрополя прыгнул отец Тесея Эгей, когда сын, возвращаясь с Крита, забыл натянуть алые паруса.
- Грин! - воскликнул Влад.
- Не зелёные, а красные, - поправил его экскурсовод. - Точнее - пурпурные.
- А я читал, что они должны были быть белыми, - сказал профессор.
- Послушайте, кто из нас грек - вы или я? - взорвался экскурсовод.
- Да какой ты к чёрту грек! - засмеялся новый русский. - Ты в зеркало на себя посмотри - типичный узбек. А узбек - он и в Греции чурка.
- А если в морду? – наскочил на него новый эллин.
Сирена смотрела на них с ужасом. Она прижимала к груди Павсания (он, кстати, был первым мужчиной, которого она подпустила к себе так близко) и изысканным голосом семидесятых годов прошлого столетия повторяла:
- Вы звери, господа. Вы - звери.
- Что-то мы действительно не того, - сказал профессор. – Давайте-ка закончим эту дискуссию - и экскурсию.
Попрощались недовольные друг другом. Гид повернул к Пропилеям, русские туристы двинулись за ним. Влад презрительно смотрел ему вслед.
- Шла грека через реку, видит жирную узбеку...
- Перестаньте! - возмутился профессор. - В чём, собственно говоря, он виноват?
- А ведь ты не наш, - вкрадчиво сказал Влад. - Ты только прикидываешься нашим.
- Не ваш. И не прикидываюсь.
- Чухнуть хочешь, а денег мало и продать нечего, так?
- Я понял! - ахнул профессор. - Понял, понял! Вы ко мне приставлены! Вы из этого... как его?.. из ФСК! Вы - из фискальных органов!
- Если б я был из ФСК, - сказал Влад совсем уже ласково, - ты бы сейчас планировал дощечкой над Афинами. Как Талос. Ладно, не бойся, я тебя не выдам.
- Я не понимаю одного, - сказала Сирена, - как можно быть злым в окружении такой красоты?
- И что же вам нравится? - спросил профессор, опасливо глядя на Влада.
- Руины, - сказала первая леди МЧС. - Мне всегда нравились руины, а здесь они какие-то особенные, патетические что ли.
- Акрополь - это наш Кремль? - как ни в чём не бывало, спросил Влад у профессора.
- Вроде того, - нехотя пробурчал профессор.
- По-моему Акрополь не идёт ни в какое сравнение с нашей святыней. Интересно, сколько может стоить восстановление этого храмового комплекса? В первозданном виде?
- У вас таких денег нет.
- Деньги не проблема! – оживился Влад. - Инвесторов подтянем, спонсоров. Займем, в конце концов. Организуем рекламную компанию.
- Молодой человек, вы вообще-то представляете, о чём говорите? - вскипел профессор. - Это вам не хахоньки! И не хихоньки. Это - Парфенон! Мировое наследие!
- Вот я и говорю: пора привести этот шедевр в надлежащий вид. А то стыдно смотреть на всю эту разруху. А деньги - найдём, не сомневайтесь. Сталинград возродили! И что по сравнению со Сталинградом Парфенон?
Профессор захлопал глазами и уже с интересом взглянул на великодержавного предпринимателя. "Да, Кремль – не Парфенон, и Сталинград - не Фермопилы, - подумал он. - Несоразмерный масштаб и значимость победы. И доблести не занимать. И никаких персов - только фашисты".
- У меня отец погиб под Сталинградом, - сказал он.
- Сочувствую, - сказал Влад и протянул ему руку...
Они сидели у подножия Акрополя - профессор посерёдке, а справа и слева - Сирена и Влад.
- Я до этой поездки путешествовал только по книгам, - сказал профессор. - Вы не представляете - какое это увлекательное занятие. Некоторых маршрутов, стран, народов давно уже нет. Озёра исчезли, реки изменили русла, населённые пункты - названия. Климат не тот. Греки утверждают, что оливу привезли из страны гипербореев, то есть от нас - представляете? А самое моё любимое путешествие - это прогулка с Павсанием по древней Греции. Он, например, уверяет, что алмазы плавятся в козьей крови! Не верите - проверьте.
- У меня нет алмазов, - вздохнула дева Сирена. И как она исхитрилась сохранить целомудрие в условиях жесточайшего конкурсного отбора, не знает, наверное, даже прародитель ведомства - Шойгу.
Профессор рассказывал, глядя на развалины Парфенона:
- Возле Олимпии полно достопримечательностей, которые небесполезно бы знать нашим путешественникам. Например, городок Лепрей. Его впервые посетила знаменитая проказа. Здесь же, неподалёку, протекает река Акидант, в древности называемая Иорданом. Она впадает в реку Анигру, имеющую отвратительный запах, потому что в ней когда-то, извиняюсь, подмылись дочери царя Прета. А ещё близ Олимпии течёт река Ладон, берущая начало в стране Клиторов, в Аркадии. Столица этой страны так и называлась – Клитор, я, правда, не знаю чей - Павсаний умалчивает. Странно - он писатель дотошный…
А вот ещё одно поразительное признание, слушайте, - профессор нашёл нужную страницу и прочитал: – "Характерной особенностью эллинов является обыкновение восхищаться всем иноземным больше, чем своим родным". - Профессор тяжко вздохнул: - Боже, как мы похожи на греков!
И захлопнул книгу.


Экстравагантная ОСоба

Эос - богиня розовой зари и утренней эрекции.
"Здесь явно побывала Эос, - говорят, просыпаясь, эллинки и нюхают липкие пальцы. – Ну, так и есть - опять опередила, негодница!"
А ведь почтенная дама - богиня. И муж под стать, ветреный, правда, зато титан, а титаны, знаете ли, на одно поколение старше олимпийцев.
А дочь у неё - Утренняя звезда! - первая красавица на небосклоне, а небосвод, как известно, это не какие-нибудь заплёванные театральные подмостки в окрестностях Эдинбурга.
Четыре сына, четыре могучих ветра у Эос от Астрея - Эвр, Борей, Зефир и Нот.
И чего, спрашивается, ей не хватает? Брат - бог солнечного света Гелиос, сестра - богиня лунного сияния Селена - та ещё штучка, кстати. Пятьдесят дочерей родила от Эндимиона, а бедняга спит непробудным сном и даже не догадывается, что вытворяет с ним вселенская блудня лунного света.
Обе они хороши – Селена и Эос.
Впрочем, сейчас мы рассказываем об Эос.
А всё началось с того, что соблазнил её весёлый и беспутный бог войны Арес, соблазнил походя, не задумываясь о последствиях. Узнала об этом Афродита и опечалилась. Арес - её вечная любовь. С другими мужчинами она сходится из служебного рвения или в благодарность за поддержку в трудную минуту, и даже детей рожает от них, но дети - ровным счётом ничего не значат, они - издержки производства, во время которого меньше всего думаешь о последствиях.
Когда любовники в очередной раз сошлись в нешуточной схватке, их застала врасплох ревнивая Афродита. Как водится, бог войны бежал сломя голову, а Эос не успела, замешкалась.
- И тебе не стыдно? - спросила у неё Афродита.
- А что, собственно говоря, произошло? - удивилась Эос. – Ну, перепихнулись разок – с кем не бывает!
- Он - мой муж.
- Впервые слышу, что мужья перестали быть общественной собственностью! - рассмеялась Эос. - Да и не муж он тебе вовсе, а так - одно недоразумение. Твой муж - колченогий кузнец, от которого разит потом и дёгтем. А если этот брак фиктивный, то наберись смелости и объяви о нём во всеуслышание!
- А ведь ты шлюха, - сказала Афродита. - Грязная, подзаборная шлюха.
- Ой! ой! ой! - да ты на себя посмотри, сучка драная, не знающая родителей! Я, может, в первый раз мужу изменила, да и то ненароком, волей случая.
- В первый раз, говоришь? - улыбнулась Афродита. - Ну так - лиха беда начало. Отныне ты будешь влюбляться в каждого встречного-поперечного и, теряя стыд и приличие, домогаться внимания маленьких мальчиков.
Не поверила ей высокомерная Эос и, хихикая, удалилась.
А зря...

Первым стал Орион, приёмный сын Посейдона. Всем был хорош паренёк, немного, правда, попахивал мочой, но это обычное дело – с кем не бывает в те или иные патетические мгновения? И влюбилась она в Ориона без памяти, увезла на священный остров Делос, где словом и телом доказала свою преданность.
Урион - Орион. Одна буковка - и совсем иное значение.
Вскоре Орион приглянулся непорочной, как всегда, сестре Аполлона. Ничего подобного раньше за нею не наблюдалось - Артемида обходила сильный пол стороной, предпочитая слабый, а тут - на тебе! Аполлон всполошился, как бы сестрёнка не пустилась во всё тяжкое, и обманом принудил её убить юношу.
Тёмная история, трагическая ошибка - и концы в воду: Орион утонул, поражённый стрелой богини дикой охоты, которая, как водится пуще неволи.
К тому времени Эос уже подзабыла Ориона, ибо влюбилась в Кефала, мужа капризной Прокриды. Долго обхаживала его, пока не предложила заняться тем упоительным времяпрепровождением, коим является супружеская измена. Но Кефал на уговоры не поддался - он, видите ли, был связан с Прокридой клятвой вечной любви и супружеской верности.
"А если она нарушит эту клятву, могу ли я рассчитывать на твою благосклонность?" - полюбопытствовала настырная Эос. И рассмеялся глупый Кефал, уверенный в своей жене, как в самом себе. Тогда Эос сделала его похожим на лучшего друга Кефала, и, когда он вошёл к Прокриде, та с лёгкостью небожительницы превратилась в клятвопреступницу, а потом ещё и ещё раз...
Потрясённый Кефал бросился к Эос, и она утешила его со всем пылом божественной сути.
После Кефала был Клит, сын царя Мелампа, ничем не примечательный бело-розовый мальчик, пухляш, у которого молоко на губах не обсохло.
И пошло и поехало.
Стыд её пообтёрся, и она уже без зазрения совести лазила в окна приглянувшихся мальчиков.
У царя Троса, именем которого названа многострадальная Троя, было пятьдесят сыновей, а самыми красивыми среди них считались Ганимед и Титон. Вот к ним-то и зачастила блудливая Эос. Мальчики установили очерёдность посещений, которую сами же и нарушали, потому как жили в одной комнате - чего уж тут церемониться?
И пылкие скалы пылали краской стыда за негодницу Эос.
Однажды предрассветный ветер Астрей, пролетая над Троей, заметил необычное свечение. Не подозревая, что видит шашни собственной супруги, он доложил обо всём громовержцу. Зевсу, снедаемый любопытством, ринулся вниз… -
и увидел Ганимеда, старавшегося убедить Эос в непогрешимости происходящего, с первого - педерастического - взгляда влюбился в мальчика, благо лежал он сверху на Эос, выхватил из объятий богини - так срывают покрывало с приглянувшейся женщины - и унёс на Олимп.
Чувствуя вину за отнятую игрушку, поборник античной педофилии наделил Титона бессмертием, а мужа экстравагантной особы отослал инспектировать далёкие звёзды.
Медовый месяц молодые провели в эбонитовой стране, где обитают ушлые эбонцы, чёрные эбонки и крошечные эбонята.
А знаете ли вы, что у эбонцев чёрное семя? Это крайне любопытное обстоятельство выявил Геродот, родоначальник правдивой истории. А Монтень, живший позже него на две тысячи лет по старой хронологии (по новой они почти что современники), подтвердил: да, чёрное. И у Пушкина, говорят, было чёрное, чему немало потешалась Наталья Николаевна, урождённая Гончарова, а маменька её, узнав об этом, черкалась и плевалась на все четыре стороны, попадая в лакеев, вертевшихся под ногами. Она и с ума-то сошла по этой причине...
Астрей, загуляв с очередной звездой, возвращаться домой не спешил, и Эос, не теряя времени даром, родила сыновей - Мемнона, будущего царя этих самых эбонцев, и Эматиона. Говорят, от Титона, но так ли это на самом деле не знает никто, даже она, ибо по-прежнему лазила в окна в поисках маленьких мальчиков. И всё бы ничего, да поутратил пыл её верный любовник Титон. Волосы покрылись сединой, а личина - морщинами. Жалобы стали тоскливее некуда. И поняла Эос, что наряду с бессмертием, забыла выпросить для Титона вечную и беспечную молодость. Но делать было нечего, да и надоел он ей пуще супруга. Поселила она его в дальней комнате своего роскошного дома, посещала редко – по праздникам. Праздников, впрочем, у греков было много. Почти как у нас.
И Титон усыхал, можно сказать, на глазах, и голос становился противнее некуда, и вот наступил день, когда она, войдя в комнату, едва нашла его, да и то по несносному звуку, ибо Титон превратился в цикаду – ту самую, что порой не даёт покоя усталому люду и призракам...

Авророй зовут Эос римлянки и так же, как эллинки, возмущаются:
- Твоему сыну сколько лет - десять? А моему - девять. И что же ты думаешь - захожу сегодня утром в его комнату, а там - эта бесстыжая тварь! Выгнала я её в дверь, а она в окно лезет! А сынишка трёт кулачками сонные глазки и спрашивает: "Мама, а кто эта тётя? Проститутка, да?" Ну что ты будешь делать! Управы на неё нет!
- Никакой, - соглашается собеседница и кроет Аврору последними словами…


Чёрная сука Медея

Отец, тонкий ценитель оперного искусства, назвал её Травиатой. Так она и значилась в свидетельстве о рождении, не вызывая ни у кого удивления: если детей находят в капусте, почему бы этой девочке не объявиться в траве? И только, когда Травиата пошла в школу, ушлые учителя объяснили отцу, что это неподходящее имя для девочки - всему, дескать, своё время - и посоветовали назвать её именем главной героини той же оперы, то бишь Виолеттой.
Он согласился.
К тому времени, когда ей выправили метрики, одноклассники именовали её Вельветой. С тех пор она и носила это хлопчатобумажное имя.
А потом на ней женился Игорь, юноша любящий и заботливый. Игорь происходил из зажиточной московской семьи. Его родителям принадлежали излишки жилой площади в виде квартир, оставшихся после бабушек и дедушек. Одну из них они сдавали выходцам из знойного Намангана, где зреют яблочки очень даже ароматные, вторую - предоставили в распоряжение молодожёнов.
В общем, Игорь и Вельвета жили очень даже ничего, можно сказать хорошо, а, если честно, то лучше некуда.
Через полгода после свадьбы по приметам, незаметным для окружающих, она обнаружила, что беременна, и поделилась радостью с мужем
Игорь был счастлив.
- Хочу мальчика, - сказал он. - Мы назовём его Велюром.
- Велюр - красивое имя, - согласилась Вельвета. - А если будет девочка?
- Тогда - Порфира. Княжеское имя, порфироносное. Порфира Игоревна – по-моему, неплохо. Как думаешь?
- Очень даже, - согласилась она: ей тоже нравились звучные имена.
И всё бы ничего, если б не соседка, высокая, тощая женщина, тёмная, как смоль, и даже чернее. Впалые щёки, ярко-красные губы. Она буквально преследовала Вельвету. Стоило ей выйти на лестничную площадку, как соседка оказывалась рядом.
- Армянка? – спросила она у Вельветы, увидев в первый раз.
- Да, - ответила Вельвета. – "Из Карабаха?" - Нет, москвичка. – "Москвичка?! - вскричала соседка и, закинув голову, разразилась истерическим смехом. - Это ж надо - москвичка! - И, хохоча, побежала вниз, выстукивая ступени. – Москвичка!"
"Дура что ли?" - подумала Вельвета и на всякий случай навела справки. Выяснилось, что эта странная особа - беженка из Абхазии, грузинка. И непонятно было, почему она устремилась не в самостийное логово, к батоно Михаилу, а на север, в вольную и, как всегда, растревоженную Москву.
С тех пор они не раз сталкивались на лестничной площадке, больше уже не разговаривали, но всем своим видом соседка выказывала презрение к Вельвете – хмыкала, сплёвывала в сторону, пускала дым в глаза, когда та проходила мимо, бросала окурки у двери.
Однажды Вельвета перехватила её взгляд, и только ненависть обнаружила в бездонных глазах этой женщины.
А звали её Медея.
И тогда Вельвета обложилась античными книгами и словарями, выуживая по крупицам сведения об этой колхидской царице, жившей чёрте знает где. И когда.
Итак: Медея.
Отцом её был царь глупых колхов Ээт. Матушкой называют нимфу Идию. Есть и такие логографы, кто считает её матерью Гекату.
Вельвета поёжилась, ибо знала уже, что Геката носит бронзовые сандалии, повелевает злыми духами и призраками и обитает вдоль дорог, превращённых древними эллинами в нескончаемые кладбища. А сопровождают её в этих романтических прогулках чёрные суки - эмпусы, мерзкие демоны. Днём эти эмпусы кажутся прекрасными и добропорядочными девушками, а ночью превращаются в ненасытных тварей, не знающих ни пощады, ни снисхождения.

А теперь об античном искателе приключений, предводителе аргонавтов – Ясоне. Он, как рассказывают логографы, прибыл к колхам в сопровождении породистых отпрысков. Шутка ли, в состав путешественников входили три сына Зевса, шесть - Посейдона, три - Гермеса, по два - Борея, Ареса и Диониса, сынишки Аполлона, Гелиоса и Гефеста, куча царских детей, Орфей и даже женщина - это было её свадебное путешествие.
Когда Ясон предъявил необоснованные претензии на золотое руно, только чудо спасло пришельцев от истребления: на Кавказе такие демарши не прощают.
И это чудо называлось Медея. Она влюбилась в Ясона, едва лишь увидела...
Природа любви загадочна, учёные до сих пор спорят, что она такое: прихоть или похоть, и не могут прийти к обоюдному согласию. В те давние времена учёных не было и в тонкости подобного рода никто, конечно же, не вдавался.
"Значит – это любовь, - решила Вельвета. – С первого взгляда… Как интересно!"
Презрев обычаи предков, Медея вызвалась помочь Ясону в его авантюре, заставив поклясться всеми богами Олимпа, что он женится на ней и увезёт в солнечную Элладу.
- Клянись, что бы ни произошло, и что бы я ни совершила, быть верным мне до последнего мгновения!
И Ясон произнёс такую клятву.
Украв руно, они поспешили на корабль, прихватив с собой в качестве заложника младшего брата Медеи Апсирта.
Взбешённый Ээт организовал погоню.
Гордые эллины бежали, как трусливые зайцы, а злые волки, т.е. колхи гнались за ними, обкладывая со всех сторон. И тогда Медея, дабы оторваться от преследователей, заклала Апсирта, бросив труп на одном из пустынных островов. Ээт вынужден был вернуться домой для погребения останков.
Какой ужас, подумала Вельвета и произнесла свистящим шёпотом:
- Боже мой, столько крови из-за какой-то вонючей овечьей шкуры!..
Четыре месяца продолжалось обратное плавание.
Наконец, Ясон вернулся в Фессалию, где правил жестокий царёк Пелий. Уверившись, что Ясон не вернётся из плавания, он принудил его отца к суициду. Пелий заслуживал смерти, и потому Медея охотно взяла на себя роль палача. Отправилась во дворец, где усыпила царька, а потом стала уговаривать его дочерей расчленить отца и сварить, обещая с помощью колдовства вернуть молодость. Для пущей убедительности разрубила на куски подвернувшегося под руку барана и, сварив, подменила ягнёнком. Поверив Медее, дочери поступили с отцом таким же образом, как и с бараном, и долго, очень долго, надеясь на чудо, держали в кипящем котле…
Назад, по утверждению Павсания, они получили отца таким, что нечего было класть в могилу.
К власти пришёл сын Пелия Акаст, один из аргонавтов. Следуя обычаям предков, он изгнал своего бывшего предводителя и его жену из Фессалии на вечные времена.
Супруги отправились в Коринф. Медея была прямой наследницей коринфского трона. Чтобы занять его, пришлось прибегнуть к любимому средству - отравить действующего правителя этой страны. Так Ясон, наряду со своей женой, обрёл власть в Коринфе.
Какая страшная женщина, подумала Вельвета. Не понимаю, как можно называть её именем маленьких девочек, пусть даже грузинок?
Десять лет они прожили счастливо - душа в душу. За это время Медея родила четырнадцать детей – семь мальчиков и семь девочек, поровну.
А потом фиванский царь Креонт решил приобщиться к разбойничьей славе Ясона и предложил ему в жёны свою дочь Главку. Ясон, недолго думая, согласился. Своё решение он объяснил Медее проще некуда. "Мне претит твоя кровожадность", - сказал он Медее. - А как же клятва? – вскричала обманутая женщина. – "Я дал её волей обстоятельств и потому считаю недействительной", - заявил Ясон и начал готовиться к свадьбе.
Казалось, Медея смирилась. Она подарила Главке расшитый узорами свадебный наряд. То, что он был пропитан горючей смесью, никто не знал. Стоило, однако, Главке в торжественную минуту приблизиться к праздничному огню, как пеплос вспыхнул… -
и новобрачная заметалась по комнатам, поджигая всё вокруг…
Занялся дворец…
В адском пламени сгорели и Главка, и её отец, и многочисленные гости. Одному Ясону удалось спастись, выпрыгнув из окна верхнего этажа.
Месть Медеи не знала границ. Пока тушили пожар, она убила всех своих отпрысков...
"Вылитая Магда Геббельс! - подумала Вельвета и опасливо глянула по сторонам. - Будь проклята любовь, которая заставляет убивать собственных детей!"
Медея бежала в Фивы к другому детоубийце - Гераклу. "Если можно ему, почему нельзя мне? – рассудила она. - Чем я хуже Геракла? У женщин такие же права на убийство, как у мужчин".
Фиванцы, вопреки дубовой женской логике, изгнали её из города - одного душегуба им было за глаза – от этого-то не знаешь, как избавиться!
Медея отправилась в Афины, где её с радостью принял царь Эгей, решивший породниться с необычной женщиной, женился на ней, и Медея, тряхнув стариной, родила ребёнка, дав ему сладкое как сахар имя - Мед.
И тут так некстати вернулся в Афины блудный сын Эгея Тесей, бесспорный наследник царского трона. Медея попыталась отравить Тесея, была схвачена за руку и снова бежала, теперь уже в Азию, где вышла замуж за какого-то местного царька, имя которого не сохранили даже всезнающие писаки. Спустя несколько лет она посадила Меда на этот трон, а сама вернулась на родину. К тому времени Колхидой правил её дядя Перс, оставивший Ээта не у дел. Войдя в доверие к Персу, Медея отравила его и вернула царскую власть отцу.
На этом история жизни Медеи заканчивается. Что было дальше, логографы толкуют по-разному. Одни утверждают, что она пребывает на Островах Блаженных, где правит, выйдя замуж за Ахилла. Другие уверены, что она превратилась в чёрную суку и сопровождает Гекату в её бесконечных прогулках по кладбищам.
Все, однако, едины в одном: Медея обрела бессмертие, а уж в каком качестве - не суть важно...

Вечером по лестнице чёрной тенью носилась собака – верх, вниз - царапая когтями каменные ступени, замирала на лестничной площадке и грозно рычала.
- Чья эта псина? – спросил Игорь, глядя в дверной глазок. – Ни у кого из соседей такой нет…
А утром Вельвета обнаружила россыпь собачьего помёта у своей двери. Взяла веник и замела катышки в пластмассовый совочек. Подняла голову – и увидела соседку, наблюдавшую за ней в приоткрытую дверь.
- Представляешь, - сказала она, вернувшись в дом, – эта женщина смотрит на меня без всяких эмоций, можно сказать равнодушно – но словно булавки втыкает в затылок. Как в подушечку на туалетном столе.
- Может она влюбилась в тебя и, как говорится, жаждет? Сориентировалась неверно во время полового созревания. Такое бывает.
- Тебе смешно, а мне не до шуток, - молвила Вельвета. – Игорь, я боюсь её, - и она заплакала.
- Ну-ну, милая. Не так страшен царь, как его Малюта. Хочешь, мы переедем к моим родителям - на время, пока ты не успокоишься?
- Хочу, - сказала Вельвета, - очень хочу...
Это ты про какого царя сказал – про Грозного?..

Целый месяц они жили у родителей Игоря, а потом, когда пришёл срок платежа за коммунальные услуги, вернулись в родные пенаты. Поднялись на пятый этаж.
"Продаётся" было написано на двери соседки – мелом.
- Вот и конец твоим страхам, - сказал Игорь, входя в квартиру. - И как же хорошо дома! – продолжил он, включив телевизор. – Ба, да здесь футбол идёт! – и уселся смотреть любимое действо.
Вельвета сняла показания счётчиков, заполнила квитанции и зашла в гостиную.
- Ну что – идём? – обратилась она к мужу.
- Иди, я тебя догоню, - громко, стараясь перекричать комментатора и рёв трибун, ответил Игорь. - Пять минуточек осталось…
Через пять минут раздался телефонный звонок.
- Да! да! да! – закричал Игорь, хватая трубку.
- Игорь... Игорь... я у подъезда... выйди... спаси меня...
В домашних тапочках он сбежал по лестнице вниз. Распахнул тугую дверь – на асфальте лежала Вельвета. Кровь хлестала из растерзанного горла. Упал на колени – и замер, не зная чем помочь. Набежали соседи, зеваки. Кто-то пытался вызвать "скорую помощь". Истошно рыдала женщина из третьего подъезда. Шум и суматоха царили во дворе…
И никто не заметил, как высокая, тощая женщина, строгая, как восклицательный знак, тихо скользнула вдоль дощатого забора и пошла, оставляя за собой многоточие кровавых следов…


Мом

Из уст в уста перелетая, резвится сплетня молодая, и тихо клонится к летам уже не сплетня – клевета…

Зевс Божий! и сколько несуразиц наговорено по поводу моей сущности! Диву даёшься: и откуда что берётся? Иногда мне кажется, что люди придуманы только для того, чтобы изрекать глупости.
Вот, говорят, Мома изгнали с Олимпа.
Да кто бы меня туда пустил? И кто бы похлопотал за меня? дал рекомендацию?
Гестия-наркоманка? Мышь серая, у которой в голове одни закрома и сусеки? А более ничего – пустота?..
Или Деметра, её родная сестрица? Ох, и вздорная баба! После того как Зевс оставил её, обижена на весь белый свет. Губки надуты, глазки опущены – что ты! Сидит у окна целый божий день, вздыхая и сожалея о прошлом. Между нами, насмешниками говоря, свято верит, что громовержец к ней обязательно вернётся, не важно, когда именно – через век, через два, через тысячелетие – но непременно, как пить дать, возвратится…
А он и думать о ней забыл – нужна ему её постная, как оливковое масло, физия.
А, может быть, вы думаете, что Аполлон способствовал моему вознесению на солнечный Олимп?..
Дудки! Ему, как и другим небожителям, нет дела ни до меня, ни до моих шуточек.
Знаете ли, я попробую охарактеризовать каждого из олимпийского семейства, дабы вы поняли, что благосклонности от этой публики не дождёшься - нечего надеяться.
Начну, пожалуй, с очкарика, коли имя его упомянуто всуе.
Талантов у него, конечно же, не счесть - бездонная бочка, да только ничего не держится: все, как вода сквозь пальцы, уходят, но барышни его любят.
- Ах, Аполлон, ах, Аполлон!.. – восклицают они и закатывают глазки, ожидая от него настоящего мужеского поступка. И невдомёк этим дурехам, что он давно уже удит в иных водоёмах и заводях.
И вот что я вам скажу, обижайтесь – не обижайтесь: даже в сексе нужна логика, не имея которой человек теряет ориентацию.
Аполлон её не имеет.
- Это так приятно, - сказал он мне однажды, - когда тебя <…> в <…>.
Поднять на смех, пройтись на чей-нибудь счёт – это я умею и очень даже неплохо, но в этом случае так и не решился швырнуть камешек в его огород. А надо было…
Что бы ни случилось, его дело маленькое. Он всегда держится в стороне, в ус не дует.
"И хоть бы что, и хоть бы хны, мне всё равно, мне всё едино".
И целая куча отговорок по любому случаю прискорбного олимпийского прозябания: "моя хата с краю – ничего не знаю"; "моё дело маленькое"; "а на меня не каплет". И даже, если потоп – Девкалионов или какой иной - с него, как с гуся вода. Сухонький, сухонький Аполлоша…
Его сестра Артемида родилась под счастливой звездой, живёт в своё удовольствие и чувствует себя на вершине блаженства. Бегает взапуски со смертными и бессмертными девами и носится наперегонки с резвыми ланями…
Я видел её всего два раза, и оба раза мельком - с такой фантастической скоростью пролетела она мимо меня, что я не понял, кто это был, пока мне не объяснили.
Ну и пусть носится, если хочется, мне не жалко.
Гермес. Сдержан и строг. Владеет собой, как никто. И никогда не теряет присутствия духа. Смел и решителен. Самый умный, пожалуй, из всех олимпийцев.
Меня, правда, на дух не переносит, считая, что я лодырь и пустобрех. И, может быть, недалёк от истины. А, впрочем, посмотрел бы он на сегодняшнюю жизнь, когда целые народы ничего не делая, живут за счёт спекуляции, считая её добродетелью равной свободе слова!
Гефест. Служит Зевсу верой и правдой, не за страх - за совесть. Чист, как стёклышко, и твёрд, как металл, который обрабатывает. Маг и волшебник. Светлая голова, чуткое сердце. Но – с чувством юмора у него напряжёнка. Я пару раз попробовал над ним подшутить, так он чуть не прибил меня - к стенке своей кузни. Тоже считает, что я бездельник и хохотун. А ведь это я научил людей жить в радости и умирать с надеждой на лучшее. Между прочим, это мне посвящены статуи (ну не статуи – статуэтки), стоящие во всех греческих домах, ибо шутка - незаменимая приправа к скудной греческой пище…
Как, уже не стоят?..
Так ведь стояли!..
Афина. Ну, эта баба с головой, семи пядей во лбу. Может быть даже восьми. "Ума палата", - говорят про неё небожители – и потому терпеть не могут: не любят умных в подлунном мире.
Она себе на уме. Знает все ходы и выходы. За словом в карман не лезет, хотя бы потому, что карманов у неё нет. Берётся буквально за всё, и всё схватывает на лету.
Между нами говоря, Афина мне не нравится – уж больно она худа, да и вообще – с придурью. И любовник её не нравится. Люди, созданные Прометеем, непоправимо засрали землю. И то ли ещё будет! Прелюбодей! Почто, почто соблазнил ты девственную Афину?!
А храма Прометея нет нигде в мире. Даже на Кавказе. Там молятся другим богам, не имеющим отношения к моим россказням.
И вообще - надгробный памятник ему вместо алтаря – и точка!
Вернёмся, однако, к нашим олимпийцам.
Афродита. С любовью у этой богини всё в порядке. С любовью она на "ты".
Терять голову от любви, быть от кого-нибудь без ума (не важно - от кого), влюбляться без памяти, по уши, без оглядки, души не чаять – вот блаженство!
Говорят, что я лопнул от злости, когда не нашёл в ней ни одного изъяна.
Какая чушь! Да у неё сплошь и рядом недостатки и лишь одно достоинство – красота. Хотя…
Вы видели её вживую? Статуя Праксителя не в счёт – это Фрина.
А где же Афродита? А – нигде. И всюду.
- Я - женщина расчётливая, - говорит она. – Любовь стоит денег – даже самая возвышенная. А романтическая особенно... Её за пол-обола не купишь…
Как писал один греческий писатель сугубо ливийского происхождения: "На сердце каждого мужчины написано: самой податливой". Афродита исповедует ту же истину.
Но вот ведь какое дело: религия эллинов – красота. Спасла ли она греков?
Не думаю - все в долгах, как в шелках…
Арес. Брать на арапа и бряцать оружием – его любимые занятия.
Дамоклов меч висит у него на стене - ну, как же! как же! Арес – аристократ, вот и вся недолга.
А если честно, то с ним шутки плохи. Он с удовольствием покажет вам, где раки зимуют, где проще всего свернуть себе шею и от каких таких шалостей от вас останется одно только мокрое место…
Но, если напьётся, дурак дураком: "Да я!.. Да вы!.. Да мне вашу армию по ветру пустить – раз дунуть!.. Да мы вас шапками закидаем – знай наших!.."
Любимые возгласы: "Эх, была не была и будь что будет!", "Где наша не пропадала!" и "Чем чёрт не шутит!" Кто такой чёрт не знаю, но явно не я.
С Дионисом компанию водит – два сапога пара, одного поля ягодки, алкашня - не дай, Зевс, им под руку попасться!..
Но красив – это правда. Можно сказать, неотразим. Афродита в нём души не чает – ну, как же, как же! - военный! генералитет! И с кем бы ни крутила, непременно к нему возвращается: "Арсик, Марсик, ну прости, прости, миленький! Амур попутал! сволочь такая… Больше никогда и никому не дам – бля буду, если вру!.." Бля и есть!
Пятиконечная, беспросветная дура!..
А с другой стороны, как она сама признавалась мне после очередного выяснения отношений с Аресом: "Стоит крикнуть - и он приползёт как миленький. На карачках".
Дионис и его мамаша.
У Диониса одно желание – промочить горло, заложить за воротник, а пьёт он, пока хмель не ударит в голову. Как ни глянешь на него, он или под шафе, или под парами, или под мухой, или под градусом. Язык заплетается, лыка не вяжет, на ногах не стоит – пьян в доску, в дымину, в стельку, в лоск.
Жизнь для него – море разливанное, и чего только не сделает с пьяных глаз, под пьяную руку, с перепоя, по пьяной лавочке.
Зато мамаша его, бездельница каких свет не видывал! Целый день ничего не делает: сидит, сложа руки, небо коптит. Или лежит, в потолок поплёвывает. Галок считает, лодыря гоняет, баклуши бьёт, дурочку валяет. Палец о палец не ударит, а, если языком с кем зацепиться, с Гестией, например, - силком не оттащишь: лясы-балясы точит, языком чешет, тары-бары и прочие растабары разводит, антимойничает. Любимое занятие - косточки перемывать. Тут она дока!..
Посейдон.
Любимое выражение Посейдона: вилами по воде писано. Крайне безответственное божество! - но настырное. Энергии у него – море разливанное, и льёт она, энергия, через край, и бьёт, можно сказать, ключом, иначе говоря, фонтанирует. Решительности в нём столько, что не позавидуешь. Быка берёт за рога, корову за хвост. Везде и всегда ведёт свою линию, бьёт прямо в цель, долбит в одну точку. Стоит на своём, хоть кол на голове теши, из кожи вон лезет, как черепаха из панциря - вылезти не может.
Любимое занятие - судебные тяжбы, и потому любой вопрос он ставит ребром, чуть что – тащит в суд, где у него сплошь и рядом приятели.
Сам себе господин – что ты! с детства живёт своим умом, не обращая внимания ни на кого, даже на супругу свою разъядрит её Амфитриту. На педерастическую стезю скатился на склоне лет, став первым олимпийцем, вкусившим от этого смрадного плода. Амфитрита побухтела-побухтела – и смирилась… А куда денешься – Бог!..
Владелец Аида Гадес бледен как смерть и даже ещё бледнее. Лимон выжатый. Не мудрено - который век не видит света белого.
Кровь в жилах стынет, едва завижу его, волосы дыбом встают, глаза на лоб лезут – ужас! ужас! Мурашки по спине, мороз по коже, поджилки трясутся, душа в пятки уходит - и дал бы дёру – сил нет, да и бежать некуда…
А в остальном премилое существо этот Гадес, душечка…
С ним без труда можно договориться о продлении жизненного цикла, ибо он берёт взятки, утверждая при этом, что взятки гладки. Через знакомых врачей, кстати, осуществляет сии трансакции. Пролонгация, правда, стоит дорого, мало у кого есть потребные денежки.
Жена его Персефона – вся в матушку Деметру: ни рыба, ни мясо, кожа, да кости. Ножки, правда, ничего...
Кстати, только ножками и можно попасть в Аид, никакой транспорт туда не ходит – запретная зона. До кладбища - пожалуйста, а далее – ни-ни. Пёхом…
Ну вот мы и добрались до самых главных героев моего откровенного повествования – до Зевса и его злоречивой супруги.
Сначала о нём, о Зевсе. Зевс – общепризнанный психопат. Свет не видывал подобных самодуров!
Смотрит на всех сверху вниз, взирает, как говорится, с высоты своего небесного великолепия, говорит сквозь зубы…
Ваше мнение для него – пустой звук, детский лепет…
Любимые выражения: "По сеньке шапка", "Эка важность!" и "Эка невидаль!"
Каждое утро встаёт не с той ноги и целый день не в духе. Чуть что – заводится с пол-оборота. Вывести его из себя – раз плюнуть! Не дай бог попасться ему под руку. Рвёт, понимаешь ли, мечет. И мечет-то не фуфло какое-то, а громы и молнии – перуны по-нашему.
Кричит: "Вот бог (имея в виду, конечно же, себя), а вот – порог!" Ногами топает и кроет всех почём зря - матом!
И вообще - бисексуал и бабник.
С Герой он на ножах. Надо признаться, она ему ни в чём не уступает. Чуть что орать начинает: "Педофил! Я на тебя в суд подам, блудодей нечестивый!" И тут же: "Запахнись, запахнись немедленно, если хочешь, чтобы тебя уважали!"
Сама Гера – кровь с молоком или молоко с кровью – по сегодняшним временам сразу не скажешь. Долгое время ненавидела Геракла. Теперь – любит. Любит безмерно. Говорит: "От любви до ненависти один шаг. Иди ко мне, зятёк, позволь я тебя обниму-поцелую, по-родственному"…
Геракл. Честно признаться, я так и не разобрался бог он или герой, а, в общем, тёртый калач, воробей стреляный. Прошёл сквозь огонь, воду и медные трубы, надо будет – всё повторит сызнова. Вездесущ, как болезнетворный микроб и его неиссякаемые родичи. Изрекает несусветную чушь, повторяя одни и те же идиотические междометия. Мне он не интересен.
И вот теперь, когда я обрисовал вам всю эту олимпийскую сволочь, скажите, как на духу скажите, кто из них мог бы вознести меня на праздничный Олимп?
Правильно: никто.
Разве что два умника, силой воображения доставившие меня на эту снежную вершину, - Сократ, плешивый старик, похожий на Силена, и многоречивый Платон, укравший у этого самого Сократа все его заветные мысли.
Ну, а то, что я насплетничал вам тут, так я бог этой самой забавы. Мне, как говорится, по должности положено. Терпите…


Порфирион

Ждали главного режиссёра…
А он всё не ехал и не ехал…
А его всё ждали и ждали…
- Какой бюджет у вашего фильма? – спросил журналист у Гадеса. Плюгавенький такой журналистик из околокультурной братии. Все околокультурные журналисты плюгавенькие. Брандахлысты, а не журналисты.
- Четыреста талантов, - ответил Гадес. - В крайнем случае – пятьсот…
- Что-то я не соображу, - сказал журналист, - это много или мало? Более чем или менее как?
- Достаточно, - сказал Гадес. – Для хорошего фильма – в самый раз, а для говённого, сколько ни давай, всё мало.
Гадес был похож на крота, щурился от яркого света, будто только что выбрался из-под земли, и поводил носом – вроде как принюхивался к солнечным лучикам.
- Понятно, - сказал журналист, хотя ничего не понял из того, что сказал ему Гадес. - А состав киногруппы у вас определился?
- А то нет, - сказал Гадес. И опять принюхался.
- И какой – в смысле – состав?..
- Самый что ни на есть звёздный, - ответил Гадес. - Продюсер – громовержец Зевс, он же главный режиссёр и оператор-постановщик. Ассистент режиссёра – Гермес: никто лучше его не в состоянии организовать все стадии киношного производства. Арт-директор, разумеется, Аполлон…
- Бельведерский?
- Бельведерский. Выбор актёров тоже за ним, хотя в нашем случае в качестве профессиональных исполнителей выступают участники того самого исторического события. Уникальная ситуация, кстати, исключительная. Вряд ли когда-нибудь что-нибудь подобное повторится. Руководитель производства – ваш покорный слуга. За звук отвечает козлоногий Пан. Одного его крика достаточно, чтобы фильм имел оглушительный успех, я бы сказал - панический. То, что многие зрители наложат в штаны, можете не сомневаться. Спецэффект, да и только! С запахом…
- А композитор у вас кто?
- Ну, конечно же, Вагнер! Кто ещё в состоянии наполнить мелодией битву гигантов?
- А музы в вашем фильме играют?
- Музы не играют, музы – живут.
- Все девять? – воскликнул журналист.
- Все девять, - подтвердил хозяин преисподней.
- И Афродита?!
- Ну как же без Афродиты? Да вот и она…
И действительно к ним подошла Афродита – собственной персоной.
- Слушай, ты, говорят, деньги разменять не можешь? – обратилась она к Гадесу.
- Не могу. Ни в одном обменном пункте их не меняют. Не положено, говорят. Бумажные деньги – пожалуйста, а золотишко - нельзя. У нас, дескать, и курс для подобных операций не установлен. Представляешь?..
- Значит так, - сказала Афродита. Иногда она бывает деловой до изумления. Диву даёшься порою – такая деловая. – Значит так, ты всю сумму хочешь поменять или частями?
- Да я хотел было десять талантов обменять – для начала…
- Десять процентов комиссионных тебя устроит, если я организую подобный обмен?
- Пять, - сказал Гадес.
- Замётано, - сказала Афродита. И глянула по сторонам. – Кто бы помог мне эти таланты до обменника донести?
- Я, - сказал журналюга. – Я помогу, если не возражаете.
Афродита смерила его взглядом сверху вниз… до пояса – ниже она даже опускаться не стала и сказала: - А ты знаешь сколько весят десять талантов?
- Понятия не имею, - сказал журналюга, - но согласен.
- Пошёл вон! – сказала Афродита.
- Гы! – отреагировал на её слова огромный и неопрятный гигант с седой бородой и длинными космами. Сидел он на земле возле свеженасыпанной каменной кучи, казавшейся чёрной, как антрацит, и если б не тучка над головой, она бы сверкала и искрилась.
- Может этот поможет? – спросила Афродита, имея в виду неопрятного незнакомца.
- Да ты с ума сошла! – свистящим шёпотом сказал Гадес. – Это ж Порфирион!
- Тот самый? – удивилась богиня и с любопытством стала разглядывать гиганта. Тут только она заметила Геракла, опиравшегося на свою незаменимую дубину. Стоял герой всея Эллады поодаль от Порфириона и вроде как равнодушно и в то же время злокозненно поглядывал на супостата.
- Слушай, мы же их всех уничтожили, - недоумённо сказала Афродита.
- Значит не всех, - ответствовал Гадес. – Некоторых оставили, в том числе и этого засранца. И сидели они в Тартаре – вместе с титанами – дожидаясь лучших времён. Теперь эти времена наступили - амнистия, итить её в титю!
И опять повёл носом, словно принюхиваясь к новым ароматным мгновениям.
- Ладно, - сказала богиня, - хрен бы с ними, с этими гигантами - золото кто потащит?
- Да найду я носильщиков, - сказал Гадес. – Ты мне обменный пункт накнокай куда я эти таланты снести должен.
- Замётано - найду, - сказала Афродита, подхватила виноградную кисть из открытого ящика с незатейливой надписью "Эллада" и пошла той волнующей походкой… Впрочем б этом я уже писал – в "Глашатае".
Её, разумеется, тут же нагнал околокультурный журналюга.
- А вы тоже в фильме сниматься будете?
- Буду, - ответила она на ходу. - Для завлекухи. Мелькну в паре эпизодов в своём истинном обличии…
- Голой что ли?
- Ну, - сказала Афродита, общипывая виноградную кисть. И держала она её над головой - так, что ягодки просвечивали и, казалось, сияли в праздничном ореоле.
- С ума сойти! - сказал журналюга. - Какая вы отрывная, офигенная до одури… Сексапильная…
- Слушай, отстань, а? – Афродита остановилась. – Слова-то какие выискиваешь - из задницы достаёшь что ли?.. Уйди с глаз долой, кому сказала?.. Или Геракла позвать, чтобы ты отцепился?..
- Ухожу-ухожу, - сказал журналист и ретировался так быстро, словно его и не было.

И в этот момент на киносъёмочную площадку пожаловал главный режиссёр нешуточного фильма о битве гигантов. Вышел из чёрного "Мерседеса", не спеша открыл дверцу и выпустил из роскошной утробы жену свою Геру. Она явилась на всеобщее обозрение в ослепительно белом пеплосе, уже готовая для съёмок и кивком головы поприветствовала родственников. Из них состояла съёмочная группа. Родственники плотным кольцом окружили главного режиссёра.
- Мальчики и девочки! – сказал громовержец. – Дети мои. Братья и сёстры. Сегодня – день в день - исполняется пятьдесят веков со дня исторической битвы гигантов. Битвы, определившей судьбу человечества на тысячелетия вперёд. Собственно говоря, и человечества никакого бы не было, если бы мы, олимпийцы, проиграли то историческое сражение. Проиграли войну этим нечестивцам.
И он указал перстом на Порфириона.
- Гы! – коротко и ясно высказался в свою очередь гигант.
Видимо его "гы" на этот раз было похоже на "га", потому что харита Аглая тут же передразнила его: "Гуси-гуси – га-га-га! – Есть хотите? – Да-да-да… У - урод! Как дам по башке!"
И замахнулась на него хлопушкой. Обладание этим немудрёным ударным инструментом возвышало её в собственных глазах несказанно и без всяких Пегасов уносило в беспредельную высь.
Зевс между тем ударился в прошлое. Он говорил о том, как притушил звёзды, как солнце и луна, бывшие с олимпийцами заодно, преждевременно скатились за горизонт…
- Надо же – помнит! а я уже всё позабыла, - сказала Гестия.
- Вот и Мнемозина жалуется на память, - сказала Деметра. - Склероз, говорит, такой, что каждый вчерашний день, как сегодняшний, а сегодняшний, как вчерашний. Девочек своих путает, не помню, говорит, какая из них Клио, какая Евтерпа… Таллия… Калиоппа…
Наконец Зевс окончил речь, поздравил творческий коллектив с началом съёмочного процесса и отошёл с Гермесом в сторону.
- День-то какой, а? В самый раз для съёмок! – воскликнул громовержец. - Вели Борею, чтобы и завтра он обеспечил нам такую же благодать, как и сегодня. Ни одного чтоб лишнего облачка не было на небесах, но и дефицита, чтобы не наблюдалось.
Заглянул в режиссёрский сценарий, набросанный на восковой дощечке (не мог ни на секунду расстаться с этой привычной для него вещицей), и распорядился:
- Доставишь завтра из Тартара Эврита, Клития, Палланта, Миманта, Ипполита…
- Не слишком ли много, отец? Опасно это - у нас кроме Геракла их охранять некому.
- Думаешь? – в свою очередь засомневался громовержец.
- Они нам вместо киносъёмок бунт поднимут, да такой, что мало не покажется!
- Может быть, может быть, - раздумчиво произнёс громовержец. – Ну что ж, будем снимать по одному. А послезавтра я хочу слетать на Ключевскую сопку. Облететь её в максимальном приближении к кратеру, чтобы запечатлеть величественную панораму.
- Своим ходом полетишь или на самолёте?
- Своим, разумеется, - не доверяю я ихним летательным аппаратам.
- А почему Ключевскую сопку, а не Этну?
- Масштаб не тот, сынок, – несоизмеримый. Вот если Везувий разбудить, да шарахнуть лавой по нескольким италийским городам! А?
- Да, это было бы интересно, но мы же не кровопийцы, правда, отец?
- Не кровопийцы, - тяжко вздохнув, согласился с ним громовержец. - Ну что – к делу?..
И тут раздался грохот. Качнулись светильники, раскатистым громом прогрохотал лист железа.
- Что случилось? – всполошился главный режиссёр.
- Что-что – пиздюлякнулась! – недовольно сказала Гера. – Какая сволочь разложила здесь этот вонючий кабель? Уфффф… Колено в кровь содрала.
- Йодом надо прижечь, - предложила помощь участливая Гестия.
- Только не йодом!– закричал громовержец. – Жди, когда выдохнется! Промойте перекисью водорода и обработайте хлоргиксидином. Так, давайте-ка ещё раз пробежимся по этой сцене, как пальцами по клавишам. Порфирион, прыгай с каменной кучи.
- С этой? - спросил Порфирион.
- А – что – есть ещё какая-нибудь куча?
Порфирион огляделся по сторонам и сказал: "Нету".
- Так какого…
И режиссёр позволил себе выражение, в котором мата было больше, чем костей в скелете на совесть засушенного музейного экспоната.
- Понял, - сказал Порфирион. – Только зачем кричать, ругаться, нервничать?
И прыгнул.
- Теперь беги к Гере, - скомандовал громовержец. – Крадучись беги, крадучись. Мимо Афины… так… так… А ты чего вылупилась? – закричал он деве Палладе. – В позу встань! В позу! Стоп… стоп… стоп…
Сглотнул комок возмущения, откашлялся, отдышался и вежливо полюбопытствовал у Афины:
- Ты зачем мне цирк устраиваешь?
- Так уж прямо и цирк… - промямлила дева Паллада.
- Конечно, цирк! Я сказал в позу, а ты ко мне тылом повернулась. Ты кого хочешь удивить двумя понюшками табака? Меня?! Порфириона?
- Гы! – осклабился Порфирион.
- Никого я не хочу удивлять, - сказала дева Афина. - Делать мне нечего что ли?
- Возьми щит в левую руку, меч – в правую…
- Ну, взяла… - сказала дева Афина. – Так и сказал бы: "встань в боевую стойку", а то – "в позу, в позу"… Что я семи пядей во лбу, чтобы сообразить, чего вы все от меня хотите?
- Начнём сначала, - вздохнув, сказал громовержец. И скомандовал Порфириону. – Лезь на каменную кучу…
- Как - опять?! – возмутился Порфирион.
- Не опять, а снова, - сказал режиссёр.
- Понюшки табака… понюшки табака… - бурчала в это время Афина, напяливая на голову знаменитый шлем. Напялив, взмахнула руками, шлёпнула ладонями по тощим бёдрам. – Как вам всем толстожопые нравятся! Хлебом не корми – дай толстожопую…
- Тишина! – распорядился громовержец и скомандовал Порфириону: - Прыгай!
Порфирион прыгнул и, крадучись, как и предписывал режиссёр, пронёсся мимо девы Паллады (та приняла боевую стойку и даже зубы оскалила – для правдоподобия). Подскочил к Гере…
- Сорви с неё пеплос! – закричал громовержец. - Так… брось его на землю… А теперь - овладей ею!
- По-настоящему? – учтиво поинтересовался Порфирион.
- Нет, конечно. Продемонстрируй намерение.
- У меня от его намерений уже язык вываливается, - сказала Гера.
- Ой, только не надо! – сказал Порфирион. – Я до тебя даже не дотронулся!
- Не дотронулся, - сказала Гера, - а он уже вывалился…
- Разговорчики! – прервал несанкционированную перепалку режиссёр. – А дальше, - он обратился к Порфириону, - к тебе подскакиваю я и перунчиком – ласково, можно сказать - нежно, прохаживаюсь по твоим причиндалам… Всё понятно?
- Всё, - ответил Порфирион. – Понятней некуда.
- Смотри не опоздай, - сказала Гера мужу. – А то он со своими намерениями…
- После его перунчика от намерений останется только пшик, - вздохнул Порфирион. – Он так произносит слово "перунчик", будто это перо, а не молния. Так что могла бы и снизойти…
- Перебьёшься, - сказала Гера, - много вас тут таких шустрых шатается – перунчиков не хватит, все пёрышки облетят, как листики с дерева, голой останешься…
Зевс между тем обратился к Гестии и Деметре.
- Вы, - распорядился он, - участие в битве не принимаете, стоите поодаль и в страхе заламываете руки.
- А как их заламывают? – спросила Гестия.
- Ты что же не знаешь, как заламывают руки?
- Понятия не имею!
- Дай покажу, - сказала Афродита и с удовольствием заломила одну, потом другую длань. – Понятно?
- Ага, - сказала Гестия и последовала её примеру. – Больно, однако.
- А ты чего ждёшь, словно тебя это не касается? - напустился Зевс на Деметру. – Заламывай, заламывай, не стесняйся!
- Да заламываю я, - сказала нараспев Деметра. – За-ла-мы-ва-ю…
- А я до локотка могу языком достать, - сказала харита Аглая. И достала.
- И укусить могу. - Отложила хлопушку в сторону – и укусила. Харита – что с неё возьмёшь!
- Детский сад, - сказала Деметра.
- А вот и нет! - радостно сообщила Аглая. – Я давно уже не девочка.
Зевс, однако, быстро прекратил эти никому ненужные телесные упражнения и призвал съёмочную группу к порядку. "По местам" – сказал Гермес.
Зевс оглядел подчинённый ему коллектив – все ли при исполнении, поймал взглядом Аглаю – она держала в руках хлопушку и с ненавистью поглядывала в сторону Порфириона.
"Мотор!" – закричал громовержец и сам себе скомандовал: "Начали!"


Последнее слово

Киклопы существа недоверчивые, ибо в честное слово не верят. Всякие достойные дела вызывают у них подозрение. Вот такие осторожные субчики. Они даже друг к другу относятся с опаской, что уж говорить о чужаках. И потому, когда киклоп Фёдор в случаях обстоятельств непреодолимой силы - форс-мажорой называют в тамошних местах такие события… Так вот, когда киклоп Фёдор в подобных редких случаях встречается со своим соседом Софроном, то смотрит на него с опаской. Тёмным кажется ему сосед, не внушающим доверия. Справедливости ради, надо заметить, что и Софрон взирает на Фёдора скептически, с изрядной долей меланхолии.
"Глаз да глаз за вами нужен, - говорит киклоп Фёдор своим соплеменникам, - глаз да глаз…"
Глаз, разумеется, на всех не хватает. Тот, что есть, сохранить бы – вот и вся причина мнительности и вечного, как безразмерная жизнь, ожидания подвоха. И потому, что киклопы живучи, бессмертие в них так и пышет, подобно огню на жертвенном камне.

И сидели они в глубине просторного двора, обнесённого оградой из огромных валунов. Полный мех вина лежал рядом с ними, и они раз за разом наполняли ёмкие чаши. Они – это хозяин пещеры и его сосед Софрон. А позвал его в гости киклоп Фёдор самым что ни на есть своеобразным способом: поднял кусок скалы величиной с семилетнего быка, да и бросил поверх крутого склона. Упала скала, образовала мощный камнепад. Выскочил Софрон на адский шум, глянул по сторонам, увидел Фёдора, громким криком манившего его к себе в гости. Согласно кивнул головой и вскорости проследовал в жилище приятеля, прихватив с собой этот самый мех с вином в качестве презента.
И говорили они о летоисчислении, которое стало иным, не таким, как давеча, благодаря стараниям заинтересованных до изменений отважных хронологов. Почему о летоисчислении – сказать трудно, видимо нельзя было обойти вниманием эту модную тему.
- Всю историю, понимаешь, переиначили, - недовольно промолвил Фёдор–"божий дар". – Вот ты, например, видел когда-нибудь Зевса?
- Слышать слышал, а видеть не доводилось, - признался Софрон.
- Вот то-то и оно, что не доводилось. - сказал Фёдор. – И я не видел.
- Нет, ну если надо, - оживился Софрон, - я могу, конечно, взобраться на этот долбанный Олимп и удостовериться там он или не там…
- А кому это надобно? Мне, например, на фиг не надо. Может, тебе?
- И мне, в общем-то, тоже не надо, но чего не сделаешь ради истины, - признался Софрон. - Я ведь правдолюбец - отъявленный, закоренелый. Если я до кого-нибудь доколупаюсь, от меня не отвяжешься. А если я к тому же ещё и выпимши, то это ваще атас, как говорят варвары из далёкой северной страны.
- Ну, хорошо, правдолюбец ты эдакий, а в существование Геракла ты веришь?
- Геракла?
- Геракла. И в то, что на белом свете когда-то существовали Немейские львы, химеры всякие, гидры, бронзовые птицы, трёхглавые псы, амазонки с выжженными сиськами, кентавры и прочие фантастические уроды и нелюди?
- В наше существование тоже мало кто верил, - уклончиво ответствовал Софрон. – И тем не менее…
- Кто именно не верил?
- Как это кто? Горшечники – афиняне. И не только они – пруд пруди таких неверующих. Род людской вообще недоверчив, как мне кажется.
- Недоверчив, - согласился с ним Фёдор. – И почему только людской? Я тоже мало кому верю…
- А мне? – спросил Софрон, вроде как нарываясь на приключения, которые в жизни киклопов случаются чаше, чем камнепады. Фёдор, однако, в этот день был настроен миролюбиво.
- Как когда, - ответил уклончиво на провокационный вопрос киклопа Софрона. – Когда верю, а когда и не очень… Можно подумать, что ты веришь всему, что я говорю!
Софрон засмеялся, сказал: "Да и хрен бы с ней, с этой хронологией! Нам, бессмертным, какое дело до неё в частности и до истории в целом?" Потянулся к меху с вином, налил полные чаши, шлёпнул ладонями по коленам и сказал:
- Давай выпьем за то, чтобы недоверие ушло из нашей жизни - раз и навсегда.
- Давай, - сказал киклоп Фёдор. - Я уже выпил за это желание столько, что забыл, когда пил по иному поводу.
Пропустили они по маленькой. Закусили маринованными оливками и пряными кусочками вяленого мяса.
- Дурной тон разбавлять вино водой, - сказал Софрон. – Надо же до такого додуматься!
- Ты это горшечникам скажи – они тебе ответят, - сказал Фёдор.
- Жмоты они эти горшечники! Сквалыги и скупердяи!..
Да, кстати, забыл прихватить с собой одну замечательную штучку, которую давно хотел показать тебе.
- И что это за штучка такая? – заинтересовался киклоп Фёдор.
- Монокль. В золотой оправе, красивый – на загляденье! Я, когда его в первый раз в глаз вставил, сразу понял: нами задумано и для нас предназначено это изделие.
- Ты хочешь сказать, что монокль – киклопское изобретение?
- А чьё же ещё? – удивился Софрон. - У тебя, кстати, монокль есть?
- Зачем мне монокль? Я пичугу малую на соседнем острове вижу.
- А для форсу? Вот ты, например, стал шорты носить, когда все вокруг в звериных шкурах щеголяли. Почему спрашивается?
- Так ведь удобно! Лёгкие они эти шкерики. Летом в самый раз. Чистый котон.
- А что такое котон?
- Как это что – хлопок! Я, правда, его в глаза не видел, но вещи из него получаются практичнее, чем из козьей шерсти. Не зря все киклопы ныне в шортах шастают. И ты вместе с ними.
Фёдор промолчал, ибо крыть ему было нечем – сам, как говорится, с усам, то бишь в шортах, да ещё в каких! В клеточку!
- А вообще-то, - продолжил Софрон занятную беседу, - с одним глазом стрёмно. Вот если б у меня было два глаза, тогда конечно… А с одним… - И он махнул рукой – безнадёга, дескать, полная.
- Ишь чего захотел! Двоеглазия! – оживился Фёдор. – А ху-ху не хо-хо?
- Не хо-хо, - ответил Софрон. – У меня уже есть один. Зачем мне второй ху-ху? Солить его что ли? Или про запас, как говорится, на всякий случай?
- Привередливый ты, однако, - сказал Фёдор. – Два глаза тебе надобно, а парочка ху-хуйчиков, значит, нет? Странно это и подозрительно. Очень даже. Ну, да ладно – живи с одним. Тебе же хуже…
И, вдруг, он шлёпнул ладонью по лбу.
- Вспомнил! – воскликнул Фёдор.
- Что вспомнил? – удивился Софрон.
- Вспомнил для чего тебя позвал. Чуть не забыл, понимаешь! Форс-мажора у меня самая, что ни на есть, настоящая.
- А что случилось? – насторожился Софрон.
- Что-что – охомутали меня, да так, что не вырваться до скончания века. Сосватали меня, Софронушка.
- За кого?
- За Мелиссу, дочку Харитона. Посидели мы значит намедни за праздничным столом с её родителями и свахой, поболтали о том о сём, обговорили детали, выпили чуток, как и положено в таких случаях. И решили… Женюсь я, Софронушка, женюсь – вот тебе моё последнее слово!
- И когда? – спросил сосед.
- Через день, через два. В общем, в ближайшие дни. Как только успею подготовиться. Дел предстоит – невпроворот! Уговаривают они меня устроить самую что ни на есть гекатомбу – в переносном смысле, разумеется.
- И ты согласился?! – искренно удивился Софрон.
- Согласился, - сказал киклоп Фёдор. – Уж так они были настойчивы - до отвращения!
- Да неужели ты в состоянии, прости за откровенность, позволить себе подобные траты?
- Займу, – уныло промолвил Фёдор. – Залезу в долги. Когда отдам – даже не представляю. Так что, приглашаю на свадьбу…
Нет, нет, нет, ты не думай обо мне хуже, чем я есть на самом деле - денег у тебя я одалживать не собираюсь…
- Ну почему же, - сказал Софрон, но сказал робко, будто стеснялся каждого слова, - я в состоянии занять тебе. Немного, правда, но - могу…
- А я не возьму, - категорически отказался Фёдор. – Я вот, что хочу спросить, как она тебе, невеста моя?
- Мелиса-то? Что и говорить – девица видная. Родители с достатком. Связи, знакомства и прочее…
Тебе самому-то она нравится?
- Спрашиваешь! Решился бы я на супружество, если б не нравилась? У неё такая красивая кожа, особенно на шее, за левым ухом. Вот здесь. – И он показал пальцем. - В общем, я в восторге!
- Ну, а ты хотя бы пообщался с нею наедине?
- А то нет! Конечно пообщался с одноглазенькой моей – как же без этого?..
И всё бы ничего, Софронушка, если б не её, как ты выразился, достойные родители. Уж очень они не простые эти киклопики – Харитон и его жёнушка. Судя по всему, завистливые, мелочные существа с ярко выраженными меркантильными позывами гипертрофического свойства. Обещают много чего, да только верить им я отказываюсь категорически. Наверняка объегорят!
Фёдор в отчаянье махнул рукой. Взялся за мех. Выпили они ещё по чашечке. Софрон благодарно отрыгнул, ибо благородная отрыжка - непременная спутница застолья.
- И что же они обещают такого, что точит тебя неусыпный червь сомнений? – спросил озадаченный Софрон.
- Много чего, - ответствовал Фёдор. – Обещают в качестве приданного корабль и двувесельный ялик. Обязуются отремонтировать пещеру, расширив "наше" (отметь, Софрон, наше!) жизненное пространство, поднять и укрепить своды, вычистить загоны, в которых ранее размещались козы, построить для них отдельно стоящие деревянные ясли – ну и так далее, и тому подобное. Конца и края нет щедрым посулам. Жена Харитона, потенциальная моя тёща, обещает воспитать малюток в истинно киклопском духе…
А я слушаю эти речи с недоверием, ибо мягко стелют, да жёстко спать!
Я и на Мелиссу, мил друг, начинаю посматривать с опаской. Понимаю, что не прав, люблю её до одури, а ничего с собой поделать не могу.
- А без женитьбы никак нельзя? – робко поинтересовался Софронушка. – Ведь мы ж с тобой цивилизованные особи, как-никак европейцы.
- Цивилизованные, - согласился Фёдор. – Только вряд ли они разрешат.
- Кто – они?
- Родители.
- Да кто родителей спрашивает в таких случаях?
- Думаешь?
- Уверен.
- Действительно, - почесал затылок Фёдор, - причём здесь родители? А она, по-твоему, согласится?
- А вот этого я не знаю.
- И я не знаю, - сказал Фёдор.
- Но ведь раньше, встречаясь с другими женщинами, ты не обращался за разрешением к папам и мамам?
- Не обращался, - согласился Фёдор, - но Мелиса совсем иное дело.
- Так уж и иное? – хмыкнул Софрон.
- Иное, иное, не спорь, - сказал Фёдор. – Хотя… Если посмотреть на неё без любовного трепета и мандража, может ты и прав… Давай выпьем, а? Во рту пересохло.
Выпили они ещё по одной чаше.
Помолчали…
А потом Фёдор спросил:
- Так что же ты предлагаешь – не жениться?
- Я предлагаю подумать прежде, чем жениться. Взвесить все "за" и "против", а потом уже действовать.
- Может ты и прав, - сказал киклоп Фёдор. – Я подумаю…

Москва
Публикация 2012 г. Новая редакция – 2020 г.
Cвидетельство о публикации 582222 © Кочетков В. 20.02.20 09:27