• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма:

Аберрации с адаптацией (главы из романа)

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Сара

Фараон был самый, что ни на есть настоящий, взаправдашний (в этом романе все персонажи настоящие) – в набедренной повязке, с коптским крестом в руке, который Абрам принял за амбарный ключ. "От пирамиды, наверное", - подумал он. На плече фараона синела тату, изображавшая уреус.
- А ей действительно 65 лет? – спросил фараон.
- Да, если руководствоваться радиоуглеродным методом, - ответил Абрам и тут же, дабы поддержать беседу, почтительно поинтересовался: - И чем вам приглянулась моя сестрица?
- У неё весёлые глаза, - закатив свои, ответил фараон.
- А вы, извиняюсь, какой династии? – опять-таки очень вежливо спросил Абрам.
- Понятия не имею, - признался фараон. – Отец мой был Рамсесом, дед был Рамсесом, прадед был Рамсесом. Все мы – Рамсесы. Теперь, правда, утверждают, что я всего лишь фантомное отражение. Меру исчисления времени изобрели – 1 фараон. Это примерно 34 года по вашему счёту.
- А что такое - фантомное отражение?
- Мнимость, – сказал фараон, - одна только пошлая мнимость. Вроде бы мы есть, и вроде бы нас нету, меня, в частности. "Вирванные годы", в прямом и переносном смысле…
- А вы на самом деле - есть? – обеспокоенно спросил Абрам.
- А как же! - сказал фараон. – А ну-ка коснись меня. Смелее, смелее – да шо ты никогда мужчину не мацал?
Абрам отложил мацу в сторону и положил ладонь на его колено...
затем передвинул руку на бедро…
хотел было пробраться под набедренную повязку…
но фараон ретиво попридержал его руку.
- Не надо, - сказал он, - не стоит.
Ударение в последнем слове оставляем на усмотрение читателя.
- Ну и как? – спросил фараон. – Живой я или мне только кажется?
- Да как сказать, - с сомнением в голосе произнёс Абрам. – Как будто бы живой, но если сопоставить с хронологическими выкладками, то, вроде бы, и нет, а, если глубоко задуматься, поразмыслить нашим заскорузлым умишком, да ещё и натощак, то я вообще не уверен в вашем существовании. Как и в существовании Египта.
- Как это? как это? – забеспокоилось фантомное отражение. – Да куда же в подобном случае ездят ваши неисчислимые туристы?
- А хрен их знает! – с непонятным даже самому чувством собственного достоинства ответил Абрам. – Я знаю?
Ну не любил он эту страну – Египет. С тех самых пор. И даже раньше: Мёртвое, убитое насмерть море, ему нравилось больше, чем Красное.
Надо ли говорить, что все его сомнения вполне закономерно передались фараону.
- Может я действительно всего лишь солнечный зайчик?
- А-а, - протяжно произнёс Абрам, - поняли, наконец, причину моих сомнений? Может, вы вообще самозванец?
- Я – самозванец?! я – самозванец?! – негодованию фантомной личности не было предела. – Да ты глянь в окошко, дабы убедиться в обратном.
Абрам подошёл к окну, распахнул створки, выглянул наружу и замер поражённый: весь двор заполонили животные. И кого там только не было – и ослы, и лошаки, и верблюды, многочисленный рогатый скот и даже парочка декоративно раскрашенных зебр. "Какой всё-таки затейливый художник – природа", - философически подумал Абрам. У него почти все мысли философические, кроме тех, что касаются Сары. А ещё он увидел боевую колесницу, на которой приехал фараон, и чернокожую толпу невольников и невольниц в причудливых одеждах.
И все они – и люди, и животные с необъяснимой тоской, задрав головы, молча, смотрели на Абрама.
- Зоопарк, да и только, - сказал Абрам, отходя от окна. – И зачем мне все эти рабы, лошаки и верблюды? Давайте-ка лучше деньгами.
- Ну, деньгами, так деньгами, - сказал фараон и велел заменить всё перечисленное изобилие немалыми средствами в свободно-конвертируемой валюте. И полуголый писец тут же зафиксировал на папирусе высочайшее поручение.
- Лучше золотом, – сказал Абрам, хватая фараона за руки. – Люблю, знаете ли, золотые монеты. Обожаю.
- Нет вопросов, - сказал фараон. - А теперь, позволь мне пройти к твоей жене или сестре – для нас, египтян, сие не имеет значения. Для вас, как мне видится, тоже? Или нет?
- Как сказать, - загадочно произнёс иудей. - Вот если вдруг, нежданно-негаданно, ни с того ни с сего или с бухты-барахты, тогда – да. А, если нет, то неизвестно как и почему. И непонятно – на фиг.
- Ясненько, - сказал мнимый men из Мемфиса и, не спеша, можно сказать, вальяжно прошествовал в соседнюю комнату, на ходу освобождаясь от опостылевшего набедренного прикида…
Оставшись один, Абрам подошёл к окну, глянул во двор и подивился, как быстро он опустел, и только многочисленные искромётные экскременты в виде затейливых лепёшек густо освежали его глинобитную поверхность.
А напротив, на открытой террасе, сидела молодая шикса, держала на коленях светловолосую дочурку и, забавляя её, раскачивала из стороны в сторону.
- По ровненькой, по ровненькой… - звучал певучий голос.
По кочкам, по кочкам… -
пали-упали…
- Ах! – вскрикнула шаловливая девочка.
- Ах! – вскричала неугомонная Сара.
И доблестный Абрам невольно улыбнулся.
Через несколько минут из соседней комнаты вышел фараон, на ходу поправляя набедренный фартук. Фартук, кстати, был от Кардена.
- Ви довольны? – спросил у него Абрам.
- Ми – довольны, - ответил Рамсес и потрепал его по щеке.


Междометия

Полуденный час. Пекло. Вокруг – ни души.
Посреди бескрайнего такыра сидит аксакал.
Сидит и неторопливо пьёт чай.
Солнце жарит нещадно… -
ему хоть бы хны.
Прямо перед ним на блестящей глиняной корке стоит чайник с хитро-мудрым восточным узором и заветный тунчи в бархатной овчине копоти.
Время от времени яшули снимает с головы тельпек, потом тюбетейку с текинским орнаментом, несвежим платком вытирает вспотевший затылок, потом восстанавливает головное нагромождение, выполняющее роль своеобразного термоса, и опять берётся за пиалу терпкого зелёного чая.
Тянется рука к блюдечку с мелко колотым набатом… -
и в этот момент перед ним возникает призрачное существо, которое нервно складывает радужные крылья.
- Вах! – восклицает аксакал и с удивлением рассматривает мимолётное видение.
- Скажите, будьте любезны, это пустыня Сахара? – спрашивает незнакомец.
- Бе! – удивляется яшули. – Какой такой Сахара? Зачем Сахара? Игде Сахара?
- Значит это не Сахара? – вопрошает полупрозрачный субчик. - А может это Аравийская пустыня?
- Няме? – не понимает вопроса яшули. – Какой такой Аравийский пустыня?
- Так что же это, в конце концов? – чуть ли не плача восклицает незнакомец и щедрой рукой очерчивает тонкий и звонкий горизонт.
- Бу Кара-Кум! – гордо говорит яшули. – Конфетка такая была – "Кара-Кум" называлась, да. Скусная!
- А в какой стороне Аравийская пустыня? – спрашивает мимолётное видение.
- Аллах его знает, - отвечает текинец и нехотя тянется к пиале.
- А в какую сторону вы молитесь? – спрашивает крылатый человечек.
- А тебе зачем?
- Хадж хочу совершить.
- Пиф! – говорит яшули. – Хадж, говоришь? Тогда туда. - И показывает рукой в раскалённую даль. – Чаю хочешь?
- Что я чокнутый в такую жару чай пить? – с возмущением восклицает незнакомец… -
и исчезает – так же внезапно, как и появился.
И опять в полнейшем одиночестве посреди Каракумов сидит осанистый аксакал и со вкусом поглощает крепкий тонизирующий напиток.
Ай, молодца!


Чёрный воронок

И стоял он и ждал, когда подадут "чёрный "воронок", а его всё не было и не было…
Каждый божий день выходил на пересечение Капельского переулка и улицы Гиляровского и торчал на тротуаре, как статуй, нетерпеливо поглядывая по сторонам. В любую погоду – и в снег, и в ветер, в любое время года – и зимой, и летом, не говоря уже о запоздавшей весне и промозглой осени.
Стоял – ждал…
А он всё не ехал – вот ведь какой дело! Беда…
Подходили знакомые, спрашивали:
- Ждёте, Соломон Амирханович?
- Жду, - отвечал Писарчук.
- А к другим приезжали – не слышали? – приставали с расспросом знакомые.
- Не слышал, - отвечал Соломон Амирханович, не поворачивая головы.
- Ну надо же какой упрямый! – говорили знакомые, отходя от Писарчука. – Мы думали, такие упёртые только в сказках прославляются, а тут – на тебе! – здравствующий. Прямо не верится! И в кого он такой?
- Как это в кого? – возмущались другие знакомые. – Как это в кого? Да у него папа был вездесущим диссидентом и дедушка пламенным революционером. О нём даже книжка написана в жгучей серии. А революционный ген, знаете ли, – непременное звено в наследственной цепочке. Уж мы-то знаем, о чём балакаем…
И, действительно, о наследственности русские люди ведали задоооолго до открытия заповедных генетических дебрей и объясняли её свойства в своей обычной образной манере: яблоко от яблони, дескать, недалеко падает.
Сам Писарчук Соломон Амирханович, когда знакомые оставляли его в покое и не мучили надоедливыми расспросами, всё время вспоминал часового у вечного огня в Александровском саду, куда привела его мамка в раннем детстве.
Был дядя высок и строен, строг и красив, как сказочный оловянный солдатик. Неподвижный настолько, что снег лежал на его ресницах - и не таял. Хотелось дотронуться до часового рукой, пугнуть, громко крикнув. И начал он было двигаться по направлению к часовому, но мать схватила мальчика за руку.
- Шлёма, не приставай к дяде. Дядя на вытяжке.
- А ружьё у него настоящее?
- Настоящее.
- И я такое же хочу! Купи, если денег не жалко!
- Когда вырастишь, бесплатно выдадут.
И вот теперь, стоя на перекрёстке, он сам напоминал часового на посту, только без ружья.
Нельзя сказать, что Соломон Амирханович всё время пребывал в смиренном состоянии. Настроение его было разным, иногда он был суров, как официоз, иногда неожиданно для окружающих светел и тогда напевал под нос весёлую песенку: "Вот они подъехали, показали аспиду! Супротив милиции он ничего не смог! Вывели болезного, руки ему за спину и с размаху кинули в чёрный воронок".
А в остальном ничего не менялось: каждый день он выходил на перекрёсток и ждал, давно уже став местной достопримечательностью, а потом ещё и всероссийской, благодаря инициативе одного из телевизионных каналов, в названии которого значилось распространённое в России погодное явление. Корреспонденты этого канала попытались взять у него интервью. Из этой затеи мало, что получилось – на все вопросы Писарчук отвечал не так, как хотелось бы телевизионщикам. Его стояние, тем не менее, получило огласку и привлекло внимание либеральной общественности.
И вот тогда, именно тогда, к Писарчуку, изнывавшему от тоски, подкатил чёрный воронок. Подкатил невпопад и очень даже некстати.
Когда чего-то очень ждёшь, оно приходит неожиданно. Как снег на голову.
Из машины вышел водитель при костюме и галстуке. Глядя на этого представительного мужчину, становилось понятно, что кроме умения крутить баранку, он обладает и другими не менее замечательными способностями. У каждого человека талантов – пруд пруди, а вот в какой из них запустить удочку – вопрос. Вопрос на засыпку.
Водитель вынул бумажку из кармана и, глядя пристально в глаза Писарчуку (как на допросе), строго поинтересовался:
- Вы будете Соломон Амирханович?
- Я, - ответил вопрошаемый.
- По фамилии Писарчук?
- Он самый.
- Вам нужен чёрный воронок?
- Нет.
- Но вы его ждали?
- Да.
- Тогда пожалуйте в машину, - сказал представительный водитель и учтиво распахнул боковую дверцу.
- В кабину? – удивился Писарчук.
- А вы хотите в фургон?
- Я никуда не хочу! – возмутился Писарчук. – С чего вы взяли, что я куда-то хочу?
- Весь город только об этом и судачит. Да что там город – страна! Так что, будьте любезны, проследовать в машину. Мы специально для этого случая вымыли её и снаружи, и внутри. Продезинфицировали. Освежили дезодорантами.…
- Но я не хочу никуда ехать! – вскричал Писарчук. – Не заставляйте меня делать то, что мне не по нраву!
- Никто не заставляет вас делать что-то против вашей воли, - спокойно возразил водитель. - Это сугубо добровольное занятие: хотите - садитесь, хотите – не садитесь.
- Нет, добровольно я не сяду.
- Вам нужен общественный резонанс?
- Нет.
- Так что же вам нужно?
- Не знаю, - упавшим голосом произнёс Соломон Амирханович. До него вдруг дошло, что не всё в этой жизни происходит так, как рисует воображение.
- Минуточку, одну минуточку, - сказал водитель. Отошёл в сторону. Некоторое время говорил по телефону. Потом вернулся к Писарчуку.
- Значит не хотите поехать со мной на Лубянку? – спросил у потерявшего себя визави.
- Не хочу, - ответил Соломон Амирханович.
- Ну, тогда всего хорошего, - сказал водитель. - Счастливо оставаться. – Сел в машину и уехал.
Писарчук огляделся по сторонам. Вокруг, как назло, никого не было. Ни одного вислоухого журналюги и затрапезного блогера. Даже случайных прохожих - не было…
Ни-ко-го.
И тогда он заплакал. От обиды и несбывшихся надежд
Плакал громко, навзрыд. Вот тебе и стойкий оловянный солдатик!..
Да кто же из олова солдатиков льёт, олухи?!


Где взять тень?

Наполеон, заигрывая с местной публикой, обещал принять ислам. Так и сказал: "Вот обрежусь – будете знать!" -
и не обрезался – обманул.
Шахаду, правда, выучил и часто – к месту, не к месту - повторял: "Нет бога, кроме аллаха, а Мухаммад пророк его". На французском языке. Троекратного повтора избегал – бздел: а вдруг?
Из пяти столпов ислама, кроме шахады, он намеревался совершить хадж в Мекку, но не для того, чтобы молиться, а дабы позабавиться: чёрный камень позаимствовать, отвести в Париж и поместить в Лувр, который очень скоро будет переименован в Музей Наполеона. Кисву тоже не мешало бы признать достойным музейным экспонатом. А почему нет?..
Путь из Александрии на Каир был сложен: Египетская кампания – это вам не туристическое путешествие. Война под палящим солнцем, при температуре более 50° - в тени…
А где её, эту тень, взять? Нет, вы скажите, скажите, если такие умные – где?..
Бесконечные переходы по раскалённым пескам.
Без воды, без хлеба, без вина.
Колодцы были отравлены или засыпаны песком.
Французы сходили с ума.
Были и такие, кто не выдерживал пекла и кончал жизнь самоубийством.
Бедуины настигали отставших солдат и предавали мучительной смерти.
И вообще, война - муторное дело! Врагу не пожелаешь…
А какого таскать за собой тоскливый учёный люд? А самое обидное, что сам себе взвалил на шею всех этих математиков, географов, геологов, историков, фармацевтов, графоманов, сиречь литераторов – чтоб им пусто было! химиков, биологов - полторы сотни оглоедов! С ума спятить! На хрена, спрашивается, привёз в раскалённый добела Ебипет?
Как только показывались мамелюки, звучал двусмысленный приказ: "Ослов и учёных в серёдку!"
И вечный бой! Покой нам только сниться!
Неужели я, гордый корсиканец, думал Наполеон, рождён лишь только для того, чтобы жертвовать своей жизнью ради ослов и французских недоумков? И где? В Богом забытой пустыне!
Трахома, бич песчаных стран, свирепствовала в Египте. Столь же охотно она принялась слепить французских оккупантов…
Тут, как говорится, не до смеха…
Наконец, они увидели Нил, жалкий, обмелевший в это время года он и денно и ношно лениво нёс мутную воду. Умиравшие от жажды французы бросались к реке и жадно пили тёплую взвесь.
Многие после утоления жажды заболели дизентерией…
Каир встретил его радушно: приглядывался, прислушивался. Наполеон, как всегда, был словоохотлив. "Французы, - убеждал он местное население, - уважают законы и обычаи тех стран, территорию которых занимают".
И опять во всеуслышание заявлял, что готов стать правоверным.
Слова, слова, слова…
И, тем не менее, был настолько убедителен, что некоторые французские офицеры поверили ему и сгоряча приняли ислам. Доверчивые египтяне тоже верили, что скоро, очень скоро, буквально на следующей неделе, к пятничной молитве, вся французская армия станет мусульманской.
Его заигрывание с религией подхватило местное духовенство. "Станьте мусульманином, восстановите отечество пророка во всём его величии, - уговаривали уважаемые люди Наполеона. - Можно быть мусульманином, и не будучи обрезанным".
Ага, если ты женщина…
Сами, между тем, вели антифранцузские проповеди…
А в это время доблестный адмирал Нельсон, краса и гордость английской короны, со скоростью святотатца расправился с французской эскадрой, уничтожив одиннадцать из тринадцати линейных кораблей, и, что самое обидное, во время сражения не потерял ни одного судёнышка.
Связь с Францией стала затруднительной, хотя и ранее она была не ахти какая.
Создавшееся положение вынудило Наполеона перейти от слов к делу: и начал он видоизменять местную жизнь. На западный манер, разумеется: изменил законы, потребовал всеобщего и полного подчинения, увеличил налоги, приказал разоружить местное население. Фуражиры принялись отбирать у населения лошадей и продовольствие…
Вспыхнуло восстание…
Мятежи, как огонь, перекинулись на близлежащие селения…
Бонапарт ответил казнями, задержанием заложников, обысками, контрибуциями - в общем, применял набор подавления инакомыслия хорошо известным пришельцам способом.
Казнили со скоростью 30 человек в день. Опыт был – и опыт изрядный, назывался он "Великая французская революция". Каждой стране необходима такая практика, такой навык. И потому регулярно, едва ли не каждое утро в течение месяца, на главной площади города появлялись ослы, навьюченные мешками. Мешки развязывали - и на утрамбованную землю сыпались головы казнённых мусульман.
После такого развития событий в его обещание стать правоверным уже никто не верил…
Подавив восстание, он поехал в Суэц, дабы посмотреть следы существовавшего когда-то канала и наметить планы его возрождение. Пробыл на берегу Красного моря три дня…
Ему понадобилось пять месяцев, чтобы покорить Верхний Египет. Ещё пять месяцев ушло на подавление восстаний.
Наконец, он направился в Левант. В его распоряжении находилось 30 тысяч солдат.
На время отсутствия отдал последние распоряжения: "В случае восстания какой-либо деревни комендант провинции должен взять в качестве заложников всех детей от 12 до 16 лет… Деревни жечь без малейших сожалений".
Газу взяли без боя.
Армию он надеялся пополнить рекрутами из числа окрестного люда.
И врал - упоённо, бессовестно. Неусыпно. Рутинное дело – враньё.
Обещал, что каждый солдат, возвратившись во Францию, сможет купить шесть десятин земли.
Утверждал, что его штаб-квартира развёрнута в Иерусалиме, который вообще-то в глаза не видел (и не увидит), и, якобы, из Иерусалима обращался к евреям: "Великая нация (французы, надо понимать), не торгующая людьми подобно тем, кто продавал ваших предков (!), не призывает вас отвоёвывать ваше собственное достояние. Она предлагает вам просто прийти и взять то, что уже отвоёвано для вас и с её разрешения (!) остаться хозяином этой земли".
Говорят, что однажды Бонапарт пообещал завезти в Африку отменных парижских проституток. Солдаты долго ждали обещанного…
Увы, проститутки, в отличие от солдат, наотрез отказались ехать в Ебипет.
Вот ведь – тупее, кажется, некуда, а понимают…
Яффа, в отличие от Гизы, решила защищаться. Последовал штурм. Ворвавшись в город, солдаты истребляли всех, кто попадался под руку. Дома и лавки были разграблены подчистую.
Запершись в крепости, защитники объявили, что сдадутся только в том случае, если им будет обещана жизнь. Когда французы пообещали выполнить это условие, они сложили оружие. Узнав о случившемся, Бонапарт пришёл в ярость. "И что прикажете делать? - кричал он на подчинённых. – Чем кормить всю эту сволочь?"
Через несколько дней он приказал казнить пленных солдат. Четыре тысячи пленников были расстреляны на берегу моря.
В Яффе, между тем, началась эпидемия чумы. Наполеон приказал сжечь все награбленное имущество. Важная, но запоздалая мера, и французы, может сами того не ведая, понесли заразу далее, в Акру. Сен-Жан-д'Акр называли они этот город - на французский лад.
Осада Акры продолжалась ровно два месяца и окончилась полной неудачей.
Акра была самой крайней точкой, восточней которой Наполеон так и не добрался. Пришло время отступления.
"Хреновый из меня получился Александр Македонский, вернее совсем не получился, - думал он, сидя на острове Св. Елены в своей любимой позе: руки крестиком, ноги порознь. - Солдаты моей армии, - вспоминал далее, - болели чумой. Я спросил у врача Деженетта, нельзя ли дать им опиум для облегчения страданий. "Мой долг лечить, а не убивать", - ответил врач. Больные были оставлены. Как я и предполагал, через несколько часов все они были вырезаны".
Обратный путь оказался тяжелее, чем наступление. Майская жара была такой же жестокой, как летняя. Бонапарт приостанавливал шествие только для того, чтобы жестоко разделаться с непокорными местными жителями.
Чумных или травили опием, или оставляли для расправы неприятелю.
Пока он завоёвывал Египет, Суворов появился в Италии, с лёгкостью небожителя разбил французов и двинулся к Альпам, угрожая вторжением во Францию…


Междометие. Очередное

"Ни х… себе!" – воскликнул Николай, увидев на одной из башен московского кремля шестиконечную звезду.
Кстати, "ни х… себе!" – не мат, "ни х… себе!" - междометие.
Николай, как водится, возмутился увиденным (и кто бы не возмутился?), написал гневное письмо в Федеральную службу безопасности, куда через некоторое время и проследовал – по приглашению.
Принял его высокопоставленный военный, очень даже похожий на Штирлица в исполнении Вячеслава Тихонова. Представительный мужчина, настоящий полковник. Предложил сесть. Сказал, что ознакомился с заявлением Николая и готов выслушать, чтобы понять какие меры предпринять, дабы разрулить (так и выразился: "разрулить") конфликтную ситуацию.
- Чего, собственно говоря, вы хотите? – спросил новоявленный Штирлиц.
- Как это чего? – удивился Николай. – Конечно же восстановления попранного великолепия старины глубокой.
- Ну уж и глубокой! – не согласился с ним настоящий полковник. – Пятиконечные звёзды - это всего лишь новодел постреволюционного времени. Если уж и восстанавливать старину, то ставить необходимо двуглавые орлы, которые во все стороны равны. Или вы исповедуете коммунистические взгляды и у вас иные воззрения на исторические события, случившиеся в нашем, как всегда, разлюбезном отечестве?
- Никаких коммунистических взглядов я не исповедую, - обиженным голосом произнёс Николай. – Очень надо! Наисповедался – хватит! Но почему, скажите, выбор пал на звезду Давида? Причём здесь Давид? Вы ещё золотой полумесяц присобачьте!
- Надо будет - присобачим, - сказал человек похожий на Тихонова.
- Кому надо? – опять удивился Николай. – Вам? Мне? Правоверным иудеям? И столь же неистовым мусульманам?
- У нас многонациональное государство, - сказал высокопоставленный военный. – Или вы этого не знаете?
- Знаю, - ответствовал Николай, - только причём здесь детинец, русский от макушки до пяточек?
- Был русский, теперь - не очень, - сказал настоящий полковник. – Всё течёт, всё меняется… У вас есть ещё что-нибудь по существу вопроса?
- Больше ничего, – удручённо сказал Николай. – Я могу идти?
- Подождите минуточку, - попросил настоящий полковник. - Видите папочки? В них собраны письма граждан нашей страны. Все они полны негодования. А вон в тех скоросшивателях хранятся письма, одобряющие новую звёздную акцию. В массе своей это весточки из-за рубежа.
- И какова пропорция? В чью пользу?
- В нашу, - успокоил его новоявленный Штирлиц.
- Скажите, а чьё это решение? – спросил Николай. - Кого-то свыше? – И инстинктивно возвёл глаза вверх.
- Вы имеете в виду президента или его небесного покровителя? – вежливо полюбопытствовал настоящий полковник.
- Обоих, - ответил Николай.
- Один из них вне моей компетенции, а у другого я в подчинении, так что ничего конкретного сказать не могу…
Вы, что такое геополитика, знаете?
- А то нет, - сказал Николай. И уверенно добавил: - Конечно, знаю.
- Ничего вы не знаете, - заявил настоящий полковник. - Как по-вашему, мы от хорошей жизни от Аляски отказались?
- А причём здесь Аляска? – опешил Николай.
- А при том, - сказал высокопоставленный военный. - Обстоятельства диктуют политику государства. Вчера были пятиконечные звёзды, сегодня – шестиконечные, завтра – воссияют правоверные полумесяцы. Такова жизнь. Главное – избежать кровопролития. Или вам оно по нраву?
- Не по нраву, конечно, но чтобы вот так – с кондачка, с бухты-барахты, наобум лазаря, взять – и поменять к чёртовой матери пятиконечные звёзды на шестиконечные! Куда это годится?
- Да бросьте вы ерунду городить! В прошлом веке политический строй меняли в одночасье – раз и нету! И ничего. А тут – звёздочки! Стоит ли переживать? Тихо, не торопясь, башню за башней… Многие и не заметят. Не до того им будет в этот момент. Проспят… просрут… профукают…
- А как же пропорция? – спросил Николай.
- Да кого волнует эта пропорция? Вы ещё про демократию вспомните! Серьёзный с виду человек, а туда же…
Вышел Николай из знаменитого Лубянского заведения, идёт и думает: "А, действительно, какая разница – пятиконечные звёзды, шестиконечные, месяцы, полумесяцы? Хрен бы с ними с этими небесными символами! Не в них дело. Надо будет – опять переиграем. Если сможем".
Мимо кремля, однако, идти не решился…
Сторонкой оббежал…


Клад

- Эй, малец, поди-ка сюда. Ты, говорят, клад нашёл?
- Нашёл.
- И где это случилось?
- Вон в том скверике. Я отошёл поморосить. Гляжу, а из дупла уголок целлофанового пакета торчит. Потянул - а из него как золотые монеты посыпятся!
- И что за монеты?
- Отец говорит: "Царские червонцы".
- Много червонцев?
- Двести сорок пять штук, - ответил малец. - И ещё доллары в пачках.
- Понятно. И куда ты всё это добро дел?
- Отцу отдал, куда же ещё?
- Молодец, правильно сделал. А где сейчас твой отец?
- А вон сидит – в домино играет.
- Позови его, пусть подойдёт…
Побежал звать. Мордоворот – тот, что задавал вопросы, прошёлся вдоль машин, стоящих во дворе, нарочито скучающим взором пробежал по окнам девятиэтажки, искоса наблюдая за всеми действиями мальца. Вот он подошёл к мужчине интеллигентного вида…
Сказал что-то отцу…
Показал рукой на фланирующего вдоль фасада дома незнакомца…
Мужчина поднялся и не спеша направился к мордовороту – два прихлопа, три притопа. Или три прихлопа, два притопа? А, впрочем, не важно: какая, в принципе, разница?
- Слушаю вас, - сказал мужчина, подойдя к амбалу.
- Это твой мальчонка золото нашёл? – спросил бугаёк.
- Мой, - ответил мужчина. – А в чём, собственно говоря, дело?
- И куда ты его дел?
- Золото? Государству отдал. Вы разве об этом не читали? В нескольких газетах было напечатано, да и по телевизору показывали.
- А зачем?
- Что – зачем?
- Отдал зачем?
- Как это зачем? – удивился отец мальчика. – Как это зачем? Я законопослушный гражданин и…
- Дурак ты, а не законопослушный гражданин, - перебил его бычара.
- Что вы себе позволяете? – разволновался мужчина. - Я сейчас милицию вызову.
- Не советую, - сказал амбал. – И - что - государство рассчиталось с тобой за найденный клад?
- Ещё нет, но обязательно рассчитается. Даже не сомневаюсь.
- Ну, если не сомневаешься, тогда конечно, - сказал амбал. – И потому, когда выплатят, поднимись к тёте Шуре и скажи ей, что отдали. Слово "деньги" не произноси. Скажи "отдали" – и всё. Понял?
- Это к какой тёте Шуре? Которая на седьмом этаже живёт?
- К ней самой.
- А зачем?
- Она мне позвонит, я приеду и заберу эти деньги.
- Шутить изволите? – осклабился мужичок.
- Да какие тут шуточки! – угрюмо промолвил амбал. - Ты о них, об этих самых шуточках, Шакро-Малому расскажешь, Казбеку и Эльбрусу.
- Какому такому Эльбрусу? Не знаю я никаких Эльбрусов. И Казбеков не знаю! Не знаю и знать не хочу!
- А ведь придётся, - с угрозой в голосе сказал здоровячок. – Никуда не денешься.
- Очень надо, - скривился любезный.
- Мужик, ты придуриваешься или действительно не понял, что это был воровской общак?
- Какой ещё общак? – упавшим голосом пролепетал мужчина.
- Самый что ни на есть настоящий. Всамделишный.
- Не может быть, - залепетал отец мальчика, - не может быть… Признайтесь, что это неправда?
- Это - правда, - промолвил амбал. – А теперь скажи, как на духу, скажи, какого чёрта ты понёсся сдавать эти гроши государству? Оставил бы себе – и никаких проблем бы не было. Отдал бы сейчас под расписку – и концы в воду. А теперь… Я уж и не знаю, где ты золотые монеты накнокаешь, да ещё в таком количестве. Где деньги возьмёшь, и вообще…
Законопослушный гражданин… законопослушный гражданин…
Иди уж и думай, как выкручиваться будешь. Три дня тебе на размышления. Потом на счётчик поставлю. Квартиру, видимо, придётся продать…
Да, мальца своего позови.
- А его-то зачем? – застонал мужичок.
- Поблагодарить хочу за помощь следствию. Конфетку вручить. Где-то она у меня завалялась…
Пошлёпал ладонью по карманам.
- Во – нашёл…
А, хочешь, сам вручи. Поблагодари от моего имени…


Ночные горшки и всё такое

Чёрте что! Это не гарем, а общага какая-то! Форменная общага!
Подушки, как камень, простыни серые…
Кровати металлические, односпальные, с инвентарными номерами – вы что совсем с ума посходили? Где вы нашли эти кровати? В какой такой казарме?
А почему ночные горшки без крышек? Что значит "украли"? Кто украл – свои, чужие? А зачем нужны крышки в таком невообразимом количестве? Для кастрюль? Шутите?!
А что у них в тумбочках? Ну-кося, ну-кося - посмотрим…
Пиф – презервативы! Откуда в гареме презервативы? Зачем презервативы? Мне они не нужны - тогда для кого предназначены эти гандоны? Что значит "разрешили"? Кто разрешил?
Окна заклеены газетами. И газеты-то несвежие, прошлогодние. Пыльные… Цветы на подоконнике… земля сухая… Кто-нибудь цветы поливает? Нет? Тогда зачем нужны эти цветы?
А почему контингент ходит в домашних халатах фабрики "Трёхгорная мануфактура"? Других халатов не нашли? Эти давным-давно вышли из моды. Хлястики какие-то, пояски допотопные…
Тапочки с помпончиками… Подошвы резиновые… Фу, какие вонючие!..
Выбросить! Немедленно выбросить! Подушки заменить, простыни утилизировать… Откуда я знаю как? Я что уже и утилизацией должен заниматься? На тряпочки какие-нибудь… на портянки… Что значит "для кого"? Кому гандоны, тому и портянки. А я не знаю носят или не носят – вы об этом моего военного министра спросите.
Так, а это что? Что это такое, спрашиваю? Что значит "не знаете"? А кто знает? Валя-ханум? А позовите-ка сюда эту женщину!..
Здравствуйте, здравствуйте, Валя-ханум! Как почивали, как бодрствовали? Ну одно другому не мешает…
Я тут шмон небольшой затеял…
В первый раз за десять лет…
Что значит "не имею права"? Чей это гарем – мой или ваш?
Порядки как порядки. А кто их ещё будет устанавливать, если не я?
Нет, ну сменить контингент, конечно, можно, только зачем? И потом - вы же всё равно будете недовольны…
Недовольны будете, говорю…
Нет, я с лучшими намерениями…
Ну не надо, так не надо…
Да разве я против!..
Валечка, да что вы право слово! Обижаете ни за что ни про что! Да кто ещё и кого вместо вас?
Даже не думайте! Да пусть стоят эти долбанные кровати! Аллах с ними, как говорится. И с подушками, и с простынями. Нет, ну газеты надо бы снять…
Цветочки полить…
Тапочки обновить…
Не надо? Ну, не надо, так не надо…
Пусть будет общага – о чём речь, Вальюша?..


Голос

И что только не выделывают лишённые разума индивиды с человеческой плотью: кому крайнюю плоть отхватят (зачем спрашивается?), кого тестикул лишат, чтобы голос прорезался.
Где мужские гонады – и где голосовые связки? Чудны дела Твои, Господи! Но судить не берусь – не достоин я подобной участи.
Дьякона Евстафия никто не обрезал и не калечил, и потому голос у него звучал как иерихонская труба. Надо ли говорить, что Евстафий пользовался успехом у прихожанок Старорежимной церкви св. Варфоломея. Прихожанки сбегались на службы с его участием и каждый раз после завершения оной дивились, долго искали объяснения странной силы голосового излишества и яростно спорили о количестве яичек в его мужской ипостаси. "Три", - говорила одна из женщин. "Четыре", - не соглашалась другая. "Нет, девочки, не менее пяти", - утверждала третья. И каждая была уверена в правоте своих слов, будто собственными руками перебирала эти самые гонады. Как чётки.
Если б разнесчастный Фрейд был православным, он бы написал что-нибудь заумное по этому поводу, но Зигмунд православным не был и это свидетельствует об упущении в его психопатическом учении, однобокость коего не вызывает сомнения, ибо не гоже сводить все события в жизни отдельных субчиков к сексуальной перверсии - так и до развратного глобализма рукою подать. И потому больше о нём, о Зигмунде то есть, не будет сказано ни одного лишнего слова.
Вернёмся к Евстафию. От его умопомрачительного голоса многие вороны падали замертво, а те, что выживали, крикливыми стайками отправлялись в сопредельное государство благо граница находилась под боком. "Вот ведь паршивцы - без окрика никуда, даже в эмиграцию", - говорил Евстафий.
Да что там вороны - колокола срывались со своих мест, когда он повышал голос. И это не метафора: как-то раз взревел он некстати, и они посыпались на колокольне, как спелые яблоки с дерева - два будничных и один часовой. Хорошо благовест не обрушился – вот бы бед натворил.
Говорят подобной силой голоса обладал какой-то армянин из славного города Сиракузы, да только не армянин он вовсе, а очень даже наоборот – азербайджанец перелицованный.
После инцидента с колоколами Евстафий тяжело переживал случившееся, то и дело шёпотом произносил молитву мытаря: "Боже, милостив буди мне грешному", некоторое время был ниже травы, тише воды, но потом всё вернулось на круги своя, как это и положено в нашем донельзя святотатственном мире. И когда он повышал голос, все собаки в округе вздрагивали и отрешённо смотрели в пространство…
Долго смотрели, словно заворожённые…
Коты прятались в лопухах и, выглядывая оттуда, жалобно, не по-христиански мяукали…
К пастве своей дьякон относился в строгом соответствии с православными канонами, а вот либералов и интеллигентов терпеть не мог: называл мошенниками и продажными тварями. Они, в свою очередь, именовали его черносотенцем. Так и существовали - душа в душу, проще говоря, по интересам: кому поп, кому попка.

Отец Пафнутий и его благоверная супруга прожили в совместном браке двенадцать лет. Акулина Артамоновна, выйдя замуж, тотчас вошла в раж и рожала детишек одного за другим, да так споро, словно пирожки пекла с постной начинкой. И пирожки эти были на загляденье: глянешь на румяные рожицы – и жить хочется, радостное настроение на целый день обеспечено.
Каждую ночь после вечерней молитвы о. Пафнутий встречался с ангелами. Запирался с ними в крошечной молельне и вёл душещипательные беседы. Поначалу Акулина Артамоновна пыталась подслушивать эти разговоры, но у неё из этой затеи ничего не вышло: едва ли не шёпотом общался батюшка с ангелами, которых, кстати, называл пришельцами. А, впрочем, о. Пафнутий даже не пытался скрывать нюансы полуночных бесед и с удовольствием рассказывал о них супруге. Да и что, собственно говоря, стоило скрывать? Говорили он со святой ратью о неурядицах в этой жизни, о несуразицах в той. В райских кущах, судя по его рассказам, тоже было не всё благополучно: угнетали поборы борзыми щенками, удручало обилие гастарбайтеров. Изредка, правда, в результате авральных реформ удавалось достигнуть желанного прогресса, и тогда лик о. Пафнутия просветлялся и утончался настолько, что его самого впору было принимать за посланника Божьего.
Нужно отметить, что о. Пафнутий ревностно опекал своего подопечного, предвидел и потому предрекал ему огромную славу, сдерживал его неистовые молодые порывы, сглаживал впечатления от нечестивых поступков. А вот Акулина Артамоновна дьякона недолюбливала, потому что боялась. И, как оказалось, не зря. Однажды в пору буйного майского цветения вышел Евстафий на паперть, глянул на великолепие открывшееся взору и рявкнул во весь свой нешуточный голос: "Господи, лепота-то какая!"
И скинула испуганная попадья младенца, завязь которого находилась в её утробе. Расстройству Акулины Артамоновны не было границ. Более, чем давеча, возненавидела она Евстафия. "Выгони его, - молила попадья Пафнутия, - а иначе нам житья не будет".
- Выгнал бы, да только жалко мне его – ведь места себе не находит, сердечный.
- Эх, Паша, Паша, а меня тебе не жалко?
- И тебя жалко, и его жалко. Нет, гнать его я не буду, но ты не беспокойся, я обязательно поговорю с ним и ласково попрошу удалиться.
И поговорил. Долго собирался объясниться и всё-таки решился. Дьякон безропотно выслушал о. Пафнутия, потом заявил, что прекращает служение церкви и попросил сутки на сборы.
Явился на следующий день.
В цивильном костюме он выглядел импозантно: рубашка с застёгнутым воротом, бородка стриженная в строгом соответствии с канонами брадобрейного искусства. В руках сияющий глянцем саквояж. Высокий, дородный.
Учтиво приложился к ручке о. Пафнутия. Сказал, что зла не держит, а матушку чтит, понимает и в очередной раз выражает сочувствие.
- Ну и куда ты теперь? - спросил о. Пафнутий.
- Ай! – отмахнулся новоявленный расстрига. - С моим голосом я нигде не пропаду. Мне бы только определить, что у меня – бас или баритон, а там и до Ла Скала недалече.
- Ты со Скалой поосторожней, - посоветовал батюшка, - здание у этого театра старое, обветшалое, ненароком обрушишь - греха не оберёшься!
- Да я ж вполголоса, - сказал Евстафий. – Я никогда не пел в полный голос. Если я крикну во всю мощь моих лёгких… - И хитро прищурился: - Крикнуть напоследок?
- Не надо, - поспешно ответил о. Пафнутий и скоренько перекрестил расстригу. – Иди с Богом.
И пошёл Евстафий, не спеша, исполненный чувства собственного достоинства - то ли к славе-распутнице, то ли к забвению – кто знает?
Прислушиваться станем.


Овация

Потерял овцу. Отправился на поиски, нашёл, взвалил на плечи и радостный принёс домой. Зарезал и устроил пир на весь мир.
Cвидетельство о публикации 578994 © Кочетков В. 22.12.19 14:02

Комментарии к произведению 2 (5)

Жду полную версию👍

В прошлом году накропал 80 глав, каждая – завершённая по сути. Надоело. Бросил. Характер опуса раскрывает эпиграф – строки незабвенного А. А.: "Смотри, я спутал все страницы пока глаза твои цвели…" Намедни перечитал – и решил завершить роман в следующем году. Если Он позволит.

Позволит. И не только этот роман. Это большая редкость - об истории с иронией. Негатива и

так полно, иногда аж зубы сводит от безнадёги в литературных произведениях. Чего мы все так обозлились то, непонятно. А вас и читаешь с удовольствием, и настроение, как говорится "послевкусие" замечательное. )))))))))))))))))))))))

Спасибо. С наступающим Вас Новым годом, Ольга Борисовна.

С наступающим! Ура!🐁❄️🎄🎆

"- Не надо, - сказал он, - не стоит.

Ударение в последнем слове оставляем на усмотрение читателя". - Убил наповал. Хохотала до колик.

Фараон он и есть фараон – бесчувственная особа. Не совсем, однако: снующий по времени Рамзес, один из героев моего романа, любит Пушкина (африканец, чай) и Камеронову лестницу в Царском Селе. Такая вот канитель с нанизанными на канву повествования подтекстами – нет им конца и края.