• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма:

Многоголосица: официоз и несуразицы

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Не любят соплеменники историю, приглаженную до академической лысины. История должна быть вихрастой. Вот об этой, вихрастой, и свидетельствуют нижеприведённые выписки, в которых минимум авторского текста и максимум уважения к источникам. Если уж я что и подправлял, то чуть-чуть. Нет, не приглаживал – лохматил.

Чеховские шуточки
- Писателей надо отдавать в арестантские роты и там принуждать их писать карцером, поркой, побоями...
- Короленко надо жене изменить, обязательно, чтобы начать лучше писать. А то он чересчур благороден...
- Никогда не имел чести лечить автора, - написал Чехов о стихотворце, который назвал его ветеринаром...
- Кроме романа, стихов и доносов - я всё перепробовал...
- Продав Марксу свои сочинения, буду ли я иметь право называться марксистом?..

Оккупанты
"Дневник Суворина - замечательная книга", - утверждала А.А.А. и называла Алексея Суворина человеком умным и правдивым.
Из дневника Суворина (1875):
"Барятинскому привозили любовниц, какую-нибудь княгиню Орбелиани, в карете с конвоем по всему Тифлису, и народ указывал пальцем на это. Грузинки считают за счастье быть под наместником".

Ностальгия
Дональд Рейфилд, автор книги "Жизнь Антона Чехова", пишет о своём герое (1879 – 1884):
"С ностальгией вспоминал студенческие годы и тогдашнее свое увлечение - балерину, благоухавшую конским потом… Зоологи могли бы сравнить сексуальность Антона с поведением гепарда, который способен совокупляться только с незнакомой самкой".

Пиши – я приеду
Бывший одноклассник Чехова Соломон Крамарёв жаловался на притеснение евреев в харьковском университете. Чехов ответил ему письмом (08.05.1881):
"Когда тебя будут бить, напиши: я приеду. Люблю бить вашего брата-эксплуататора".

Экскурсия
Рейфилд:
"Восьмого октября 1883 года в Москву вместе с Лейкиным прибыл Николай Лесков. Лейкин познакомил его с Чеховым. Антон устроил Лескову экскурсию по публичным домам в Соболевом переулке".
Честно говоря, облагороженный образ Антона Павловича мне нравится больше, чем тот, который выпячен Рейфилдом в своей книге, но что же делать, если пробита брешь в идеологической ограде, и через неё хлынули все, кому ни лень? Неужели заделывать? Увы, это уже невозможно.

Раздражение
Суворин (24.03.1884):
"В будущий вторник еду за границу. Смертельно не хочется, точно едешь на тот свет…
Досадно на потерю денег в отелях и прочих местах обитания. Надо или очень мало иметь денег, или очень много, чтобы спокойно путешествовать. А среднему состоянию всегда плохо. Стремишься к комфорту, а выходит одно раздражение".

Житие
Чехов – Францу Шехтелю, молодому, но уже признанному архитектору (июль 1886):
"Житье в городе летом - хуже педерастии и безнравственнее мужеложства".

Бал
На двадцати семилетие Антона был устроен "бал с индейками и жидовками" (его выражение) – 01.01.1887.

Жалоба
Лето 1887 года Чехов провёл в Бабкине. Скучно было очень.
"Тараканить некого", - написал он Шехтелю – сентябрь 1887.
"Работы так много, что бзднуть некогда".
Это тоже из классической чеховской прозы.

Рецепт
Лейкин жаловался Чехову на разросшийся живот, и Антон Павлович выписал ему рецепт (11.05.1888):
"Найдите себе бонну-француженку 25–26 лет и тараканьте её во все лопатки. А нет, так Надсона, любимца либеральных студентов".

Портсигар
Чайковский навестил Чехова (14.10.1889). Говорили они о совместной работе над оперой по роману Лермонтова "Герой нашего времени". Уходя, Чайковский оставил у Чехова портсигар. Узнавшие об этом, виолончелист Семашко, флейтист Иваненко и школьный учитель Ваня Чехов, вынули из него по папиросе, благоговейно выкурили и лишь потом позволили Антону Павловичу отослать хозяину забытую им вещь (Рейфилд).

Скучная история
Экземпляр журнала, в котором был напечатан рассказ "Скучная история", Чехов подарил князю Сумбатову, присовокупив дарственную надпись (ноябрь 1889):
"От автора, который преуспел и мудро сочетать умел ум пламенный с душою мирной и лиру с трубкою клистирной".

Интеллигенция
Чехов – Суворину (27.12.1889):
"Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая не патриотична, уныла и бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает всё, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать".
И как же ненавидели Чехова две завзятые интеллигентки Ахматова и Мандельштам! Не Осип – Надежда. А, впрочем, Осип тоже.

Недоумение
Левитан, будучи в Париже, пишет Чехову (начало 1890):
"Женщины здесь сплошное недоумение".

"Тц"
По дороге на остров Сахалин Чехов заехал в Благовещенск. Очень понравилась ему японочка из местного борделя (конец июня 1890):
"Не ломается и не жеманится, как русские. И всё время смеётся и сыплет звуком "тц". В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы. Кончая, японка тащит из рукава листок хлопчатой бумаги, ловит вас за "мальчика" и неожиданно для вас производит обтирание, причем бумага щекочет живот. И всё это кокетливо, смеясь, напевая и с "тц" (из письма Суворину, с которым долгие годы находился в дружеских отношениях).

Сволочь
А это уже на обратном пути - Коломбо, Цейлон.
Чехов (ноябрь 1890):
"Когда у меня будут дети, то я им скажу не без гордости: "Вы сукины сыны, в свое время я имел сношение с черноглазой индуской… где? В кокосовой плантации в лунную ночь".
"Что прелесть, так это - цветные женщины!" – сказал он Ежову.
На одной из них Чехов женился.
А ещё из поездки он привёз мангуста-самца и назвал его Сволочью.

Не в фокусе
Чехов оставил пенсне в Москве. "Европу он увидел не в фокусе" (Рейфилд).
Все русские путешественники видят её не в фокусе.
"Я говорю на всех языках, кроме иностранных" – март 1891.

Рим
Суворин (01.04.1891):
"Чехов сразу же узнал у швейцара в гостинице адрес лучшего римского борделя".
"Рим похож на Харьков", - написал Чехов дяде Митрофану.

Богимов
Калужская губерния, усадьба Былим-Колосовского, в которой Чехов провёл лето 1891 года. Экономка Аменаиса Чалеева сохранила Чехова в своей памяти (лето 1891):
"Мужчина на вид лет тридцати, бледный, худой. Думаю, не по карману будет ему наша дача - в лето 160 рублей!.. Входим в гостиную - длинная комната окнами в липовую аллею, колонны посреди гостиной, паркетный пол, кожаные диваны по стенам, стол большой круглый, несколько кресел старинных. Увидел всё это человек - даже вскрикнул от удовольствия: "Ах, давно я такое ищу!.. И паркет-то от старости поскрипывает, и диваны допотопные… Эко счастье! Это будет моя комната, я буду в ней работать".

Ковры и рессоры
Чехов – Суворину (август 1891):
"В женщинах я прежде всего люблю красоту, а в истории человечества - культуру, выражающуюся в коврах, рессорных экипажах и остроте мысли".

Шлейф
Чехов – Суворину (ноябрь 1892):
"Поднимите подол нашей музе, и Вы увидите там плоское место".

Употребление
Суворин (08.02.1893):
"Любовник <наследник> посещает Кшесинскую и употребляет её. Она живёт у родителей, которые устраняются и притворяются, что ничего не знают...
Он неразговорчив, вообще сер, пьёт коньяк и сидит у Кшесинской по пять-шесть часов, так что очень скучает и жалуется на скуку…
Она хочет принимать православие, может быть, считая возможным сделаться императрицей…"

Сигары
Чехов – Шехтелю (1893):
"Дорогой Франц Осипович, можете себе представить, я курю сигары… Нахожу, что это гораздо вкуснее, здоровее и чистоплотнее, хотя и дороже. Вы специалист по сигарной части, а я ещё неуч и дилетант. Будьте ласковы, научите меня: какие сигары купить мне и где в Москве я могу покупать их? Теперь я курю сигары петербургского Тен-Кате, называемые «El Armado, Londres», внутреннего приготовления из выписанных гаванских табаков, крепкие; о длине их можете судить <…>".
Нарисован фаллос соответствующей длины, который Шехтель старательно вымарал. Редакция, опубликовавшая письмо, сообщила, что "лист повреждён".
В ответ на письмо Шехтель прислал Чехову сто гаванских сигар. Антон Павлович навестил его 1 мая и оставил в подарок гербовую сигару, по поводу которой написал инструкцию: "Её следует курить не только стоя и без шляпы - этого мало; нужно ещё, чтоб музыка играла "Боже, царя храни" и чтобы вокруг гарцевали жандармы".

Карты
Суворин (18.03.1893):
"Маслов говорил, что Чайковский и Апухтин оба - педерасты, жили как муж с женой, на одной квартире. Апухтин играл в карты. Чайковский подходил и говорил, что идёт спать. Апухтин целовал у него руку и говорил: "Иди, голубчик, я сейчас к тебе приду".

Хина и Бром
Рейфилд (15.04.1893):
"В Мелихово приехала сестра Чехова Маша и привезла двух маленьких такс. Темненького кобелька она назвала Бром, а рыжеватую сучку — Хина (Антон потом окрестил их Бромом Исаевичем и Хиной Марковной). За лето собаки в Мелихове обвыклись и целыми днями гоняли по саду кур и гусей. Четвертого августа Антон писал о них Лейкину: "Таксы Бром и Хина здравствуют… Оба любят плакать от избытка чувств. Понимают, за что их наказывают. У Брома часто бывает рвота. Влюблен он в дворняжку. Хина же - все ещё невинная девушка… Драть их приходится почти каждый день: хватают больных за штаны, ссорятся, когда едят… Спят у меня в комнате".

Генеральская болезнь
Чехов – Шехтелю (19.04.1893):
"У меня геморрой страшенный, виноградоподобный, гроздьями из задницы лезущий - из того места, по которому меня когда-то драл родитель…"
Из-за геморроя он отказался от свидания с Ликой Мезенцевой. "Болезнь генеральская не пускает меня в Москву".

Убийца
Лев Шестов так охарактеризовал творчество Чехова:
"Упорно, уныло, однообразно, в течение всей почти 25-летней литературной деятельности только одно и делал: теми или иными способами убивал человеческие надежды".

Последний раз в последний час
Суворин (14.09.1893):
"Боткин рассказывал мне, что в последний час своей жизни Александр II, отправляясь на смотр 1 марта, с которого он вернулся мёртвым, повалил Юрьевскую на стол и употребил. Она Боткину это сама рассказывала".

Ноябрь 1893
Дональд Рейфилд пишет о Татьяне Щепкиной-Куперник:
"В стихах она воспевала лесбийскую любовь…
Её возлюбленная, двадцатитрехлетняя актриса Лидия Яворская. Сердце Лидии принадлежало Татьяне, хотя много чего доставалось и другим - антрепренеру Коршу, например, её любовнику из таможенного департамента, Антону Чехову и, возможно, Игнатию Потапенко. Как и Татьяна, Лидия владела несколькими иностранными языками, была бойка и жизнерадостна".

Забурел
Лидия Яворская бурей промчалась по жизни Чехова, вызывая одновременно желание и отвращение (Рейфилд).
"Я уже не могу спать с женщиной, если она не в шёлковой сорочке", - признавался Чехов (декабрь 1894). Шёлковые сорочки обожала Яворская.

Мечта
Горький пишет (январь 1895):
"Сам я никак не могу и никогда не буду вполне культурен, и даже не хочу пробовать быть таким, ибо зачем портить себя? Я хочу остаться типичным, цельным босяком".
И ведь смог!

Обещание
Чехов – Суворину (23.03.1895):
"Обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моём небе не каждый день: оттого, что я женюсь, писать лучше не стану".

Запахи
Чехов отправился в Горки к Левитану, сообщив Суворину (05.07.1895):
"Местность болотистая. Пахнет половцами и печенегами".

Преуменьшение
Лев Толстой (02.01.1896):
"Эгоизм – чувство естественное, прирождённое, патриотизм – приобретённое. Надо заботиться о слабости своего отечества, о его уменьшении". До размеров Ясной Поляны.

Критика
Суворин пишет (17.02.1896):
"Булгакову в Академии Художеств рассказывали сегодня, что какая-то женщина долго стояла у колонны и ушла. Оказалось, что она стоя сходила на двор за большою нуждою.
Это критика на художественную выставку".

Коронация
Ходынская трагедия. Две тысячи жертв.
Суворин (18.05.1896):
"В прошлое царствование ничего подобного не было. Дни коронации стояли серенькие, и царствование было серенькое. Дни этой коронации ясные, светлые, жаркие. И царствование будет жаркое, наверно. Кто сгорит в нём и что сгорит? Вот вопрос! А сгорит, наверное, многое".
Это что! Ещё одна запись Суворина: "Во время коронации у Набокова <дедушки писателя Набокова>, который нёс корону, сделался понос, и он напустил в штаны".
"На Ваганьковском кладбище был с Чеховым, неделю спустя после катастрофы. Ещё пахло на могилах. Кресты в ряд, как солдаты во фрунте, большею частью шестиконечные, сосновые".

Ясность
Премьера "Чайки" в Александринском театре. Суворин записывает в дневнике (17.09.1896):
"Я убеждён был в успехе и даже заранее написал и велел набрать заметку о полном успехе пьесы".
Увы - пьеса провалилась.
"Мережковский, встретив меня в коридоре театра, заговорил, что она не умна, ибо первое качество ума - ясность. Я дал ему понять довольно неделикатно, что у него этой ясности никогда не было".
Чехов (со слов Суворина): "Если я проживу ещё 700 лет, то и тогда не отдам в театр ни одной пьесы".

Рескрипт
Суворин (31.10.1896):
"На половине великой княжны Ольги в клетке канарейка, которая поёт "Боже, Царя храни". Говорят, что поёт очень хорошо. Выучивший получил высочайший рескрипт".

Как утомительны в России вечера
Чехов – Суворину (01.04.1897):
"У меня иногда по вечерам бывает импотенция".

Действительная статская советница
Александр Блок с матерью на модном курорте в Бад Наугейме, и она пишет оттуда родным, в Россию (июнь 1897):
"Сашура пленил барыню, мать трёх детей, действительную статскую советницу".
Снится - снова я мальчик, и снова любовник, и овраг, и бурьян, и в бурьяне - колючий шиповник, и вечерний туман...

Жалоба
Биаррица, и Чехов жалуется Суворину (23.09.1897):
"Кокотки здесь подлые и алчные".

Дух, формы, юмор
Чеховская дневниковая запись (1897):
"Такие писатели, как Н. С. Лесков не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все - евреи, не знающие, чуждые русской коренной жизни, её духа, её форм, её юмора…"

Лошадка
"Женатый на баронессе Екатерине (Катишь) Корф, Немирович-Данченко был и наставником, и любовником 28-летней Ольги Книппер. Даже сорок лет спустя Ольга Книппер, уже весьма почтенная дама, говорила Немировичу-Данченко нежным и проникновенным голосом: "Володя, вы помните, как вы называли меня своей лошадкой?" (Рейфильд).

Быль
Суворин (1898):
"О честности. Один почтовый чиновник замочил пролитою водой на несколько рублей почтовых марок и с отчаяния, что заплатить нечем, пошёл и повесился".

Дым
Чехов – Орлову (22.02.1899):
"Стоит только студентам и курсисткам выйти самостоятельно на дорогу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России обращается в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры…
Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её недр".
Сто двадцать лет прошло - ничего не изменилось.

Антисемит
Суворин, которого часто обвиняли в антисемитизме (23.04.1899):
"Никогда я против них ничего не писал и ни к одной народности не питал вражды. Да и зачем? Можно поддерживать русское чувство, относясь к инородцам сочувственно и мило. Всё дело в тоне, а не в сущности".

Антоновки
Рейфилд:
"Ялта смеялась над чеховскими поклонниками. Женщин, которые преследовали его на набережной, прозвали "антоновками" – апрель1899.

Коляска
Чехов (май 1899):
"Как непосредственен, как силён Гоголь и какой он художник! Одна его "Коляска" стоит двести тысяч рублей".
А вот мнение Розанова: "Никогда более страшного человека... подобия человеческого... не приходило в нашу землю... За Гоголем всё. Тоска. Недоумение. Злоба, много злобы".

Напутствие
Чехов – Горькому (27.06.1899):
"Вы будете путешествовать пешком по России? Добрый путь, скатертью дорожка".

Языкастая девица
Горький – Чехову (июль 1899):
"Извините меня - направил я к вам в Москву некую Клавдию Гросс, "падшую" девицу. Я ещё не знал, делая это, что вы по Тверскому гуляете и с оными "падшими" беседуете. Сюжет она высоко интересный, и я думаю, что, направив к вам её, - поступил не дурно. Она привезёт вам историю своей жизни, написанную ею. Она - приличная, на языках говорит и вообще девица - славная, хотя и проститутка. Думаю, что вам она более на пользу, чем мне".

С.-Петербург
Впечатления от столицы. Из письма Горького – Чехову (28.08.1899):
"Небо там страдает водянкой, люди - самомнением...
Сколько там литераторов? Я думаю тысяч 50, остальные люди - или сенаторы, или чухонцы".

Зубастик
Горький (12.10.1899):
"Сегодня вырвал себе один зуб изо рта, да из души цензура вырвала несколько десятков".

Суп, баба и опыт
Горький (19.12.1899):
"Видел однажды, как 64 литератора ели суп. О, никогда не смотрите, как литераторы едят суп. Ибо сие столь же противно, как противно было бы смотреть на старую раскрашенную бабу, коя стала б раздеваться пред Вами догола".

Глубже некуда
Горький – Чехову о Толстом (21.01.1900):
"Я всё не верил, что он атеист, хотя и чувствовал это, а теперь, когда я слышал, как он говорит о Христе, и видел его глаза, - слишком умные для верующего, - знаю, что он именно атеист и глубокий".

Женщины, икра и кислая капуста
Чехов – Горькому (03.02.1900):
"Дорогой Алексей Максимович, спасибо Вам за письмо… Здесь, в благословенной Ялте, без писем можно было бы околеть. Праздность, дурацкая зима с постоянной температурой выше ноля, совершенное отсутствие интересных женщин, свиные рыла на набережной - всё это может изгадить и износить человека в самое короткое время. Я устал, мне кажется, что зима тянется уже десять лет".
Пояснение из другого письма - от 15.02.1900:
"Мне скучно не в смысле тоски существования, а просто скучно без людей, без музыки, которую я люблю, и без женщин, которых в Ялте нет. Скучно без икры и без кислой капусты".

Ненависть
Суворин (15.02.1900):
"Подлецы англичане. Как их у нас ненавидят. Ни одну нацию так не ненавидели".

Горе
Витте на одном из заседаний комитета министров сказал (22.02.1900):
"До чего мы дожили: великие князья становятся во главе дутых предприятий".
И Суворин согласился:
"Великое это горе - великие князья. Только жиды и грюндеры уживаются с ними, потому что дают им наживаться".

Реализм
Суворин (05.03.1900):
"Яворская в "Маскараде" умирала изумительно: она стала на четвереньки, лицом к публике, и поползла, в это время груди вырвались у неё из-за корсета. Реально!"

Выгода
Граф Муравьёв сказал Витте (17.03.1900), что следовало бы все газеты взять в казну, что это было бы выгодно.
- Да мало ли что выгодно? - отвечал Витте. - Вон бордели тоже выгодны - сто процентов приносят. Не брать же их на баланс государства!
А почему нет? Публичное казённое предприятие – звучит?

Серость
Горький – Чехову (июль 1900):
"Дорогой Антон Павлович! Поедемте в Китай? Как-то раз, в Ялте, вы сказали, что поехали бы. Поедемте! Мне ужасно хочется попасть туда…
Едемте, дорогой Антон Павлович! Там - интересно, здесь серо".
Но вот попал в Москву – и забыл о Китае. Напрочь забыл. Ни разу не вспомнил
Горький – Чехову:
"Художественный театр - это так же хорошо и значительно, как Третьяковская галерея, Василий Блаженный и всё самое лучшее в Москве. Не любить его - невозможно, не работать для него - преступление - ей-богу!"

Дания
Суворин (02.08.1900):
"С Китаем нет телеграмм. Слово стоит 3 руб. Благодаря императрице Марии Фёдоровне, которая потребовала этого налога в пользу датской компании. Погибни Россия, лишь бы жива была Дания".

Сон или явь?
Горький – Чехову (октябрь 1900):
"Третьего дня, проснувшись рано утром, я увидал, что на моей постели сидит девушка в ночном костюме. Она спрашивает меня - верую ли я в бога? Я думал, это во сне и говорил с нею о боге и многом другом. Потом она встала и ушла в другие комнаты, и вдруг там раздался дикий вой…
Оказалось, что девушка - не сон. Это сошла с ума сестра нашего соседа по квартире…
Теперь у нас все испуганы и держат дверь на запоре, хотя больную уже увезли в больницу".

Расклад
Горький – Чехову (октябрь1900):
"Был в Ясной Поляне. Увез оттуда огромную кучу впечатлений, в коих и по сей день разобраться не могу. Господи! Какая сволочь окружает Льва Николаевича! Я провел там целый день с утра до вечера и всё присматривался к этим пошлым, лживым людям…
Зачем они тут? Всё равно как скорпионы и сколопендры, они выползают на солнце, но те, хотя и гадкие, сидят смирно, а эти извиваются, шумят. Гадкое впечатление.
Очень понравилась мне графиня. Раньше она мне не нравилась, но теперь я вижу в ней человека сильного, искреннего, вижу в ней - мать, верного стража интересов детей своих…
Не понравился мне Лев Львович. Глупый он и надутый".

Закон
Горький (декабрь 1900):
"Не верь ни одному писателю, если сам хочешь писать, - это закон".
В противном случае - верь.

Недоумение
Горький - Брюсову, и о ком? О Бунине.
"Не понимаю - как талант свой, красивый, как матовое серебро, он не отточит в нож и не ткнёт им куда надо?" – 05.02.1901.

Бульварный поэт
Чехов о Брюсове и подражателях (весна 1901):
"Им бы в Одессе жить. Там думают, что самое поэтическое место в мире - Николаевский бульвар".
Самое поэтическое место в Одессе - бульвар Фельдмана.

Весна
Чехов - Горькому из Ялты (18.03.1901):
"Здешняя весна как красивая татарка - любоваться ею можно, и всё можно, а вот любить нельзя".

Стиль
Горький - жене из нижегородской тюрьмы (29.04.1901):
"Во всём нужен стиль, Катя, и варенье в тюрьме столь же неуместно, как был бы неуместен розовый ангелочек на картине Васнецова. Варенье, видишь ли, мешает полноте впечатлений, нарушая их целостность".
И ещё - из тюрьмы – к вопросу о правовом государстве:
"Ужасно много законов в России! Чуть ли не больше, чем преступников".

Тот ещё – Христос
Горький – Андрееву (04.12.1901):
"Враги теперь не столько Грингмуты, Мещерские и К°, сколько Меньщиковы, Розановы, Мережковские - сволочь Христа ради. Не настоящего Христа, а того церковно-полицейского, который велел воздавать богу и царю – поровну".

Пешков
Суворин (06.02.1902):
"У Леонида Андреева, беллетриста, был обыск. Была пачка писем М. Горького. Но полицейский не обратил внимания, ибо письма подписаны его именем, Пешков"

Подозрение
Рейфилд:
"Книппер забеременела не от мужа (сам он подозревал актёра Вишневского)" – 31.03.1902.

Предвидение
Суворин записал разговор с другом своим Чеховым (04.09.1902).
"Он удивлялся, что Горького считают за границей предводителем социализма. "Не социализма, а революции", - заметил я. Популярность Горького задевает самолюбие Чехова. По его словам Горький через три года ничего не будет значить, потому что ему не о чем будет писать. Я этого не думаю".

Вошь
Суворин (31.07.1904):
"Сегодня мебельщик Миханьков говорил мне:
- Еду сюда с дачи по железной дороге. Разговор о новорождённом наследнике. Радуются. Вдруг какой-то господин очень громко говорит: "Странные какие русские. Завелась новая вошь в голове и будет кусать, а они радуются".

Азиаты
Русско-японская война. Андреев пишет Горькому (07.02.1904):
"Когда нет балета, поневоле полезешь драться, от одной скуки. Азиаты, сумевшие схватить только вершки европеизации, а до сути не дошедшие, хамо-идолы, мерзавцы, подлые макаки".
Это он о японцах, если кто не понял.

Шаляпин времён упадка
Он же и в том же письме (07.02.1904):
"А Шаляпин мне не совсем нравится - он начинает относиться к себе с благоговением. Видел я его в постели, в три часа дня - и был он очень похож на римского императора - времён упадка. Крупный, красивый, сильный - и изнеженный".

Узкоглазый Горький
Идёт русско-японская война. Горький получил в подарок браунинг и благодарный пишет письмо Пятницкому, автору подарка (13.03.1904):
"Вещь – превосходная, мне даже хочется в японскую армию поступить, имея в руках эту штучку".

Ich sterbe
Рейфилд:
"Согласно врачебному этикету, находясь у смертного одра коллеги и видя, что на спасение нет никакой надежды, врач должен поднести ему шампанского. Швёрер, проверив у Антона пульс, велел подать бутылку. Антон приподнялся на постели и громко произнес: "Ich sterbe". Выпив бокал до дна, он с улыбкой сказал: "Давно я не пил шампанского", повернулся на левый бок - как всегда он лежал рядом с Ольгой - и тихо уснул" – 02.07.1904.
А вот Горький (на то он и Горький) не верил Книпперше и уверял всех, кто любил сплетни, будто Чехов, умирая, произнёс иные слова: "Ах ты стерва!" – сказал он супруге.

Гений
Суворин в дневнике (31.07.1904):
Витте "упрекал меня, что я не печатал его статей, в которых он выставлял себя проницательным гением, а всех других смешивал с грязью... Говорил о свободе печати. Воображаю, какую он свободу даст. Будет подкупать, как подкупал он заграничную печать, которая его прославляла и называла гением".
Обычное дело – на печати печать ставить негде.

Партия
И ещё одна запись Суворина (09.08.1904):
"Лопухин нашёл у Плеве переписку князя Мещерского с его любовником Бурдуковым. Переписку читал царь. Он относится к этой партии равнодушно, называет графа Ламздорфа мадам, его любовника Савинского повышает в придворных чинах. Ламздорф хвастается тем, что он 30 лет провёл в коридорах министерства иностранных дел. Так как он педераст, и мужчины для него девки, то он 30 лет провёл как бы в бордели. Полезно и приятно".

Благодать
Море голубое, белая пена, лёгкие облака, воздух чистый-пречистый.
Корней Чуковский в своём знаменитом дневнике (не менее замечательном, чем суворинский):
"Глядишь на всю эту благодать и только теперь понимаешь, какая дрянь эта Англия" – 10.09.1904.

Дневник
Чуковский всю жизнь вёл дневник и очень дорожил записями.
Шварц свидетельствует:
"Полагаю, что дневники его – клад, да ещё и загадка. Это будет неслыханная смесь искренности и той непонятной для постороннего читателя лжи, что вызывалась мнительностью, подозрительностью и судорожным желанием укусить".
Я буду черпать горстями из этого лживого источника.

Послание
Розанов:
"Не выдавай тайны, баба! Скрой свои грёзы!!"
Это он Вейнингеру, содомиту.

Генерал от инфантерии
Суворин записывает в дневнике. Зашёл разговор о Куропаткине. "Какой он военный, - говорит Скальковский, - когда он кроме сельтерской воды ничего не пьёт" – 16.11.1904.

Подражание Чаадаеву
Розанов записал:
"Русская история ещё не начиналась".
И слава Богу. А как началась, так лучше б ничего и не было вплоть до сегодняшнего дня.

Светлый путь
Горький о Гапоне (9 января 1905 года), который спит в его квартире в Петербурге:
"Его будущее рисуется мне страшно интересным и значительным - он поворотит рабочих на настоящую дорогу".

Поздравление
Горький – жене в том же письме:
"Итак - началась русская революция, мой друг, с чем тебя искренно и серьёзно поздравляю.
Убитые - да не смущают - история перекрашивается в новые цвета только кровью".

Перевод
Чуковский (19.04.1905):
"У Тихонова есть шуточная автобиография Чехова: переведён на все языки, кроме иностранных".

Красота, величие, порядок
Горький (24.10.1905):
"Хоронили мы здесь Баумана...
Люди, видевшие похороны Достоевского, Александра III, Чайковского, - с изумлением говорят, что всё это нельзя сравнить ни по красоте и величию, ни по порядку, который охранялся боевыми дружинами".
Куда им всем – до Баумана! Ай, да Бауман! ай, да сукин сын!

Не пора ли?
Он же (02.11.1905):
"Я всё ещё не выхожу из дома. Меня "охраняет" отряд кавказской боевой дружины - 8 человек".
Драбкина-Гусева, пишет:
"Это был вооружённый отряд кавказцев - студентов Московского университета, с оружием и бомбами".
А не пора ли проверить МГУ на этот счёт?
Впрочем, эта Драбкина круче сотни кавказцев.

Язычница
Горький – жене Екатерине (10.03.1906):
"Учи Максима языку какому-нибудь, для чего найми язычницу, а сама не занимайся, дабы не раздражаться".

Америка
Нет лучшего места на белом свете, чтобы написать повесть "Мать".
Горький (11.08.1906):
"Приезжая сюда, люди обращаются в тупых и жадных животных...
Эмигрант - теперь совсем не тот человек, который сделал Америку. Это просто мусор Европы, её отброс, лентяй, трус, бессильный, маленький человечек.
Таких эмигрантов лучше топить в океане, и когда я буду сенатором здесь, я внесу этот проект на голосование".

Напутствие
Ужасная страна USA. Из письма Горького – Пятницкому (11.08.1906):
"Я продал "Мои интервью" в журналы за 5 тысяч - не надо ли Вам денег?"
И здесь же:
"Желаю Вам никогда не видеть Америки, это доброе пожелание, уверяю Вас!"

Эх!
Андреев – Горькому (14.10.1906):
"Не на кого надеяться русской революции: мало друзей у свободы, и нет у неё горячих любовников".

Почему?
Андреев написал пьесу "Жизнь человека". Критика Горького беспощадна (1906):
"В жизни твоего человека я вижу одну драму - смерть сына. Это – ничтожно".
Во как!
Придёт время и он на собственной шкуре ощутит эту ничтожность.
"Я также не могу понять, - продолжает он далее, - почему ты избрал для своего человека местом окончательной гибели - кабак. Почему не церковь?"
И не церковь, и не кабак – ничего не свято…

Рюмочка
Розанов – "дай Бог таких мирных жителей всякому государству!" - писал:
"Русская печать и общество, не стой у них поперёк горла правительство, разорвали бы на клоки Россию, и роздали бы клоки соседям даже не за деньги, а просто за "рюмочку похвалы".
Сто лет прошло - и ничего не изменилось.

Воззвание
Горький (март - апрель 1907):
"На литературу наступают различные параноики, садисты, педерасты и разного рода психо-патологические личности, вроде Каменского, Арцыбашева и К°".
Граждане России! Литература в опасности!

Ужасы
Суворин (14.06.1907):
"Среди русских женщин была и Марфа-Посадница, и Салтычиха. Наши террористки не лучше Салтычихи по своей жестокости и распущенности. О разврате рассказывают ужасы".

Переложение
Горемыкин о российской конституции (28.06.1907):
"Соната, написанная для скрипки Страдивариуса и положенная на балалайку".

Счастье
Розанов: сидеть дома, ковырять в носу и смотреть на закат солнца.

Легион
Суворин (18.07.1907):
"Экспроприаторы, убийцы и бомбоносцы - вот имена революционеров. Имя их легион...
Нет довольных людей на Руси. Все чем-нибудь обижены, всех что-то давит".

Свобода члена
Горький (июль – август 1907):
"Для них "освобождение человека" странным образом смешивается с перемещением его из одной помойной ямы в другую, а порою даже низводится к свободе члена - и только".
Это написано о Блоке – "мальчике с душою без штанов и без сердца" и "старом кокете Сологубе, влюблённом в смерть, как лакеи влюбляются в барынь своих".
Но вот произошла революция 1917 года – и Горький отзывается о Блоке с восхищением:
"Вот – это человек!", советуя одному начинающему поэту:
"Блоку – верьте, это настоящий – волею божией – поэт и человек бесстрашной искренности".
Чёрте что!

Огорчение
Чуковский (21.10.1907):
"Узнал о смерти Зиновьевой-Аннибал. Огорчился очень. Она была хорошая, верблюдообразная женщина".

Пошлость
И опять Горький, на этот раз Луначарскому (13.12.1907):
"Некто Диренталь заставил своего героя - с.-ра, разумеется, - идти убивать генерала, а - в последний момент - содрогнуться и - не убить. Это, конечно, возможно, но - как это откровенно глупо и очевидно пошло".

Велосипед
Горький (09.04.1908):
"Терпеть не могу этой машины и людей, кои пользуются ею! Это для полиции, сыщиков и коммивояжёров".
И развозчиков пиццы.

Феномен и судороги
Горький (1908):
"Русский революционер - феномен, равного которому по красоте духовной, по силе любви к миру - я не знаю".
"Феномен" - партийная кличка второй (или третьей?) жены Горького Марии Андреевой.
"Для меня революция столь же строго законное и благостное явление жизни, как судороги младенца во чреве матери".
И о Толстом:
"Не люблю его. Это неискренний человек, безмерно влюблённый в себя, он ничего не видит и не знает".

Волчара
Розанов о Салтыкове-Щедрине:
"Наелся русской крови и сытый отвалился в могилу".

Юность
Пятнадцатилетняя Цветаева – приятелю юности Юркевичу:
"Единственное ради чего стоит жить – революция. Именно возможность близкой революции удерживает меня от самоубийства" – 22.06.1908
В этой записи замечательно сказано всё – и о революции, которая повернулась к Цветаевой не тем боком, и о самоубийстве…

Ни одного романа
Глеб Успенский – Короленко (07.09.1908):
"Вы бы хоть раз изменили жене, Владимир Георгиевич, а то какой из вам романист?"
Вот и пойми, чья эта шуточка – Чехова или Успенского?

Пророки -
Горький (28.09.1908):
"Народ наш воистину проснулся, но пророки ушли по кабакам и бардакам".
Чего и вам желаю.
Русская интеллигенция "вызывает у меня презрение, насыщает меня злобой. Это какая-то неизлечимая истеричка, трусиха, лгунья. Её духовный облик совершенно неуловим для меня теперь, ибо её психическая неустойчивость – вне всяких сравнений. Грязные ручьи, а не люди".

Матушка
Блок в записной книжке (конец июня 1908):
"Утром проснулся и смотрю из окна вагона. Дождик идет, на пашнях слякоть, чахлые кусты, и по полю трусит на кляче, с ружьем за плечами, одинокий стражник. Я ослепительно почувствовал, где я: это она – несчастная моя Россия, заплеванная чиновниками, грязная, забитая, слюнявая, всемирное посмешище. Здравствуй, матушка!"

Русское спасибо
Розанов:
"У русского народа от многочисленных "спасибо" шея ломится. Щедрину и Некрасову кланяются уже 50 лет".

Даже
Чуковский (08.02.1910):
"Множественность и пустопорожняя пышность – черта Немировича-Данченко. Даже фамилия у него двойная".

Кибальчич и блядь
Альбов вспоминал, "как в день казни Кибальчича зашёл к бляди, и как она спрашивала, за что их казнили, и сочувствовала революционерам".
Вот такое было время - даже бляди испытывали к ним сочувствие.

Отрыжка
Горький о Толстом - накануне ожидаемой смерти (05.11.1910):
"Как национальный гений, он отразил в себе все дурные свойства нации, все уродства, нанесённые ей историей".
Других гениев у нас, у русских, и быть не может - по определению: нация такая. И не нация вовсе – а гениальная отрыжка человечества. А может и не гениальная, а очень даже тривиальная. Русские – навоз истории по Бабелю: это – чтобы евреям лучше рослось.
А мы-то надеялись…

Жуть
Амфитеатров – Горькому (10.11.1910):
"Чего уж вы так? Ведь, собственно говоря, он уже лет пятнадцать, как умер, а выходы его из яснополянской могилы были столь же полезны, как появления приведения…
Знаете ли, жутко делается, когда видишь, среди какой швали прошла жизнь Толстого!"

Вода, вода, кругом вода
В Мариинском театре во время премьеры оперы Мусоргского "Борис Годунов" был исполнен гимн в честь присутствующего на спектакле Николая II. Хористы опустились на колени и запели "Боже, царя храни". Шаляпин, исполнитель главной роли, последовал за ними и так же, как они, обратил свой голос к царской ложе.
Либеральная общественность пришла в негодование, и вместе с ней неистово набросился на Шаляпина его первейший друг Максим Горький. Из его письма Фёдору Ивановичу (10.07.1911):
"…как страшно становится за страну, в которой лучшие люди её лишены простого, даже скотам доступного чувства брезгливости; если б ты мог понять, как горько и позорно представить тебя, гения, - на коленях перед МЕРЗАВЦЕМ, ГНУСНЕЙШИМ ВСЕХ МЕРЗАВЦЕВ Европы" <выделено мною>.
Гению пришлось оправдываться перед Горьким:
"Все, с кем я знался раньше, в один голос затрубили кузькину мать: "Зазнался, сукин сын"… Боже мой! Какую радость испытывают они, какое счастье наполнило их, с каким наслаждением лупят они меня, случайно упавшего в воду, - веслом по башке… Ой, ой!.."

Подарок
Горький, живущий на Капри, - каторжанам Александровского централа (сентябрь – октябрь 1911):
"Мне передали ваш подарок - наручники...
Получил эту штуку и тронут до глубины души. Спасибо, товарищи, большое спасибо".
В другом письме с того же острова, но уже Андрееву:
"Я человек со стороны и живу в стороне, и я не интеллигент - избави мя, боже!"

Злой гений наш
Горький (март 1912):
"Показывать миру свои царапины, чесать их публично и обливаться гноем, брызгать в глаза людям желчью своей, как это делают многие, и отвратительней всех делал злой гений наш Фёдор Достоевский, - это гнусное занятие и вредное конечно".

Антисемит
Чуковский (15.05.1912):
"Был у Розанова. Впечатление гадкое...
Жаловался, что жиды заедают в гимназии его детей. И главное чем: симпатичностью! Дети спрашивают: - Розенблюм - еврей? - Да! - Ах, какой милый. - А Набоков? - Набоков - русский. - Сволочь! - Вот чем евреи ужасны".
Но Розанов не только и не столько антисемит, сколько философ и писатель. "Русский Ницше" - назвал его Мережковский. Представляю, как взбрыкнула русская душа, не любящая сравнения с каким бы то ни было западным идолом, в отличие от других, заискивающих душ.
К сожалению, Корнейчуков вспоминает лишь забавные случаи, связанные с Розановым - чудаком.
"Как-то в поезде он распёк П. Берлина за то, что у него фамилия совпадает с названием города.
- А то есть ещё Джек Лондон! Что за мода! Ведь я же не называю себя – Петербург... А то ещё Анатоль Франс. Ведь Франс это Франция. Хорош бы я был Василий Россия. Да я стыдился бы нос показать".
Или:
"Вспомнил анекдот о Розанове. Он пришёл к Брюсову в гости, не застал, сидит с его женою, Иоаной, и спрашивает: - А где же ваш Бальмонт? – Какой Бальмонт? - Ваш муж. - Мой муж не Бальмонт, а Брюсов. - Ах, я всегда их путаю".
С воцарением большевиков затравленный нуждою Розанов "одумался": - Я выбираю жидка, - и взмолился: - Максимушка, спаси меня от последнего отчаяния... Гибну, гибну, гибну".
Об этом Чуковский ничего не пишет...

Суворин
Розанов об умирающем издателе (август 1912):
"Если бы он сказал слово, мысль, желание - завтра это было бы услышано всею Россиею. И на слово оглянулись бы, приняли во внимание.
Но он три года не произносит уже никаких слов.
Я поцеловал эту седую, милую (мне милую) голову".

Начало
Мандельштам:
"У футуристов слово как таковое ещё ползает на четвереньках".
Это написано в 1912 году. Скоро оно (слово) выпрямится и попрёт, сметая всё на пути.

Соавтор
А в это время:
- Мария, отдайся! - ревел Маяковский.
- Фу, - сказал Чуковский, - да кто же так просит? Не по-футуристически как-то. Теперь говорят "дай".
Кстати, Олеша отождествлял жену Корнея Чуковского с той самый Марией, у которой Маяковский грубо требовал: "Дай!" (см. "Облако без штанов").

Аристократ
Горький-каприот – Шаляпину (16.02.1913):
"Ты больше аристократ, чем любой Рюрикович, - хамы и холопы должны понять это".

Свобода слова
Розанов:
"Господа, пожалуйста, потише, я пишу черносотенную статью".

Родственные души
Маяковский (1913):
"Я люблю смотреть, как умирают дети".
Карабчиевский негодует:
"Никакой человек на земле не мог бы написать ни при каких условиях, ни юродствуя, ни шутя, ни играя, - разве только это была бы игра с дьяволом".
Ну почему же? Вот Хармс, например, писал: "Травить детей - это жестоко. Но что-нибудь ведь надо с ними делать!"
А вспомнил я Маяковского и Хармса, когда вся страна стала на дыбы, узнав о трагедии в ТЦ "Зимняя вишня" в Тюмени…

Ясность
Александр Блок (09.01.1914):
"Перед Пушкиным открыта вся душа — начало и конец душевного движения. Все до ужаса ясно, как линии на руке под микроскопом".

Баиньки
Шаляпин написал Репину письмо (10.02.1914):
- Приехал бы в понедельник или вторник - может быть пораскинете по холсту красками?
- Пасхально ликуем, - ответил Репин.
"Приехал Шаляпин с собачкой и китайцем Василием. Илья Ефимыч взял огромный холст - и пишет его в лежачем виде. Смотрит на него Репин как кошка на сало... А он на Репина - как на добренького старикашку, целует его в лоб, гладит по головке, говорит ему баиньки" (Чуковский).

С когтями и мордой
Из письма рабочего, большевика, сотрудника "Искры" и "Правды" – Горькому (29.12.1914):
"Здесь теперь дешева пушнина, и я, как будет возможно, куплю для Марии Фёдоровны шкуру большого чёрного медведя с когтями и с мордой, здесь он теперь по 15 р. продаётся, а раньше - 30 и 35 р. Она сделает себе ковёр, и пусть хоть что-нибудь напоминает ей о моём глубоком уважении".
Мария Фёдоровна, разумеется, не вдовствующая императрица, а жена Горького - Феномен.

Отказник
Горький так любил евреев, что всякий раз искал оправдания этой страсти.
И вот однажды он пригласил Сергеева-Ценского принять участие в сборнике "Евреи на Руси".
Приглашённый отказался (10.02.16): "К сожалению, никаких наблюдений над жизнью евреев я не делал, и наиболее известные мне евреи Гржебин и Копельман, о которых что же можно написать?"
Действительно.

Подражание Блоку
Горький – Пешковой Е.П. (10.02.1916):
"До чего я одинок на этой несчастной земле! Иногда хочется выйти на улицу, взять первую попавшуюся проститутку со всеми её болезнями, со всей пустой душой, пойти с ней в трактир и всю ночь говорить самое хорошее, что осталось в сердце".
Странные письма пишут писатели своим жёнам, пусть даже бывшим. Очень странные…

Фон
Бабель пишет за Одессу (конец 1916):
"Поодаль от широкого моря дымят фабрики, и делает своё обычное дело Карл Маркс". Сидя на корточках.
А где Фридрих - его верный оруженосец? Неужели же он у Женни фон Вестфален?

Отличие
Дабы откосить от призыва в действующую армию Горький пристроил Маяковского в автошколу. 1 января 1917 года царь наградил его медалью "За усердие".

Венчание
Горький – Ромену Роллану (февраль – март 1917):
"Поздравляю Вас, Ромен Роллан, от всей души поздравляю – Россия перестала быть одним из оплотов европейской реакции, наш народ обвенчался со Свободой, и – я надеюсь - от этого союза он родит много талантливых людей для славы человечества!"

Долго и трудно
Александр Блок (22.04.1917):
"Всё будет хорошо, Россия будет великой.
Но как долго ждать и как трудно дождаться".

Признания
Цветаева (из записной книжки – 02.05.1917):
"Любите ближнего, как самого себя. Ну, не поздоровится же тогда моему ближнему!"
Изумительная (в переводе с французского) формула по мнению Цветаевой: "Меня тошнит рядом с ближним" (из письма Гулю) – 09.02.1923.

Лето
Цветаева (из записной книжки - 1917):
"Старуха на улице:
- Говорят, что всю землю поделят, чтобы ни у кого, значит, ничего… А я-то себе на той неделе место на Ваганьковском купила!.."

Жюльен
События семнадцатого года он проспал. Не в прямом или переносном смысле - бытийном. Есть у некоторых людей такое свойство: чуть что – на боковую. Блок, например, всегда хотел спать "когда события". "Клонит в сон. И вообще становлюсь вялым. Так во всю революцию". И поэму "12" (без стульев) он написал спросонья. То же бывало с Репиным: чуть тревога - спать. И Добужинский - грешен.
Что касается Корнейчукова, Чуковского то есть...
Вот запись от 19.06.17 года:
"Вторую ночь читаю "Красное и Чёрное"... Жена сказала о демонстрации большевиков, произведённой в Петрограде вчера. Мне это показалось менее интересным, чем измышлённые страдания Жюльена".

Счастье
Цветаева (из записной книжки – лето 1917):
"Первого сорта у меня в жизни были только стихи и дети".
Чего же боле?
Ирину позже она вынесла за скобки.

Вопрос
Атеистически выхоленный Чуковский (14.08.1917):
"Я всегда удивлялся, у какого парикмахера Христос причёсывался".

Сукины дети
Бунин вспоминает Москву, осень 17 года:
- Нет уж, простите! Наш долг был и есть – довести страну до учредительного собрания!
Дворник, сидевший у ворот и слышавший эти горячие слова горестно покачал головой:
- До чего в самом деле довели, сукины дети!

Аля
В дневнике Цветаевой записана молитва дочери Ариадны во время революции (ноябрь1917):
"Спаси, Господи, и помилуй Марину, Серёжу, Ирину, Любу, Асю, Андрюшу, офицеров и не офицеров, русских и не русских, французских и не французских, раненых и не раненых, здоровых и нездоровых, - всех знакомых и незнакомых".
И было Але в то время пять лет.
Боже мой! Что же мы, русские, натворили?

Рачья икра
Однажды у Толстого (1917 год) Эренбург прочёл стихи о казни Пугачева; там были строки: И останется от Русского царства икра рачья да на высоком колу голова Пугачья…
Бунин встал, сказал: "Простите, подобного я слушать не могу" – и ушёл…

Русские писатели-масоны по версии "мисс Серебряный век" Берберовой:
Адамович Георгий Викторович (1894-1971).
Алданов Марк Александрович (1886-1957).
Амфитеатров Александр Валентинович (1862-1938). Известный писатель и журналист, автор фельетона "Господа Обмановы" (о царской семье).
Газданов Гайто (Георгий) Иванович (1903 -1971). Писатель.
Гликберг Александр Михайлович (1880-1932). Поэт-юморист, псевдоним: Саша Черный.
Гуль Роман Борисович (1896 -1986). Литератор.
Зуров Леонид Федорович (1902-1971). Писатель, жил в доме Буниных.
Немирович-Данченко Василий Иванович (1844-1936). Писатель.
Савинков Борис Викторович (1879-1925). Эсер, террорист, писатель. Убийца вел. кн. Сергея Александровича. Любовник 3. Гиппиус и не только.
Сорокин Питирим (1889-1968). Писатель. Секретарь Керенского в 1917 году.
Цвибак Яков Моисеевич (р. 1902). (Псевдоним: Андрей Седых). Редактор Нового русского слова в Нью-Йорке.
Щёголев Павел Елисеевич (1877-1931).Историк.
Все эмигрировали из России после революции – за исключением Щёголева.

Озорство
Дневник Блока (04.01.1918):
"Разрушают (церкви, Кремль, которого Есенину не жалко) только из озорства. Я спросил, нет ли таких, которые разрушают во имя высших ценностей. Он говорит, что нет".

Между – это как?
Антокольский:
"Мне вспоминается, как где-то между 1917 и 1918 годами Цветаева на вопрос, что она любит больше всего, без колебания отвечала: "Солнце. Военную духовую музыку. Собак".

Тёпленькие
Зинаида Гиппиус даёт характеристику интеллигентам-перебежчикам – "первеньким, тёпленьким" (11.01.1918).
Александр Блок – "поэт, потерянное дитя, убеждённейший антисемит".
Андрей Белый – "тоже потерянное дитя".
Чуковский Корней – "из породы милых, но погибших созданий", никаких убеждений органически иметь не может.
Петров-Водкин - художник, дурак.
Николай Клюев и Сергей Есенин – "два поэта из народа; последний - глупый, не без дарования".
Всеволод Мейерхольд - режиссер-"новатор"… надрывается от усердия к большевикам. Этот, кажется, особенная дрянь!

Запах
Александр Блок (31.01.1918):
"Октябрьский переворот все-таки лучше февральского (немного пахнет самодержавием). Все - наркоманы, женщины - нимфоманки. Эфир. Каждый вечер - три телефонных звонка от барышень".

Среда
Бунин (04.02.1918):
“Вчера был на собрании "Среды"
Читали Эренбург, Вера Инбер… Саша Койранский сказал про них:
"Завывает Эренбург, жарко ловит Инбер клич его, - ни Москва, ни Петербург не заменят им Бердичева".

Цацеле
Луначарский. Бывший богоискатель, сломавший перья в поисках бога, соответствующего современности.
Нашёл.
Известен тем, что выступал обвинителем во время суда над эсерами и обещал Айседоре Дункан храм Христа Спасителя - для сольных выступлений.
Корнейчуков… пардон - Чуковский фиксирует впечатления (14.02.1918):
"Он лоснится от самодовольства. Услужить кому-нибудь, сделать одолжение - нет для него ничего приятнее!..
И тут же бегает его сынок Тотоша, избалованный хорошенький крикун, который - ни слова по-русски, всё по-французски, и министериабельно-простая мадам Луначарская - всё это хаотично, добродушно, наивно, как в водевиле...
Проходя в капоте через прихожую, говорит: - Анатоль, Анатоль... Вы к Анатолию? - спрашивает она у членов всевозможных депутаций.
Пришёл фотограф, пригласил его в студию. "Непременно приду, с восторгом". Фотограф шепнул мадам: "А вы ему сделайте подарок. Вы заезжайте ко мне раньше, и когда он приедет, я поднесу ему Ваш портрет... Приезжайте с ребёночком, - уй, какое цацеле".

Обличительница
Зинаида Гиппиус (16.02.1918):
"Кровь несчастного народа на вас, Бронштейны, Нахамкесы, Штейнберги и Кацы. На вас и на детях ваших".

Порознь
Иван Бунин (20.02.1918):
"Только что слышал, будто Кремль минируют, хотят взорвать при приходе немцев. Я как раз смотрел в это время на удивительно зелёное небо над Кремлём, на старое золото его древних куполов… Великие князья, терема, Спас-на Бору, Архангельский собор – до чего всё родное, кровное и только теперь как следует почувственное, понятное. Взорвать. Всё может быть. Теперь всё возможно".
А вот признание Ильи Эренбурга:
"Глядя на кремлёвские соборы, я никогда не задумывался над их красотой: они были вне моей жизни".
Первый – умер на чужбине, второй, разумеется, в России.

Животное
Бунин (02.03.1918):
"Съезд Советов. Речь Ленина. О, какое это животное!"

Герои
Зинаида Гиппиус (03.03.1918):
"Торговля рабынями на юге: "герои" навезли, убегая с кавказского фронта. Продают женщин по 30 - 25, сбили цену, много навезли, а первые шли по 100 – 75".

Кисть Репина
Зинаида Гиппиус (06.03.1918):
"На днях всем Романовым было повелено явиться к Урицкому - регистрироваться...
Урицкий - крошечный, курчавенький жидочек, самый типичный, нагляк. И вот перед ним - хвост из Романовых, высоченных дылд, покорно тянущих свои паспорта.
Картина достойная кисти Репина!"

Круговорот
Бабель (16.03.1918):
"Где есть ярмарка - там есть пан. Где есть пан - там вертятся десять евреев".

Два товарища
Блок – Маяковскому (17.03.1918):
"Не так, товарищ!
Не меньше, чем вы, ненавижу Зимний дворец и музеи…"

Атиква
28 апреля 1918 года состоялся благотворительный праздничный концерт, посвящённый 1 Мая. Открывал концерт Фёдор Иванович Шаляпин. Пел он на идиш, выучив для этого случая известную у иудеев песню "Атикву" (в наши дни - гимн государства Израиль).
- Чёрт их знает! — возмущался Федор Иванович. — Уж, кажется, и петь начал по-ихнему! Обрезание сделать, что ли?
Как это витиевато перекликается со светловским возгласом: "Мы и пить-то начали, как они!"
После очередного посещения пьяными матросами квартиры Шаляпина Мария Валентиновна закатилась в истерике: - Увидишь, в следующий раз они меня изнасилуют! Как пить дать – изнасилуют! На твоих глазах! Скопом!

Иллюстрация
Анна Ахматова утверждает:
"Не забывайте, что западничество - во всех смыслах - очень русская черта".
Зинаида Гиппиус поясняет:
"Господи! Хоть бы шведы нас взяли! Хоть бы немцы прикончили!" (запись от 12.01.1918)

Проигрыш
Зинаида Гиппиус (19.05.1919):
"Бедный Уэллс! Я убедилась в нищенстве его воображения. Оттого он с таким уважением и льнет к большевикам, что - хотя ничего не знает - чувствует: в России его перескакали".

Под окнами
Похороны Володарского. Зинаида Гиппиус (23.06.1918):
"Проснулась от дудящей за открытым окном музыки. Поняла, что это они своего мёртвого жида несут с почестями на Марсово поле. И уж, конечно, всё это - под нашими окнами!"

Благоговение
Голлербах (08.08.1918):
"Розанов вспоминал о том, что ему приходилось лечить свою мать от женской болезни с помощью спринцовки, потому что, кроме него некому было это делать. Может быть, в ту пору впервые, хотя и в неясной форме, зародился в нём интерес к гениталиям и благовейное отношение к ним".

ЦИК - Ицек
Цветаева (из записной книжки – сентябрь 1918):
"Опричники: Рузман, Берг, Каплан, Левит".
И три месяца спустя:
"Ц.И.К. Всероссийский Ицек".

Прижизненное звание
Цветаева (из записной книжки – октябрь 1918):
"Дочь, у которой убили отца - сирота. Жена, у которой убили мужа - вдова. А мать, у которой убили сына?"
Всё едино - мать. Пожизненное звание.

Класс
Знаменитые слова Уленшпигеля "Пепел Клааса стучит в моё сердце" повторяли оголтелые поколения большевиков. Вот только имя фламандца они писали неправильно - Класс. Неграмотные.

Новый голландец
Соснора:
"Сам себя Давид Бурлюк называл летучим пролетарием".

Орфографический акцент
Зинаида Гиппиус (октябрь 1918):
"Ввели слепую, искажающую дух языка орфографию. Она, между прочим, даёт произношению - еврейский акцент".

Слёзы
Зинаида Гиппиус (14.10.1918):
"В Гороховой "чрезвычайке" орудуют женщины (Стасова, Яковлева), а потому царствует особенная, - упрямая и тупая, - жестокость. Даже Луначарский с нею борется, и тщетно: только плачет (буквально: слезами)".
На ул. Гороховой в Петрограде начиналась длинная история ЧК, а кончилась она на Лубянской площади.

Вот люди!
О Мережковском (15.10.1918):
"Пришёл днём Дмитрий Сергеевич - согнутый дугою, неискреннее участие во мне - и просьба: свести его с Луначарским! Вот люди! Ругали меня на всех перекрёстках за мой якобы большевизм, а сами только и ждут, как бы к большевизму примазаться...
Я устроил ему всё, о чём он просил, потратил на это два дня. И уверен, что чуть только дело большевиков прогорит - Мережковские первые будут клеветать на меня" (Чуковский).

Соблазн
Зинаида Гиппиус (22.10.1918):
"Обеими руками держу себя, чтобы не стать юдофобкой. Столько евреев, что диктаторы, конечно, они. Это очень соблазнительно".

Ря
Крученых (1918):
"Все неприятное русский язык выражает звуком "ря": дрянь, северянин, неряха, рябой..."

Кое-где
Зинаида Гиппиус (02.12.1918):
"На улицах гробовое молчание. Не стреляют (не в кого), не сдирают шуб (все собраны). Кажется, сами большевики задеревенели. Лошадей в городе нету (съедены), автомобили, все большевицкие, поломаны и редки. Кое-где, по глухому снегу, мимо забитых магазинов с сорванными вывесками, трусят ободранные пешеходы".

Лафа
А в это время –
Чуковский (04.12.1918):
"Я сейчас нахожусь в самом удобном денежном положении: у меня есть денег на три месяца жизни вперёд".

Тишина
Зинаида Гиппиус (15.12.1918):
"Сегодня выдали, вместо хлеба, 1/2 ф<унта> овса. А у мешочников красноармейцы на вокзале всё отняли — просто для себя. На Садовой - вывеска: "Собачье мясо, 2 р. 50 к. Фунт". Перед вывеской длинный хвост. Мышь стоит 20 р. И такая тишина в городе, такая тишина - в ушах звенит от тишины!"

Красна девица
Зинаида Гиппиус (29.12.1918):
"Сегодня видела Вырубову. Русская "красна девица", волоокая и пышнотелая (чтобы Гришка её не щипал - да никогда не поверю!)"

На коленях
Она же о Зиновьеве (1919):
"Когда едет в автомобиле, - открытом, - то возвышается на коленях у двух красноармейцев. Это его личная охрана. Он без неё - никуда, он трус первой руки. Впрочем, они все трусы".

Точка зрения
По 1001 статье (порнография) должны были судить Бабеля за его пикантные сказки, но революция раскрепостила слово и сделала сказки былью.
Шкловский вспоминает (1919):
"Бабель писал мало, но упорно. Всю одну и ту же повесть о двух китайцах в публичном доме".
Потом он понял, что евреи не меньшая экзотика, чем китайцы, и написал "Одесские рассказы". Получилось живо, местами даже забавно.
И ещё раз дадим слово Шкловскому:
"Бабель увидел Россию так, как мог её увидеть француз-писатель, прикомандированный к армии Наполеона".

Желание любви:
Цветаева (из дневников):
"Я, конечно, кончу самоубийством, ибо всё моё желание любви – желание смерти" - 14.03.1919
Мысль о суициде не оставляла её.
"Я одну секунду было совершенно серьёзно – с надеждой - посматривала на крюк в столовой. – Как просто! – Я испытывала самый настоящий соблазн" - апрель 1919
"С грустью думаю о том, что неизбежно умру в петле" – 12 июня 1920
Из "Федры": "На хорошем деревце повеситься не жаль! Ввериться? Довериться? Лавр – орех – миндаль!"

Энтузиазм
Считалось, что Гржебин, основавший издательство под собственным именем, протеже Горького. Я к этому ещё вернусь, а пока (17.03.1919):
"У Гржебина поразительное великолепие. Вазы, зеркала, Левитан, Репин, старинные мастера, диваны, которым нет цены. Откуда всё это у того самого Гржебина, коего я помню сионистом без гроша за душою, а потом художничком, попавшим в тюрьму за рисунок в "Жупеле" (рисунок изображал Николая II-го с оголённой задницей)...
Вокруг него кормится целая куча народа...
Новенький детёныш Гржебина (четвёртый) мил, черноглаз...
Вообще вкус у этого толстяка – тонкий, безошибочный, а энергия – как у маньяка".
Вкуса у Гржебина не было, откуда ему было взяться? Все его издательские планы формировал Горький и полуголодные литераторы, зависимые от Горького.
"Он купил сочинения Мережковского, Розанова, Гиппиус, Ремизова, Гумилёва, Кузмина и т.д. – и не минуты не говорил со мной ни о чём ином, а только о них...
Когда видишь этот энтузиазм, то невольно желаешь человеку успеха".
Зря. Свидетельство Мережковского: "Главный агент Горького, Гржебин, скупил за гроши всю русскую литературу, из-под полы, как мошенник; одному писателю платил даже не деньгами, а мёрзлым картофелем".

Бонапартистка
Цветаева (из записной книжки – март 1919):
"Заставить изображение Спасителя портретами Наполеона (глаза как угли в золоте киота) - вот мои 16 лет. Внучка священника Владимирской губернии!"
Бывает...
И не так уж редко, как кажется…

Враг
Горький рассказал (26.03.1919):
"Я недавно был на съезде деревенской бедноты - десять тысяч морд - деревня и город должны непременно столкнуться, деревня питает животную ненависть к городу - здесь как бы две расы..."
Чуковский:
"Он пригласил меня читать лекции во Дворце Труда; я спросил его, о чём будет читать он. Он сказал: о русском мужике. - Ну и достанется же мужику! - сказал я. - Не без того, - ответил он. - Я затем и читаю, чтобы наложить ему как следует. Ничего не поделаешь. Наш враг... наш враг..."

Вовек
Бунин (20.04.1919):
"Закрою глаза и всё вижу как живого: ленты сзади матроской бескозырки, штаны с огромными раструбами, на ногах бальные туфельки от Вейса, зубы крепко сжаты, играет желваками челюстей…
Вовек теперь не забуду, в могиле буду переворачиваться!"

Лавка
Гиппиус пишет (1919):
"Квартира Горького имеет вид музея - или лавки старьёвщика, пожалуй: ведь горька участь Горького тут, мало он понимает в "предметах искусства", несмотря на всю охоту смертную...
В последнее время стал скупать и порнографические альбомы. Но и в них ничего не понимает".

Три желания
Бунин (25.04.1919):
"Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: "За сто тысяч убью кого угодно. Хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки".

Талантливы, а придётся
Адмирал Колчак в домашней обстановке, за чашкой чая, разговаривал с Всеволодом Ивановым (1919 год). Узнав, что его собеседник переписывается с Горьким, "Колчак помолчал, помешал чай ложечкой, а затем сказал задумчиво:
- И Горький, и в особенности Блок талантливы. И всё же обоих, когда возьмём Москву, придётся повесить… Очень, очень талантливы…"
В правдоподобность этой истории верится мало, хотя…

Будет? не будет?
Бунин в Одессе (25.04.1919):
"Рассказывают, что Фельдман говорил речь каким-то крестьянским "депутатам":
- Товарищи, скоро во всём свете будет власть советов!
И вдруг голос из толпы депутатов:
- Сего не буде!
Фельдман яростно:
- Это почему?
- Жидив не хвате!"

Одесса
Бунин (25.04.1919):
"Выходит из ворот бывшей Крымской гостиницы (против чрезвычайки) отряд солдат, а по мосту идут женщины, тогда весь отряд вдруг останавливается - и с хохотом мочится, оборотись к ним".
И тогда же:
"И какой ужас берёт, когда подумаешь, сколько теперь народу ходит в одежде, содранной с убитых, с трупов!"

Лад
Цветаева (из записной книжки – май 1919):
"Обожаю простонародье на ярмарках, на народных гуляниях, везде на просторе и в веселье - не созерцательно - за красные юбки баб! - нет, любовно люблю, всей великой верой в человеческое добро. Здесь у меня, действительно, чувство содружества.
Вместе идём, в лад".

Привратник
Чуковский (май 1919):
"Всюду у ворот введены дежурства. Особенно часто дежурит Блок. Он рассказывает, что вчера, когда отправился на дежурство, какой-то господин произнёс ему вслед: - И каждый вечер в час назначенный, иль это только сниться мне..."

Крайний
Чуковский (05.07.1919):
"Блок говорит: мне тоже не нравится конец "Двенадцати". Но он целый, не приклеенный. Он с поэмой одно целое. Помню, когда я кончил, я задумался: почему же Христос? И тогда же записал у себя: "к сожалению, Христос. К сожалению, именно Христос".

Стольник
Цветаева (из записной книжки – 23.07.1919):
"Я, кажется, требую, чтобы меня сейчас любили, как будут любить через сто лет…
И самое обидное, что я ведь знаю, как меня будут любить через 100 лет!"

Мал золотник
Цветаева (из записной книжки – август 1919):
"Вчера - по дороге сюда - Лидия Александровна: "А вот пьяный навстречу". Я, оживлённо: "Надо посмотреть в лорнет! Ведь это такая редкость сейчас - пьяный! На вес золота!"

Желание
Цветаева (из записной книжки – 26.09.1919):
"Каждый человек настоящий колодец, в который нельзя плевать. А как хочется!"

Коллекция
Чуковский (01.11.1919):
"Женщины - как жёванные. Будто их кто жевал - и выплюнул...
Бенкендорф рассказывает, что в церкви, когда люди станут на колени, очень любопытно рассматривать целую коллекцию дыр на подошвах. Ни одной подошвы – без дыры!"
Потому и подняли с колен. Заодно от церкви отлучили. Теперь дырявых подошв не видно.

Мама Оцуп
Чуковский (09.11.1919):
"Мне почему-то показалось, что Горький – малодаровит, внутренне тускл, он есть та шапка, которая нынче по Сеньке.
Прежней культурной среды уже нет - она погибла, и нужно столетие, чтобы создать её...
Я люблю Андреева сквозь иронию, - но это уже недоступно. Иронию понимают только тонкие люди, а не комиссары, не мама Оцуп".
Шкловский с Чуковским ни за что не согласился бы: "Ирония, - пишет он, - дешёвый способ быть умным".
Впрочем, когда-то Шкловский был комиссаром.

Быль
Цветаева (из записной книжки – 10.11.1919):
"И говорю, обращаясь к своей душе: - И какого рожна тебе, сволочь, ещё было нужно?! Здесь было всё: и красота, и безупречность каждого помысла, и аристократизм каждого движения, - и Доблесть, - и Раса, - главное – такая – любовь!
А ты гонялась за жидовскими пейсами и воспевала сомнительные руки.
И душа скромно отвечает: - "Сволочь".

Заграница нам поможет
Чуковский о Горьком - "о большевиках он всегда говорит: они! Ни разу не сказал: мы. Всегда говорит о них, как о врагах"…
Так вот, Горький возмущался (11.11.1919):
"Нужно, чёрт возьми, чтобы они либо кормили, либо - пускай отпустят за границу. Раз они так немощны, что ни жрать, ни накормить не в силах... А провизия есть. Это я знаю наверное. В Смольном куча... икры - целые бочки - в Петербурге жить можно...
Вчера у меня одна баба из Смольного была, так они всё это жрут, но есть такие, которые жрут со стыдом".
Но жрут.

Предрассудки
Цветаева (из записной книжки – ноябрь 1919):
"Сколько предрассудков уже отпало! – Евреи, высокие каблуки, чищенные ногти – чистые руки! – мытьё головы через день…"

Шуба
Чуковский (17.11.1919):
"Был Мережковский. Жалуется, хочет уехать из Питера. Шуба у него изумительная. Высокие калоши. Шапка соболья.
Говорили о Горьком. "Горький двурушник. Когда он с нами - он наш. Когда он с ними - он ихний. Таковы талантливые русские люди. Он искренен и там, и здесь".

Цивилизация
На открытии Вольной философской академии (17.11.1919) Блок прочитал доклад о цивилизации.
"Несчастные, обглоданные люди - слушают о том, что у нас было слишком много цивилизации, что мы погибли от цивилизации" (Чуковский).

Невезуха
Шкловскому в жизни не повезло – угодил в кондом и тосковал:
"Живу тускло как в презервативе".
"Как Ахматова презирала Шкловского! - пишет Чуковский - Это перешло к ней по наследству от Блока, который относился к нему с брезгливостью, как к прокажённому".
Естественная реакция здорового организма к проповедям о безопасном сексе.

Кондомист
Векслер, девочка Шкловского, возмущалась (17.11.1919):
"Какая же у писателя душа? К чему нам душа писателя? Нам нужна композиционная основа, а не душа. – Теперь все эти девочки, натасканные Шкловским, больше всего боятся, чтобы, не дай Бог, не оказалось души" (Чуковский).
Лидия Гинзбург, ещё одна девочка Шкловского, писала:
"Душа - это что-то не совсем чистое".
В "Драконе" Шварца очень много рассуждений о душах – целая классификация: "безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, ленивые души, окаянные души, дырявые души, проданные души, мёртвые души", и даже такое предположение: "Знаешь, почему бургомистр притворяется душевнобольным? Чтобы скрыть, что у него и вовсе нет души".
Шкловский и его девочки напоминают мне этого бургомистра. А написан "Дракон" после душевного 37-го года.

Общага
Дом искусств выходил фасадами на Мойку, Невский проспект и Большую Морскую улицу. Когда-то на этом месте стоял деревянный Зимний дворец. У тех, кто выбрал это место, губа была не дура. Застройка включала несколько зданий. Под ДИск отдали три помещения. Одно представляло собой квартиру кого-то из некогда многочисленных Елисеевых.
Ходасевич пишет:
"Квартира была огромная, бестолково раскинувшаяся на целых три этажа с переходами, закоулками, тупиками, отделанная с убийственной рыночной роскошью".
Чуковский свидетельствует (20.11.1919):
"Безвкусица оглушительная. Уборная m-me Елисеевой вся расписана: морские волны, кораблекрушение".
А вот воспоминания Г. Иванова:
"Баня (4 комнаты). Предбанник в помпейском вкусе, парильня – "декадентская" - вся в линиях. Спальня хозяев – единственное окно во двор – почти полная темнота, похожа на гроб". В этой комнате будет жить... Отгадайте – кто? Правильно - формалист Шкловский. По Сеньке – и форма.
Мандельштам, правда, оставил иное описание апартаментов Шкловского: "Он, как настоящий захватчик, утвердился революционным порядком в елисеевской спальне, с камином, двуспальной постелью, киотом (!) и окнами на Невский".
Живо представляю себе картину: ходят по комнатам реквизированной квартиры, смотрят большевистским взором и хают вкусы изгнанных хозяев представители петроградской культуры, цвет её, гордость…
А потом будут жить в осквернённом доме, устроив в нём примитивную общагу навроде литературного сайта…
А позже напишут ностальгические воспоминания – все, без исключения (сто пятьдесят фамилий!), а даже роман, который автор – писательница с мясной фамилией – назовёт "Сумасшедший корабль".

Презрение
Цветаева (из записной книжки – 23.11.1919):
"Меня презирают - (и в праве презирать) - все.
Служащие за то, что не служу, писатели за то, что не печатаю, прислуга за то, что не барыня, барыни за то, что в мужских сапогах.
И - все - за безденежье".

Медвежатник
Чуковский (24.11.1919):
"Вчера у Горького на Кронверкском. У него Зиновьев. У подъезда меня поразил великолепный авто, на диван которого небрежно брошена роскошная медвежья полость".

Гарем
Чуковский (29.11.1919):
"Горького посетила Наталья Грушко - и беседовала с ним наедине. Когда она ушла, Горький сказал Марии Игнатьевне <Бенкендорф>:
- Чёрт их знает! Нет ни дров, ни света, ни хлеба, - а они как ни в чём не бывало - извольте!
Оказывается, у Грушко на днях родилась девочка (или мальчик), и она пригласила Горького в крёстные...
- Ведь это моя жена - вы знаете?"
Вот так: в одном лице и крёстный, и папаша. И холод не помеха.
Всех своих любовниц Горький называл жёнами. Бенкендорф - в их числе.

Документ
Марина Цветаева записывает (06.12.1919):
"Вечером, в госпитале, разговор коммунистов за стеной:
- А я говорю Вам, что у Девы Марии был любовник. Я могу Вам это доказать документально!"

Пёрышко
Мережковский "едет вон из Петербурга - помолодел, подтянулся, горит, говорит вдохновенно: Всё, всё устроено до ниточки, мы жидов подкупили".
Прошло три дня.
"Был у меня Мережковский, лёгкий как пёрышко. - Евреи уехали, нас не дождались. А как мы уедем не в спальном вагоне. Ведь для З.Н. это смерть...
Похоже, что он очень хотел бы, если бы встретилось какое-нибудь непреодолимое препятствие, мешающее ему выехать" (Чуковский – 11.12.1919).
И всё же - уехал. Ушёл, как колобок – и от бабушки, и от дедушки. О, если б за ним уехали остальные!
Кривленье губ...

Еврей Каплун
Чуковский о Борисе Гитмановиче Каплуне (02.01.1920):
"Приятный - с деликатными манерами - тихим голосом, ленивыми жестами - молодой сановник. Склонен к полноте, к брюшку, к хорошей барской жизни. Обитает в покоях министра Сазонова" - бывшего министра, разумеется.
"У него имеется сытый породистый пёс, который ступает по коврам походкой своего хозяина. Со мной Каплун говорит милостиво, благоволительно. У его дверей сидит барышня-секретарша, типичная комиссариатская тварь, тупая, самомнительная, но под стать принципалу: с тем же тяготением к барству, high lafe’у. Ногти у неё лощёные, на столе цветы, шубка с мягким ласковым большим воротником, и говорит она так:
- Представьте, какой ужас - моя портниха...
Словом, ещё два года - и эти пролетарии сами попросят - ресторанов, кокоток, поваров, Монте-Карло, биржу и пр., и пр., и пр."
Пролетарии попросят, но эти не дадут.

Смак
Горький (08.01.1920):
"Смешно Луначарский рассказывал, как в Москве мальчики товарища съели.
Долго резали.
Наконец один догадался: его за ухом резать нужно.
Перерезали сонную артерию – и стали варить!
Очень аппетитно Луначарский рассказывал.
Со смаком".

Красные ослы
Чуковский (12.02.1920):
"Шкловский заговорил о том, что нужны школы грамоты, нужно, чтобы и мы преподавали грамоту...
Штрайх (сам малограмотный) заявил, что он – арабская лошадь и не желает возить воду.
И все признали себя арабскими лошадьми".
Философ Алэн называл избранных "красными ослами", не подозревая, насколько он близок к истине.

Насмерть
Чуковский ждёт автомобиль Каплуна (12.02.1920). Через некоторое время является мальчишка и говорит:
- Тут писатель, за которым послал Каплун? – "Тут". - Сейчас шофёр звонил по телефону, просил сообщить, что он опоздает, так как по дороге задавил женщину. – "Опять?" - спрашивает сестра Каплуна.
Через некоторое время шофёр приезжает.
- Насмерть? – "Насмерть".

Сволочи
Блок рассказывает (14.02.1920):
"Странно! Член исполнительного Комитета, любимый рабочий писатель, словом, М. Горький - высказал очень неожиданные мнения. Я говорю ему, что на Офицерской около тысячи рабочих больны сыпным тифом, а он говорит: ну и чёрт с ними. Так им и надо! Сволочи".

Общага (продолжение)
Елисеев был человек продвинутый. Чуковский делится впечатлениями о его квартире:
"Множество каких-то гимнастических приборов, напоминающих орудие пыток. Блок ходил и с недоумением спрашивал: - А это что такое?"
Кресла, по уверению Шварца, были пневматические, а не пружинные.
Замечательны авторизованные воспоминания большевиков, ставших эмигрантами.
Жора Иванов:
"Когда Дом искусств принимал имущество, в тёмном углу нашли мраморную группу, закутанную в марлю. Прислуга пояснила: господа купили, не понравилось – велели вынести. Мрамор, не понравившийся господам, - оказался первоклассным Роденом".
Вот такой, дескать, Елисеев был тёмный – не оценил мастерства знаменитого скульптора. И в голову не пришло, что не успел бедняга вывести первоклассный мрамор из страны. А уж сколько он стоил, Елисеев знал лучше Жоры Иванова: свои платил, кровные.
Диссонансом звучит свидетельство Ходасевича:
"К залу примыкала голубая гостиная, украшенная статуей работы Родэна, к которому хозяин почему-то питал пристрастие, - этих Родэнов у него было несколько" (!).
Было, да вот не стало. А ведь чувствовали деятели этой самой культуры (не могли не чувствовать), что совершают святотатство, оскверняя своим присутствие наиглавнейшую из свобод – неприкосновенность жилища, без которой государство теряет смысл.

Ориентация
Дневник Блока (1920):
"Гумилев и Горький. Оба северо-восточные".
Вот это – точно: сам выверял – по компасу.

Общага (продолжение)
Чуковский возмущается (20.03.1920):
"Просветители из-под палки! Из-за пайка!..
Против ДИска уже давно ведётся подкоп. Почему у нас аукцион? Почему централизация буржуазии? Особенно возмущался нами Пунин, комиссар изобразительных искусств. Почему мы им не подчинены? Почему мы, получая субсидии у них, делаем какое-то постороннее дело, не соответствующее коммунистическим идеям?
Горький парировал: "Вы говорите, что у нас в "Доме Искусств" буржуи, а я вам скажу, что это всё ваши же комиссары и жёны комиссаров".
Пунин сказал, что он гордится тем, что его забаллотировали в "Дом Искусств", ибо это показывает, что буржуазные отбросы ненавидят его.
Вдруг Горький встал и, стоя среди комнаты, сказал: - Вот, он говорит, что его ненавидят в "Доме Искусств". Не знаю. Но я его ненавижу, ненавижу таких людей, как он, и в их коммунизм не верю".
В общем: "растоптал Пунина, как вошь".

Ошибка
Соснора об Асееве:
"Его глобальная ошибка - он верил в народ...
Асеев писал агитки за Маяковского, а тот расписывался".
Кто из них получал гонорары?

Синонимы
Цветаева (из записной книжки – 11.04.1920):
"Для Бальмонта каждая женщина – королева.
Для Брюсова каждая женщина – проститутка"

Скупка
Чуковский (30.04.1920):
На днях Гржебин звонил Блоку: "Я купил Ахматову".
И её.

Женская логика
Цветаева (из записной книжки – 13.05.1920):
"Не всё ли равно с кем спать на земле, раз всё равно будешь спать с кем попало – под землёй. Не у всех же фамильные склепы!"

Это
Цветаева (из записной книжки – 17.05.1920):
"O Hugo! Насколько это для меня огромнее и роднее Льва Толстого!"
И признание 1934 года (Иваску):
"…неизмеримо больше Толстого люблю – Гёте…
Достоевский мне в жизни как-то не понадобился, обошлась…"

"Общага" (продолжение)
На кухне Дома Искусств подкармливались дешёвыми обедами бывшие аристократы, в частности князь Волконский.
Чуковский (28.06.1920):
"Я сказал ему в шутку на днях:
- Здравствуйте, ваше сиятельство.
Он обиженно и не шутя поправил:
- Я не сиятельство, а светлость...
И стал подробно рассказывать, почему его дед стал светлейшим. В руках у него было помойное ведро".
И далее - Чуковский:
"У нас в Доме Искусств на кухне около 15 человек прислуги - и ни одного вора, ни одной воровки! Поразительно. Я слежу за ними пристально - и восхищаюсь, как они идиллически честны. Это аристократия нашего простонародия. Если Россия в такие годы могла дать столько честных, милых, кротких людей - Россия не погибла...
Но где найти 15 честных интеллигентных людей? Я ещё не видел в эту эпоху ни одного".

Наша берёт!
Прочитал Бабель воззвание Пилсудского и сделал вывод (15.07.1920):
"Трогательно, грустно, нету железных большевистских доводов - нет посулов, и слова - порядок, идеалы, свободная жизнь. Наша берёт!"
Через несколько дней:
"Мы будем воевать бесконечно. Россия бросила вызов. Пойдём в Европу, покорять мир. Красная Армия сделалась мировым фактором".
И о себе любимом (из дневника):
... вечер, селёдка, грустный, оттого что не с кем совокупиться...
Мира ему мало. Совокупляться захотел, извращенец…

Небо в алмазах
Бабель, из дневника (22.07.1920):
"Перед глазами – жизнь еврейской семьи. И опять все трепещут, и опять унижение без конца, и ненависть к полякам, рвавшим бороды. Муж – будет ли свобода торговли, немного купить и сейчас же продать, не спекулировать. Я говорю – будет, всё идёт к лучшему – моя обычная система – в России чудесные дела – экспрессы, бесплатное питание детей, театры, интернационал. Они слушают с наслаждением и недоверием. Я думаю – будет вам небо в алмазах, всё перевернёт, всё вывернет, в который раз, и жалко".

Героини
Бабель (в дневнике - 18.08.1920):
"О женщинах в Конармии можно написать том. Эскадроны в бой, пыль, грохот, обнажённые шашки, неистовая ругань, они с задранными юбками скачут впереди, пыльные, толстогрудые, все б..., но товарищи, и б... потому, что товарищи, это самое важное, обслуживают всем, чем могут, героини".
"По горло в натурализме" - обозначил мир Бабеля один из венгерских рецензентов.

Стриптиз
О встрече с Уэллсом Чуковский пишет мало. Его дополняет Георгий Иванов (октябрь 1920):
"Вбежал Чуковский, размахивая длинными руками, красный, взволнованный: "Идёт! Идёт!" За Чуковским в сопровождении Горького <вошёл> Уэллс".
Амфитеатров, жалуясь на большевиков, предложил согражданам раздеться и показать высокому гостю своё поношенное бельё – "вот, что они с нами сделали".
Заграница нам поможет – извечный вопль псевдорусского интеллектуала. Ради этой помощи он последние штаны стянет. В наказание, пишет Г. Иванов: "Уэллс, обратившись к нему, назвал его мистером Шкловским". Какая жестокая кара за ничтожный проступок! Мог бы и помягче.
И ещё одно интересное наблюдение: Чуковский "вился вьюном, смягчая в переводе наиболее острые места". По всей видимости жалоба Амфитеатрова в переводе Корнейчукова звучала как предложение собравшимся продемонстрировать групповой стриптиз. Уэллс в ужасе отказался.

Животное
Шварц рассказывает о Шагинян:
"И вот однажды у Миши Слонимского стала вдруг жаловаться Мариэтта Сергеевна на женскую свою судьбу.
- Я не была ещё женщиной, - говорила замужняя и родившая уже дочку писательница. - Я хочу любви простого мужика. Животного.
И Миша сообщил мне, что выбрала она для этой цели Жака Израилевича…
Ответить взаимностью Мариэтте Шагинян он отказался".

Новый русский
Чуковский:
"Гигант, состоящий из животов и подбородков".
Родэ - ещё один прохвост из семьи Горького:
"У меня капиталы в City Bank, в Commercial American Trust... Я человек независимый. Мне ничего не нужно. Я иностранный поданный и завтра же мог бы уехать за границу – и жил бы себе припеваючи... Но меня влечёт творчество, грандиозный размах. Что будут делать мои учёные (он раз восемь сказал "мои учёные"). Я всё создал сам, я начал без копейки, без образования, а теперь у меня миллионы долларов, вы понимаете...
Квартира у него длинная, узкая. Есть лакей, которому он сказал:
- Можешь идти. Но в 12 часов придёшь одевать меня к заутрене.
В гостиной куличи и выпивка.
- Это для прислуги, - сказал он. И действительно, приходили какие-то люди, и он наделял их куличами".
Потом Чуковский выяснит, как Родэ стал человеком независимым.
"Родэ получал от Горького несколько десятков пустых бланков – и сам заполнял их как вздумается. Пользуясь этими бланками, он получал у нас вагоны муки, которыми нагло спекулировал".
Знакомая картина...

Форма
Начинающий поэт принёс Маяковскому плоды своего творчества. Маяковский надкусил и коротко резюмировал:
- Белогвардейские стишки.
- Да хрен бы с ними, белогвардейцами! - сказал молодой человек. - Форма - как?
- И форма под стать - с погонами, - ответил Маяковский.

Ильич и цыгане
Халатов рассказывал.
"Сколько раз Родэ ставил Горького в фальшивое положение. Было однажды так: Владимир Ильич удовлетворил все просьбы Горького по поводу разных писательских нужд. Горький был очень рад. Потом он мне сказал: приходите ко мне с Ильичом чай пить - в Машков переулок.
Пришли мы с Ильичом. Горький стоит внизу у входа, извиняется, что лифт не работает. Поднялись на 5 этаж. Сели за стол.
Вдруг открывается дверь в детскую комнату, там хор цыган, которым управляет Родэ!!
Ильич ткнул меня большим пальцем: "влипли". Горький нахмурился... Через секунду весь хор был ликвидирован".
Надеюсь, не самым распространённым в то время способом.

Милые ссорятся – люди тешатся
Чуковский (13.10.1920):
"Горький поссорился с властью и поставил Москве ряд условий. Если эти условия будут не приняты, Горький, по его словам, уйдёт от всего: от Гржебина, от "Всемирной Литературы", от Дома Искусств и проч."
Нюанс интересный: бегство от навязанного издательства, предназначенного для отмывки денег (модель сегодняшнего дня), и от опостылевшего Гржебина. Но куда от него денешься! И Горький, в конце концов, увезёт Гржебина с домочадцами и награбленным добром в собственном вагоне, разжигая любопытство досужих историков.
19.11.1920 Амфитеатров прокомментировал историческое событие:
"Слыхали, Горький уезжает за границу... Родэ устроит маленький кафешантанчик, Мария Фёдоровна будет петь, а Горький будет у них вышибалой, вроде Васьки Красного".

Счастливая
Для Цветаевой газета – "стихия людской пошлости".
Счастливая - она не знала ни телевидения, ни интернета.
А вот мнение Розанова: "Добчинского нельзя представить иначе, как журналистом... А Ноздрев писал бы у него передовицы".

Лурьё всякое
Чуковский (05.11.1920):
"Мы говорили о Лурье. Я рассказал, как милая талантливая Ольга Афанасьевна Судейкина здесь, одна, в холоде и грязи, без дров, без пайков сидела и шила свои прелестные куклы, а он там, в Москве, жил себе по-комиссарски.
- Сволочь, - говорит Маяковский. - Тоже всякое Лурьё лезет в комиссары, от этого Лурья жизни нет. Как-то мы сидели вместе, заговорили о Блоке, о цыганах, он и говорит: едем к цыганам, они нам сыграют, споют... я ведь комиссар музыкального отдела. А я говорю: "Это всё равно, что с околоточным в публичный дом".

Белый хлеб
Чуковский (05.12.1920):
"Мы пообедали вчетвером: Маяковский, Лиля, Шкловский и я.
- Кушайте наш белый хлеб! - потчевал Маяковский. - Всё равно, если вы не съедите, съест Осип Мандельштам".
Свидетельство Лидии Гинзбург:
"Маяковский нежно любил Пастернака, а о Мандельштаме говорил с презрением".

Донжуанский список
Чуковский:
"У Ахматовой крикливый, резкий голос, как будто она говорит со мною по телефону...
Я заговорил о Гумилёве, как ужасно он перевёл Кольриджа "Старого Моряка".
Она:
"А разве вы не знали? Ужасный переводчик". Это уже не раз она подхватывает дурное о Гумилёве".
Шёл комиссарский период жизни Ахматовой – Шилейко, Пунин и "всякое Лурьё".
Впрочем, Лурье вскоре сбежит, оставив Ахматову куковать на пару с Судейкиной.
"Какой у неё, однако, длинный донжуанский список. Есть о чём вспоминать по ночам", - напишет впоследствии Корней Иванович.
Памятник Екатерине некоторые считают памятником Анне Ахматовой, а вокруг, у ног угадывают её многочисленных любовников-пиитов.

Петля
Чуковский (22.12.1920):
"Читали на заседании "Всемирной Литературы" ругательства Мережковского – против Горького".
Мережковский писал из Парижу:
"Все русские писатели, художники, учёные, когда снимут верёвку с их шеи, скажут вместе со мною: будь они прокляты, благодеяния Горького!.. Горький не лучше, а хуже всех большевиков, хуже Ленина и Троцкого. Те убивают тела, а этот убивает и расстреливает души…
Большевики – марсиане из "Войны миров".
И заключение от Чуковского:
"Блок (шёпотом мне): - А ведь Мережковский прав".

Увеселительное заведение
Новый год Чуковский встречал в крематории. Нет, не в силу печальных обстоятельств, а из любопытства. И было это 2 января 1921 года. Организовал упоительную поездку Борис Каплун - тот самый, что обитал в бывших апартаментах царского министра Сазонова.
- А не прошвырнуться ли нам в крематорий? - предложил Каплун.
"Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять трупов.
- Едем! - крикнул Каплун. Поехал один я да Спесивцева, остальные отказались".
Небольшое уточнение. "Черноволосая и тощая Спесивцева, балерина, - нынешняя жена Каплуна". А ещё была Лида, тринадцатилетняя дочь Чуковского. Зачем он взял девочку с собой, сказать трудно. Может быть тогда не было других увеселительных учреждений?
"Через 20 минут мы были в бывших банях. Здание недостроенное, но претензии видны колоссальные. Каплун ехал туда, как в театр, и с аппетитом стал водить нас по исковерканным залам...
Лиде холодно - на лице покорность и скука...
Мы смеёмся, никакого пиетета. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах. Я пошёл со Спесивцевой в мертвецкую. Лежат безымянные трупы. Кому какое дело как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы скорее - вот и всё. Но падаль как назло не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские - всё в разладе".
Как быстро всё стало советским, даже трупы.
"Наконец, молодой строитель печи крикнул:
- Накладывай!..
Мы по очереди заглядывали в щёлочку и с аппетитом говорили друг другу: "раскололся череп", "загорелись лёгкие", вежливо уступая дамам первое место".
М-да...

Загаженная площадь
Такую же поездку и тоже с Каплуном описал Анненков в своих заказных воспоминаниях, фальшивых и бесстыдных до одури первых лет большевизма.
Каплун у Анненкова - председатель Петросовета, племянник Моисея Урицкого. Спесивцева - просто знакомая, которую он поимел, а потом осчастливил, выправив документы на выезд за границу.
"Каплун сделал много страшных вещей (каких именно?), но много и очень добрых (опять-таки - назови)... Бориса Гитмановича Каплуна мы не забудем".
Посещение крематория Анненков относит к 19 году - дню "первого пробного сожжения". Как видим, и через два года он не был достроен. Принимали участие в увеселении, кроме Анненкова, Гумилёв и какая-то неназванная девушка (уж не Спесивцева ли?). А в остальном - все те же подробности, вот только трупы лежали "плечом к плечу бесконечно тесными рядами".
Жги - не хочу.
А кабинет Каплуна располагался в здании Генерального штаба на площади Зимнего дворца, загаженной именем Урицкого.

К.К.К.
Из выступления Горького (04.01.1921):
"Что такое была русская литература до сих пор? Белое пятно у негра на щеке, а негр и не знал, хорошо это, или это болезнь".

Гернгрос
Разговор Чуковского с вдовой Петра Осиповича Морозова (09.01.1921).
"После Петра Осиповича осталась огромная библиотека. Комиссариат хотел разорить эту библиотеку, часть отдать в Институт живого слова - Гернгросу.
- А Гернгрос жулик! - восклицает она. - И я ему ни одной книжки не отдам. Моё желание отдать всю библиотеку Второму педагогическому институту. В этом институте покойный Пётр Осипович читал, там его любили...
- Но ведь Гернгрос вам заплатит!
- Не хочу я книгами моего мужа торговать. Я продам его шубу, брюки продам, но книг я продавать не желаю. Лучше с голоду помру...
И действительно помирает с голоду.
А всё равно: - "только через мой труп унесут хоть одну книгу к Гернгросу".

Мат
Пушкинский день в Доме литераторов (13.02.1921).
Блок. "Он в белой фуфайке и пиджаке. Сидел за столом неподвижно. Пошёл к кафедре, развернул бумагу и матовым голосом стал читать о том, что Бенкендорф не душил вдохновения поэта, как душат его теперешние чиновники, что Пушкин мог творить, а нам (поэтам) теперь смерть.
Сказано это было так прикровенно, что некоторые не поняли" (Чуковский).

Открытие
Чуковский (18.02.1921):
"Я на четвёртом десятке открыл деревню, впервые увидал русского мужика. И вижу, что в основе это очень правильный жизнеспособный несокрушимый человек, которому никакие революции не страшны. Главная его сила - доброта. Я никогда не видел столько по-настоящему добрых людей, как в эти три дня...
А какой язык, какие слова...
Жаловались на комиссара, который отобрал коров: ведь коровы не грибы, от дождя не растут...
Сегодня видел деревенскую свадьбу. Сани шикарные, лошади сытые. Мужики и бабы а санях на подушках. Посаженный отец вёл невесту и жениха, как детей, по улице. Ленты, бусы, бубенцы - крепкое предание, крепкий быт. Русь крепка и прочна: бабы рожают, попы остаются попами, князья князями - всё по-старому на глубине. Сломался только городской быт, да и то возникнет в пять минут. Никогда ещё Россия, как нация, не была так несокрушима".
Если бы, если бы...
Через три недели:
"Больше всего поразило меня в деревне то, что мужик, угощая меня, нищего, всё же назвал меня кормилец. "Покушай, кормилец"...

Последний из могикан
Чуковский:
"Во "Всемирной Литературе" на столе у Тихонова были пачки конвертов. Я взял два конверта – и положил в карман. Конверты казённые, а лавок тогда не было. Блок застыдился, улыбнулся. Я ему: "Берите и вы". Он оглянулся - и больше из деликатности по отношению ко мне - взял два конверта и конфузясь положил в карман".

Старинная девушка
Любовь Дмитриевна Блок о себе и о муже:
"Я северянка, а темперамент северянки - замороженное шампанское..."
Блок – "фат с рыбьим темпераментом и глазами".
"Я не была ни спортсменкой, ни деловой женщиной; я была нежной, холёной старинной девушкой".
"Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет это - платная любовь, и неизбежные результаты - болезнь. Слава Богу, что ещё все эти случаи в молодости - болезнь не роковая".
"Я ничего так не ненавижу на свете, как материнство. Саша успокоил все мои страхи: детей у него никогда не будет".
"Александр Александрович очень любил и ценил свою наружность, она была далеко не последняя его "радость жизни". На ночь мазал губы помадой или лицо борным вазелином".
"Судьба умеет, когда она милостива, подсунуть тебе напоследок жуликоватого красавчика или не то педераста, не то эфиромана, что благословишь тот день, когда стряхнешь дурман унизительной влюбленности и уж на всю жизнь почувствуешь себя вылеченной".
"Мужество покидало меня только за чисткой селёдок. Помню, в таких же слезах застала я Олечку Глебову-Судейкину за мытьём кухни".
"Несомненно, вся семья Блока и он были не вполне нормальны - я это поняла слишком поздно, только после смерти их всех...
Письма Александры Андреевны - настоящая патология...
И со стороны Блоков, и со стороны Бекетовых, и со стороны Карелиных, - везде клиническое сумасшествие…
Мое коренное здоровье было ему желанной пристанью отдохновения. Во мне нет никакого намека патологии. Если я порой бывала истерична - причиной тому то же, что и при всякой истеричности женщины: с самого начала крайне ненормально сложившаяся половая жизнь".

Реклама
Чуковский (07.03.1921):
"Заговорили об аресте Амфитеатрова. <Горький>:
- Боюсь, что помочь будет трудно, хотя какая же за ним вина?.. одна болтовня.
То же думаю и я. Амфимтеатрову нужна только реклама, потом он будет в каждом фельетоне писать об ужасах Чрезвычайки и изображать себя политическим мучеником".

Метод Гржебина
Чуковский (09.03.1921):
"Был у Гржебина. Он лежит зелёный – мертвец: его доконали большевики".
Даже его!
"Он три года уложил работы, чтобы дать для России хорошие книги... Съездил за границу, напечатал десятки книг - в переплётах, с картинками, и - теперь всё провалилось... Всё дело в том, что во главе <Государственного> издательства стоит красноглазый вор Вейс, который служил когда-то в "Шиповнике". Теперь от него зависит судьба этого большого и даровитого человека".
Семье Горького противостояли Зиновьевцы. Состав группы: жена Зиновьева Злата Лилина (Бернштейн), её родной брат Илья Ионов (Бернштейн), шурин Зиновьева Самуил Закс, Ольга Давыдовна Каменева (Бронштейн) - жена Льва Каменева, друга Зиновьева. Так что красноглазый вор Вейс был всего лишь хорошо оплаченным приложением.
Кланы делили добро - издательский рынок и бесхозные культурные ценности. Способы грабежа в двадцатых и девяностых годах ничем не отличались: тогда присваивали, национализируя, ныне - приватизируя. Методы вражды черпали из бездонного большевистского арсенала. В письме Ленину Горький писал: "Из дела Гржебина постепенно создаётся дело Бейлиса - маленькое, но всё-таки достаточно гнусное. Это особенно возмущает меня".
Глупость несусветная! Гржебина, еврея, травили те же самые евреи, спрятавшиеся за русскими фамилиями, - радетели! Причём здесь Бейлис?!
Метод Гржебина – стар, как мир, и вечно юн, - смотрите новости...

Чушь
В 1921 году в доме Горького появился знаменитый английский писатель Герберт Уэллс. Он хотел посмотреть на Россию во мгле, а увидел Закревскую-Будберг.
Пишут: "Ревность к Горькому доводила Уэллса до безумия. Он не верил уверениям Муры, что в её жизни было только шесть мужчин (Берберову он, разумеется, не читал), а с Горьким её связывала большая, но внеполовая дружба".
Внеполовым бывает зачатие, но дружба – чушь какая-то!

Исайка
Блок рассказывал о Шаляпине (01.05.1921):
"Шаляпин очень груб с артистами - кричит им неприличные слова. Если те обижаются, Исайка им говорит: - Дай вам Бог столько долларов получить за границей, сколько раз Федор Иванович говорил это слово мне", посылая каждый раз на фуй.

Камёнок
Блок и Корнейчуков (пардон, Чуковский) приехали в Москву. Стоят на вокзале.
"Вдруг идёт к нам в шёлковом пребезобразном шарфе беременная и экзальтированная г-жа Коган:
- У меня машина. Едем.
Машина - чудо, бывшая Николая Второго, колёса двойные, ревёт как белуга. Добыли у Каменева. Сын Каменева с глуповатым и наглым лицом беспросветно испорченного хамёнка" – 02.05.1921.

Фальшь
Чуковский (06.05.1921):
"Был я на "Мистерии-Буфф". Впечатление жалкое. Нет настоящей вульгарности…
Чего только не накрутил Мейерхольд: играют и вверху, и внизу, и циркачи, и ад в зрительном зале – но всё мелко, дробно и дрябло…
Ужасно гнусно изображение Льва Толстого в забавном виде".
Дорвался.

Ч.т.д.
Чуковский (08.05.1921):
"Блока очень приглашали в "Дом печати". Он пришёл туда и прочитал несколько стихотворений. Тогда вышел какой-то чёрный тов. Струве и сказал:
- Товарищи! Я вас спрашиваю, где здесь динамика? Где здесь ритмы? Всё это мертвечина, и сам тов. Блок – мертвец.
- Верно, верно! – сказал мне Блок, сидевший за занавеской. – Я действительно мертвец.
Потом вышел П.С. Коган и очень пошло, ссылаясь на Маркса, доказывал, что Блок не мертвец".

Новая школа
Чуковский (22.05.1921):
Эйхенбауму "поручили редактировать "Братьев Карамазовых". Он засел минут на десять, написал пять-шесть примечаний: "Шиллер – германский поэт", "Белинский – критик 30-х и 40-х гг." - и больше ничего! Получил огромную полистную плату и поставил сейчас же после Достоевского свою фамилию: "Под редакцией Б.М. Эйхенбаума".
Шкловский объяснил это тем, что Эйхенбаум – другой литературной школы, других убеждений. Но какие же литературные убеждения могут превратить корректуру в редактуру и двухчасовую работу оценить как двухлетнюю! Если это не хулиганство, то беспросветная тупость".

Месть
Кузьмин (август 1921):
"Блока терзали такие боли, что крики его слышали на берегу Черной речки...
Ему требовалось санаторное лечение, и такой санаторий находился неподалеку, в Финляндии".
Так в чём же дело? Неужели трудно было отправить певца революции за границу?
Ан нет: "Власть не могла простить ему "жидов" в дневнике".

Грусть
Чуковский (11.08.1921):
"Только что вошёл Добужинский и сказал, что Блок скончался.
Грустно до самоубийства...
Еду...
Каждый дом, кривой, серый, говорил: "А Блока нету. И не надо Блока. Мне и без Блока отлично. Я и знать не хочу, что за Блок".
И чувствовалось, что все эти сволочные дома и в самом деле сожрали его...
Самое страшное было то, что с Блоком кончилась литература русская".
Всё русское кончилось в феврале семнадцатого. Суициды русских поэтов вплоть до смерти в Елабуге лишь подтверждают эту истину.
Голлербах об Александре Блоке:
"Люди, наблюдавшие поэта в последние месяцы его жизни, утверждают: Блок умер оттого, что хотел умереть. Возможность уехать за границу <для лечения> уже не прельщала его".
И ещё:
"На могиле Блока не было произнесено ни одного слова…"
"Он так был нужен Ленинграду во все иные времена, что даже в термине "блокада" его фамилия слышна" (Майя Борисова).

Лиса
"В литературном особняке читался "Пугачёв". Во время читки вошёл Маяковский с Лилей под руку и с пушистой лисой на плече (потом он кормил её пирожными, держа за золочёную цепочку - у стола). Обычно появление таких имён, как Маяковский и Брюсов, в литературных собраниях вызывало лёгкий шум, шелест всего зала - теперь даже не обернулись…
Он кончил. Потом разнеслась весть о смерти Блока (Брюсов только что получил телеграмму). Все были потрясены, но разговоры о "Пугачёве" не прекратились, их даже не заглушила смерть Блока. "Пугачёв" ещё не был напечатан, все были убеждены, что это лучшая вещь Есенина, большое литературное событие" (Виктор Мануйлов).

Большой-пребольшой театр
Большой театр хором запевал "Интернационал", и под это пение по сцене носилась полуголая Айседора. Было это 7 ноября 1921 г.
Никто не выпил за русскую революцию больше, чем Айседора Дункан.
Дунькой-коммунисткой называл её Анненков.

Первая любовь
Реплика С. Есенина в мемуарах Тарасова-Родионова:
"Только двух женщин и любил, второю была Дункан".
Первая – Мариенгоф.

Оскорбление
У поэта Надсона была невеста и звали её Ватсон – так же, как друга и напарника Шерлока Холмса.
И вот однажды…
Чуковский записывает в дневнике (01.01.1922):
"Ватсон сказала мне: - Ну что, не помогли вам ваши товарищи спасти Гумилёва?
- Какие товарищи?
- Большевики.
- Сволочь! - закричал я на 70-летнюю старуху, и все слышавшие поддержали меня и нашли, что на её оскорбление я мог ответить только так".
Горький пишет в одном из писем:
"Приходила ко мне питерская литераторша Ватсон и спрашивала: правда ли, что я продал русскую литературу немцам? Я сказал – правда".

Парижане
Мандельштам побывал в Тбилиси и написал "кое-что о грузинском искусстве" (1922):
"Сейчас в Грузии стоном стоит клич: "Прочь от Востока – на Запад! Мы не азиаты, мы европейцы, парижане!"
И далее о грузинских поэтах:
"Мимо них прошло всё огромное цветение русской поэзии за последнее двадцатилетие. Для нас они Пенза или Тамбов…"
Золотые слова!

Трава
Чуковский (01.01.1922):
"Вышел Федин и прочитал о том, что критики напрасно хмурятся, что у русской литературы есть не только прошлое, но и будущее.
Это задело меня, потому что я всё время думал почему-то о Блоке, Гумилёве и др. Я вышел и сказал о том, что да, у литературы есть будущее, ибо русский народ неиссякаемо даровит, и уже растёт зелёная трава, но это трава на могилах.
И мы почтили вставанием умерших".

Обида
Некто Моргенштерн, специалист на все руки, читал по почерку. О Замятине он сказал (01.01.1922):
- Это подражатель. Ничего своего. Натура нетворческая.
Чуковский:
"Изумительно было видеть, что Замятин обиделся…
Он умело и осторожно будирует против властей - в меру, лишь бы понравиться эмигрантам, но по-английски не говорит, и вообще знает поразительно мало из английской литературы и жизни".

Погоня
Мандельштам (1922):
"Батум - город без национальности - в погоне за наживой люди потеряли её".
О, как он ошибался!

Урожай
Ахматова феноменально популярна. "Бедная женщина, раздавленная славой" – пишет о ней Чуковский (13.02.1922).
"Если просидишь час в книжном магазине – непременно раза два или три увидишь покупателей, которые входят и спрашивают: - Есть Блок? – Нет. – И "Двенадцати" нет? – И "Двенадцати" нет... - Ну так дайте Анну Ахматову".
- Дурак! – ругала она Голлербаха. – Как он смеет называть меня – Горенко? Ахматова – я, Ахматова!
В кухне у неё, на плите сидит кухарка Судейкиной и "штопает для Ахматовой чёрный чулок белыми нитками".
В Берлине вышла "Новая Русская Книга".
Ахматова: "Там обо мне - и вообще обо всех – самые горячие отзывы. Я – гений, Ремизов – гений, Андрей Белый – гений".
Свидетельство Бунина:
"В русской литературе теперь только гении. Удивительный урожай". А выпить не с кем.
Ахматова – молода, гениальна – и...
Гессен ругает в "Руле" Тана, Андрианова, Муйжеля за то, что они согласились печататься в советской прессе, "а впрочем, - добавляет он, - как же было не согласиться, если тех, кто отказывается, расстреливали".
- И как они могут жить в этой лжи? – ужасается Ахматова.
Гумилев уже расстреляли...

Иерархия
Чуковский вспомнил (15.03.1922), как Гумилёв почтительно здоровался с Немировичем-Данченко и даже ходил к нему в гости по праздникам.
Он спросил его, почему. Гумилёв ответил:
- Видите ли, я - офицер, люблю субординацию. Я в литературе - капитан, он – полковник.
- Вот почему вы так учтивы в разговоре с Горьким.
- Ещё бы, ведь Горький - генерал!

Увы!
Чуковский (27.03.1922):
"Культурные люди в Европе умеют быть пустыми местами - на что мы, русские, совсем неспособны".

Ножичек
Шварц о Чуковском (1922):
"Сначала похвала, а потом удар ножичка в спину".
И ещё о Чуковском:
"Чуковский не любил Маршака, как и всех прочих, не больше, чем родного сына. Может быть, более откровенно".

Оршер
Краса и гордость красной журналистики - Иосиф Львович Оршер (псевдоним - О.Л.Д’Ор или Ольдор).
С Оршером связана интересная история. Обвинённый в садизме и разврате, он, естественно, "пошёл за помощью к сестре Ленина Марье Ильиничне. Рассказал ей, конфузясь:
- Про меня вот говорят, будто я ходил в дом свиданий".
Та пришла в ужас:
- Тов. Оршер, мы вам доверяли, а вы ходили на свидания с эсерами и меньшевиками! Стыдитесь!
Перепутала. Не зря её братец и тех и других называл проститутками.
Оршера оправдали. Решили, что он тоже перепутал, и потому обращался с эсерками и меньшевичками как с врагами народа.

Эротический этюд
Чуковский (08.04.1922):
"Изумительные английские писатели не умеют кончать. Лучшие из них – к концу сбиваются на позорную пошлость. Начинают они превосходно – энергично, свежо, мускулисто, а конец у них тривиальный. Кто мог ожидать, что даже Томас Харди окажется таким пошляком!..
Я хотел бы написать статью "Концы у Диккенса" - и укатать биологическую, социологическую и эстетическую их ценность!"
Не написал…
Не оправдал надежды…

Слава
Есенин говорил Асееву:
"На фунт лирики - пуд навозу. А без славы тебя не услышат – ты хоть пополам разорвись! Так и проживешь Пастернаком".
Судя по всему, Борис Леонидович внял его совету.
А вот мнение Цветаевой о Есенине. Из письма Пастернаку (14.07.1925): "…как легко быть Есениным".

Лоботомия
Чуковский (29.04.1922):
"Видел вчера Сологуба.
- Почему вы не приходите ко мне?
- Голова болит - вот это место.
- Вам нужна трепанация, - с удовольствием сказал Сологуб. - Трепанацию, трепанацию, непременно трепанацию черепа".
И устроил бы - дай волю. Всем - без исключения. Трепанатор…

Убивец
Говорит Соллогуб (29.04.1922):
"Знаете, какое – гнуснейшее стихотворение Пушкина? Самое мерзкое, фальшивое, надутое, мёртвое...
- Какое?
- "Для берегов Отчизны дальной". Оно теперь мне так омерзительно, что я пойду домой и вырву его из книги.
- А прежде вы его любили?
- Любил! Прежде любил. Глуп был. Но теперь Жирмунский разобрал его по косточкам, и я вижу, что оно дрянь. Убил его окончательно".
Убивец два года носится с этим стихотворением.
"Разбирает добросовестно, учёно, всесторонне" (Чуковский).

Интимный пассаж
Миша Слонимский (26.05.1922).
"Мы, - говорил он, – советские писатели, - и в этом наша величайшая удача. Всякие дрязги, цензурные гнёты и прочее – всё это случайно, временно, и не это типично для советской власти. Мы ещё доживем до полнейшей свободы, о которой и не мечтают писатели буржуазной культуры".
И так далее – по тексту.
И ведь почти дожил, чуть-чуть не доспел!
"Мы должны быть достойны своей страны и эпохи".
Чуковский отмечает, что говорил он "задушевно и очень интимно".

Бессмертие
"Лирические темы - раки, а не ячейки" - сетовал Маяковский. А, интересно, если совместить, выжили бы ячейки? Навряд ли - раки бессмертны.

Общага (окончание)
Чуковский написал Алексею Толстому письмо, в котором оплакал тщету трудов своих праведных: устроил, дескать, студию, библиотеку, общежитие на 56 человек, и теперь сам не рад - создал клоаку. Все сплетничают, ненавидят друг друга, интригуют, бездельничают, - эмигранты, честное слово, эмигранты!
Корнея Ивановича можно понять: любое людское скопище – мука, а уж литературное – нечто невообразимое, и он предлагает Толстому скрытую рокировку: дескать, вы, действующий эмигрант, пожалуйте сюда, а этих, форменных, отправим туда.
Толстой взял да и тиснул это письмо в эмигрантской газете "Накануне" - национализировал, так сказать, из частного сделал общедоступным.
Поднялся шум. Кричали все, кому ни лень.
А больше всех неистовствовала Цветаева, кому-то жала руку, кому-то – нет. Писала о круговой поруке ремесла – страшная вещь! Она ещё покажет себя, эта порука, и в Союзе писателей, и обиходе.
Опомнившись, дописала – круговая порука человечности. Когда она приедет умирать в Россию, ей в этой поруке откажут...

Участь
По словам Шкловского у Зощенко была "манера человека, который хочет очень вежливо кончить большой скандал...
Любил женщин, к которым относился по-офицерски...
Женщины были средние" - опять-таки под стать военному.
"Он выдавал их замуж, пировал на свадьбах, одаривал приданным и оставался другом семьи, если муж не был человеком особенно глупым".
По собственному признанию Зощенко сохранил невинность после трёх революций. И всё-таки: "по общему размаху мне ближе всего большевизм. И большевичить с ним я согласен".
Что ж он сам выбрал свою участь.
"Из современных писателей могу читать только Луначарского и себя". Август 1922 года.

Наполовину
Мандельштам (октябрь 1922):
"Совершенно напрасно Маяковский обедняет самого себя. Ему грозит опасность стать поэтессой, что уже наполовину совершилось".
Ещё немного и он опустится до уровня Цветаевой: "Безвкусица и историческая фальшь стихов Марины Цветаевой о России – лженародных и лжемосковских – неизмеримо ниже стихов Адалис, чей голос подчас достигает мужской силы и правды".

Жанровая зарисовка
Чуковский (27.11.1922):
"Я замечал одно у всех выражение – счастья. Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины; женщины с сладострастными, пьяными лицами прилипают грудями к оконным стеклам на Кузнецком, где шелка и бриллианты. Красивого женского мяса – целые вагоны на каждом шагу, - любовь к вещам и удовольствиям страшная...
Во всём этом есть одно превосходное качество: сила. Женщины дородны, у мужчин затылки дубовые. Вообще очень много дубовых людей, отличный материал для истории. Смотришь на этот дуб и совершенно спокоен за будущее: хорошо".

Любовная история
Шварц о Тынянове:
"Был здоров и счастливо влюблён в молодую женщину. С ней мимоходом, не придавая этому значения, разлучил его грубый парень Шкловский. И она горевала об этом до самой смерти, а вечный мальчик Тынянов попросту был убит".

Second hand
В страну понаехали многочисленные благодетели со шмотьём из вторых рук и алчным взглядом вовнутрь.
Чуковский (20.12.1922):
"Добежал до мистера Гантта, американского доктора, и подал ему прошение о той несчастной Каминской <артистке Камерного театра>, о которой говорила Ахматова. Каминская беременна, от кого неизвестно" – ужас! ужас! И самое главное, добавляет проситель, - простужена! Представляете?
Американец согласен помочь, но спрашивает: а ребёнок-то - чей?
"Я сказал отца нет. Он нахмурился. Очевидно, ему трудно помочь необвенчанной роженице".
Американцы в то время называли нас: "Natives" – туземцы.

Муз
Надпись на книге "Царь-Девица" (22.12.1922):
"Борису Пастернаку – одному из моих муз. Марина Цветаева".

Итог - Новый 1923 год
Чуковский:
"И не одного друга! Даже просто ни одного доброжелателя! Всюду когти, зубы, языки, рога! И всё же я почему-то люблю 1922 год".

Желание
Цветаева – Пастернаку (10.02.1923):
"… я хочу, чтобы вас не схоронили, а сожгли".
А ведь не исполнили её настоятельную просьбу. Ослушались.
Тело своё она тоже завещала сжечь…

Грусть
Чуковский (15.02.1923):
"У меня большая грусть: я чувствую, как со всех сторон меня сжал сплошной нэп…"
И ещё кое-что о нэпе:
"И что за охота у нынешнего актёра играть каждую пьесу не в том стиле, в каком она написано, а непременно навыворот".

Миква
Мандельштам утверждал (1923):
"Русского человека тянет на базар, чтобы вываляться в народе".
Русского - на базар, еврея - в микву: кошер! кошер!
Чего не сделаешь, чтобы погрузиться в народ.

Реклама
Чуковский (27.02.1923):
"Я сказал Маяковскому, что Анненков хочет написать его портрет. Маяковский согласился позировать. Но тут вмешалась Лиля Брик. "Как тебе не стыдно, Володя. Конструктивист - и вдруг позирует художнику. Если ты хочешь иметь свой портрет, поди к фотографу Вассерману - он тебе хоть двадцать дюжин бесплатно сделает".
Во реклама – Вассерману!
Мне трудно проникнуться добрыми чувствами к Гончаровой-Пушкиной, но я вспоминанию Лилю Брик, и Натали мне кажется ангелом.
Бедный Вовик!

Дневниковая проза
Цветаева написала книгу. Выехав заграницу, надеется её издать. Поясняет Гулю (06.03.1923):
"В книге у меня… офицеры-евреи, русские красноармейцы, крестьяне, грабежи, вагон, разговоры. Евреи встают гнусные. Такими и были".
Не издала.

Заблуждение
Цветаева – Гулю (28.03.1923):
"…я не люблю земной жизни, никогда её не любила, в особенности – людей. Я люблю небо и ангелов: там и с ними я бы умела".

Хулио
Чуковский (01.04.1923):
"Купил себе в подарок Илью Эренбурга "Хулио Хуренито" - и прочитал сегодня страниц 80. Не плохо, но и не очень хорошо: французский скептицизм сквозь еврейскую иронию с русским нигилизмом в придачу".
Хулио - одним словом, Хуренито - вторым.

Аня и Олечка
Чуковский (30.04.1923):
"Был вчера у Ахматовой Анны. Кутается в мех на кушетке. С нею Оленька Судейкина. Без денег, без мужей – их очень жалко…
Нужно будет о Судейкиной похлопотать перед американцами". Прикрепить к секонд-хенду.
Ну и что – что из вторых рук? Зато американское…

Мученик
Чуковский (24.04.1923):
"Гулял с Анной Ахматовой по Невскому, она провожала меня в Госиздат и рассказывала, что в эту субботу снова состоялись проводы Замятина. Меня это изумило: человек уезжает уже около года, и каждую субботу ему устраивают проводы. Да и никто его не высылает - оббил все пороги, накланялся всем коммунистам – вот теперь разыгрывает из себя политического мученика".
Через сорок лет они оба – и Чуковский, и Ахматова - будут ходить, и оббивать пороги за политических изгоев. Почему – не тогда? А вот – почему:
"Глядя на "Дома для детей", на "Санатории для рабочих", я становлюсь восторженным сторонником Советской власти. Власть, которая раньше всего заботится о счастье детей и рабочих достойна величайших похвал".

Добьёмся мы освобожденья
Цветаева – Гулю (27.05.1923):
"Какая тяжесть – Ветхий Завет! И какое освобождение – Новый!"

Бессмыслица
Цветаева – Бахраху (06.09.1923):
"…люблю Мандельштама с его путанной, слабой, хаотической мыслью, порой бессмыслицей… и неизменной МАГИЕЙ каждой строки. Дело не в "классицизме"… в ЧАРАХ… найдите слова, которые меня чаруют, я только чарам верю, на остальное у меня ланцет: мысль".
И там же:
"Я ободранный человек, а вы все в броне".

Скопец
Чуковский (07.10.1923):
"Роман Замятина "Мы" мне ненавистен. В одной строке Достоевского больше ума и гнева, чем во всём романе Замятина. Надо быть скопцом, чтобы не видеть, какие корни в нынешнем социализме".

Шевченко
Чуковский (24.10.1923):
"Мне стало страшно жаль беспомощного, милого Фёдора Кузьмича <Сологуба>. Написал человек целый шкаф книг, известен и в Америке, и в Германии, а вынужден переводить из-за куска хлеба Шевченку".

Похвала
Чуковский (28.10.1923):
"Никитин в рассказе "Баржа" изобразил, как красные мучили белых. Нечего было и думать, чтобы цензура пропустила. Тогда он переделал рассказ: изобразил, как белые мучили красных - и заслужил похвалу от Воронского и прочих".

Самовар
Американский филолог Keeny с женой, рыжей уроженкой Георгии, пребывал в России с благотворительными целями. На время уехал в Италию. Вернулся.
Рассказывает Чуковский (22.11.1923):
"Жена его после Венеции, после Рима, после Капри осталась всё такой же insignificant (незначительной). Ординарные слова, готовые фразы, по поводу всего – банальные клише. Тосковала в Италии по самовару, "по своему русскому самовару", а Неаполь - грязный, ужасно грязный, и все - такие лентяи. Русская грязь имеет оправдание: революция, но грязь итальянская непростительна".
Читаешь через девяносто пять лет, и понимаешь: ничего не изменилось. И картинки те же, и в Неаполе, и в России, и оправдания - те же. И опять тянет к самовару – теперь уже меня...
И плевать мне на клише, и на Корнея Ивановича…

Цензоры
Чуковский (16.12.1923):
"Слонового типа угрюмый коммунист - без юмора - басовитый - секретарь. Рыло кувшинное, не говорит, а рявкает. Во второй комнате сидят тов. Быстрова, насвистанная, ни в чём не виноватая, а в следующей комнате - цензора, её питомцы: нельзя представить себе более жалких дегенератов, каждый карикатурен до жути. Особенно одна старушка - помесь мегеры и побитой дворняги.
Кроме неё другие цензоры – "два студента восточного вида, кавказские человеки, без малейшего просвета на медных башках".
Через несколько лет:
"Мы в тисках такой цензуры, которой никогда на Руси не бывало".

Вчера, как сегодня
В 1922 году Цветаева уехала из России. Надеялась, что навсегда.
Из письма Гулю (30.03.1924):
"Как вы думаете, купит ли Госиздат мою последнюю книгу стихов? Именно: купит, а не: возьмёт. Меня там, два года назад, очень любили, больше, чем здесь".
Возвращаться не собирается, а издаваться хочет – всё, как сегодня, ничего не меняется.
"В Госиздате у меня большой друг П.С. Коган, по крайней мере – был". Это тот самый Коган, который доказывал почётнейшей публике, что Блок не умер, но где-то рядом, буквально в соседней комнате.

Ошибочка вышла
Чуковский (16.04.1924):
"Тихонов однажды так устал, что вместо Толстой и Достоевский сказал Толстоевский".
И пошло, и поехало – по долинам и по взгорьям с шашкой наголо…

Чужая страна
Омерзительным и паскудным называл Сергей Есенин большевистское время. "В России чувствую себя, как в чужой стране. За границей было ещё хуже".

Грубиян
Ахматова говорит, "что Сологуб стал в последнее время злой.
- Мы пришли к нему с Олечкой (Судейкиной), а он в шахматы играет с кем-то. Олечка спрашивает меня: "Аничка, ты умеешь играть в шахматы?" Я говорю: нет, не умею. Нарочно громко. Сологуб не обращает внимания".
Какой грубый!
Чуковский (06.05.1924):
"Она больна, лежит извилисто, а на примусе в кухне кипит чайник".

А не бери
Чуковский (19.07.1924):
"Взяли мелкобуржуазную страну, с самыми закоренелыми собственническими инстинктами и хотим в три года сделать её пролетарской".

Шеф
Детский дом. Чуковский (01.08.1924):
"Ленинский уголок, где рядом с портретом Ленина, чуть пониже, мой "Крокодил", "Черничное дерево", "Тараканище", "Детки в клетке" Маршака и проч. Всё производит довольно мрачное, тупое, казённое впечатление. Есть тетрадки протоколов детских собраний. В одной тетрадке написано: "Дорогой шеф. Мы с каждым днём любим тебя всё более и более". - Кто же ваш шеф? - спросил я. - ГПУ, - ответили дети".
Истоки ГУЛАГа...
А в тяжёлом 1943 году Чуковский напишет письмо людоеду и предложит "основать возможно большее количество колоний с суровым военным режимом". И красными уголками - разумеется. "Основное занятие колоний - земледельческий труд. При наличии этих колоний можно произвести чистку каждой школы: изъять оттуда всех социально опасных детей".
И сетует: "Прежде, чем я позволил себе обратиться к Вам, я обращался в разные инстанции (интересно - какие?), но ничего не добился. Не сомневаюсь, что Вы незамедлительно примете нужные мудрые меры".
Непостижимо...

Кассандра
Чуковский спрашивает Ахматову (03.09.1924):
"Как вы думаете, чем окончится внезапное поправение Пунина?" - Соловками, - невесело улыбнулась она".

Новая хронология
Замятин пишет новую историческую повесть.
- Вы с параллелями? - спрашивает Чуковский (08.11.1924).
- Обязательно. Знаете, кто такие гунны были? Это были наши - головотяпы, гужееды российские. Да, я уверен в этом. Да и Атилла был русский. Атилла одно из названий Волги.
- Вы так и напишете?
- Конечно!
- Атилла Иванович.
Замятин, один из строителей ледокола "Ленин", в прошлом большевик.
"Он был чужой, - вспоминает Шварц. - И русский язык Замятина со всеми его орнаментами не признавался у нас".

Корень
1924 год. В "Красной нови" печатается "Конармия". Легендарный полководец Семён Будённый возмущён произведением и разражается площадной бранью в адрес редактора журнала:
"Неужели т. Воронский так любит эти вонючие бабье-бабелевские пикантности, что позволяет печатать безответственные небылицы в столь ответственном журнале, не говоря уже о том, что т. Воронскому отнюдь не безызвестны фамилии тех, кого дегенерат от литературы Бабель оплёвывает художественной слюной классовой ненависти".
Бабель оправдывается:
"Я решил выразить мои мысли в художественной беллетристической форме" и уверяет, что "тов. Тимошенко не имеет ничего общего с персонажами моего очерка". Кроме фамилии, разумеется, которую он, Бабель, забыл изменить "по непростительной забывчивости".
А раздражает Буденного мысль, которую он не смеет высказать и которую ещё в 1920 году на бивуаке сформулировал сам себе Бабель: "евреи в Конармии - я ввожу их в корень".
Выписки из дневника Бабеля – того самого, бивуачного:
"Жена – обыкновенная еврейка, типа модерн". Дочка - форменный декаданс?
"С восхищением вглядываюсь в нерусскую, чистую крепкую жизнь чехов".
"Будёновцы несут коммунизм. Бабка плачет. Эх, тускло живут россияне. Где украинская весёлость?"
"Еврейское кладбище… оно видело Хмельницкого, теперь Будённого, несчастное еврейское население, всё повторяется, теперь эта история – поляки – казаки - евреи – с поразительной точностью повторяется, новое коммунизм".
"Страшные слова пророков – едят кал, девушки обесчещены, мужья убиты, Израиль подбит, гневные и тоскующие слова…. Всё как тогда, когда разрушали храм".
"Броды. Прекрасная синагога, какое счастье, что у нас есть хотя бы старые камни. Это еврейский город – это Галиция".
"Ночь в гостинице, рядом супруги и разговоры, и слова и… в устах женщины, о русские люди, как отвратительно вы проводите ваши ночи и какие голоса стали у ваших женщин. Я слушал затаив дыхание и мне тяжко".
"Мне не хотят стирать бельё, никакие меры воздействия не помогают".
"От усталости едва сижу на лошади, мне самому за ней ухаживать… крадём ячмень… похитил кружку молока у командира полка, вырвал поляницу из рук сына крестьянки".
Апанасенко – "его тупое, страшное лицо, крепко сбитая фигура… жаден к славе, 4 Георгия…"
"Разница меду русскими и поляками разительная. Поляки живут чище, веселее, играют с детьми, красивые иконы, красивые женщины".
"Говорят – лучше голодать при большевиках, чем есть булку при поляках".

Помои и помойки
Цветаева – Колбасиной-Черновой (25.11.1924):
"Жизнь, что я видела от неё, кроме помоев и помоек, и как я, будучи в здравом уме, могу её любить?"
Счастливейшие, как оказалось, дореволюционные годы были забыты ею напрочь. "Когда промчится этот юный, прелестный век…" Коротка память человека, пусть даже пришита суровыми нитками к страницам дневника.
И в этом же письме:
"…моё отношение к еврейству вообще: тяготение и презрение. Мне ни один еврей даром не сходил (а ведь их мно-ого!)".

Ёлки - палкой!
Чуковский (25.12.1924):
"Единственная добывающая промышленность – ёлки. Засыпали ёлками весь Ленинград, сбили цену...
Но "Красная Газета" печатает: в этом году заметно, что рождественские предрассудки - почти прекратились, мало становится бессознательных людей".

Ортодокс
Репин - давний приятель Корнейчукова (пардон – Чуковского), один из немногих авторитетов юношеской поры. Когда-то они жили рядом - в Куоккале, и теперь Корней Иванович с трепетом ожидает встречи.
Гельсингфорс. Январь 1925 года. "Маленький город притворяется европейской столицей, и это ему удаётся".
Репин одиозен до жути, – нельзя быть таким непримиримым:
"Покуда Питер зовётся Ленинградом, я не хочу иметь ничего общего с этим городом".
Рассказывает о приезде делегации, приглашавшей его вернуться в Россию:
"Никогда не поеду я в вашу гнусную Совдепию, будь она проклята...
Отняли у меня все мои деньги, а теперь сулят мне подачку...
И кто это вас уполномочил предлагать мне такую пенсию?
Они вдруг говорят мне: "Бродский, художник".
Когда Репин нуждался, г-жа Стольберг, жена президента, купила у Репина картину за 500 000 марок. "Мы очень бедный народ, - сказала она, - у нас нет денег, но мы не дадим Репину умереть с голоду".
И опять:
"Эх, дурак я был - да не я один - и Лев Толстой и все, когда мы восхваляли эту проклятую лыворуцию... Вот, например, Ленин... ну это нанятой агент (!?)... но как мы все восхваляли мужика, а мужик теперь себя и показал – сволочь".
Раздражающая упёртость и ни капли сочувствия к грандиозным свершениям Октября.

Пиетет
Чуковский (30.01.1925):
"Оказывается, пиетет к Достоевскому у немцев так велик, что германский посланник в Гельсингфорсе, начитавшись Достоевского, специально поехал с женою в Питер, чтобы осмотреть те места, которые изображены в "Преступлении и наказании" и "Идиоте".

Математика
Чуковский о Тихонове (23.02.1925):
"Он бездушен, бездуховен, но любит жизнь - как тысяча греков". И миллион китайцев.

Сборы
Чуковский (27.02.1925):
"Замятин счастлив: его роман "We" имеет в Америке большой успех. Он долго блуждал со мною по городу - и в разговоре чаще, чем всегда, переходил на английский язык".

Муза
Чуковский (01.03.1925):
"Видел вчера Любовь Дмитриевну Блок. Или она прибедняется, или ей, действительно, очень худо. Потёртая шубёнка, не вставленный зуб, стоит у дверей в Кубуче - среди странной толчеи, предлагает свои переводы с французского.
Вдова одного из знаменитейших русских поэтов, "Прекрасная Дама", дочь Менделеева!"
Прелестная картинка: беззубая муза как следствие великих преобразований.
Впрочем, и у Ахматовой, по уверению Лидии Чуковской, не все зубы были целы и "она не совсем чётко произносит ш и ж".

Старое и новое
Сологуб о пионерах и комсомольцах (10.04.1925):
"Всё, что в них плохого, это исконное, русское, а всё новое в них – хорошо".
От кого "новое" - не сказал. От большевиков, наверное. Нет?

Милый лжец
Писательница с мясной фамилией "называла Бабеля помесью Грибоедова и Ремизова без женского участия".
Чуковский (13.04.1925):
"Славу свою несёт весело. Всем врёт даже по мелочам. Врёт – и ямочки на щеках".
Так же весело он займёт особняк отправленного на расстрел Льва Каменева. А вот Леонов откажется и, может быть, поэтому останется живым в суровую годину.
"Окружал себя таинственностью" и очень забавно рассказывал о своих "приключениях в Кисловодске, где его поместили вместе с Рыковым, Каменевым, Зиновьевым и Троцким".
Рыков здесь явно лишний.

Союз
Цветаева – Черновой (25.04.1925):
"Рассказы – полуправда, полувымысел – это Зайцев. Я за жизнь, за то, что было. Что было – жизнь, как было – автор. Я за этот союз".

Местоимения
Чуковский (13.05.1925):
"Прежде на панихидах интеллигенция не крестилась - из протеста. Теперь она крестится - тоже из протеста. Когда же вы жить-то будете для себя - а не для протеста?"
Замятин писал – "Мы", Корнейчуков – "Вы". Есть разница?
"Я" на уровне самопознания было изжито окончательно.

Несколько
Горький - С. Цвейгу (14.05.1925):
"Я завидую нации, которая числит за собой Монтеня, Ренана, Франса. Признайте, что несколько трудно жить с Толстым и Достоевским".
Даже если ты Монтень.

Просьба
Бабель уговаривает Горького посодействовать жене, Евгении Борисовне, эмигрировать в Италию.
Пишет (25.06.1925): "Она человек тихий, для России бесполезный".
Зачем такие в России? То ли дело в Италии.
Посодействовал.

Хлястик
Чуковский (08.07.1925):
Акушорка "Лилина нашла, что Тенишевское училище чересчур буржуазно, и решила раскассировать два класса - где слишком много нэпманских детей".
Кассы, классы, касты - чёрте что и сбоку хлястик.
Действительно – "акушорка".

Будто бы
Булгаков в своей сатирической повести "Роковые яйца" (1924) издевательски похоронил режиссера-экспериментатора, упомянув театр "имени покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году, при постановке пушкинского “Бориса Годунова”, когда обрушились трапеции с голыми боярами".

Лучший случай
Вшеноры, Чехия. Условия для жизни аховые, и Цветаева пишет Колбасиной-Черновой: "…ещё одной зимы во Вшенорах не хочу, не могу, при одной мысли – холодная ярость в хребте. Не могу этого ущелья, этой сдавленности, закупоренности, собачьего одиночества (в будке!)… Летом ничего… А на зиму – решительно – вон: слишком трудна, нудна и черна здесь жизнь".
И далее:
"Бедный Мур… Растить ребёнка в подвале – растить большевика, в лучшем случае вообще – бомбиста" (14.08.1925).

Возмущение
Чуковский (31.08.1925):
"Возмущались мы положением Осипа Мандельштама: фининспектор наложил на его заработок секвестр, и теперь Мандельштам нигде даже аванса получить не может. Решили собраться и протестовать. Увидеть бы Калинина или Каменева".
Лучше сразу - Сталина.

Из Парижа
Цветаева – Тесковой:
"Почти с радостью вспоминаю свою службу в советской Москве, - на ней написаны три мои пьесы: "Приключения", "Фортуна" и "Феникс" – тысячи две стихотворных строк" – 30.12.1925
"Всё меня выталкивает в Россию, в которую я ехать не могу. Здесь я не нужна. Там я невозможна" – 25.02.1931
"Стихи всё-таки писала: ряд стихов Пушкину, теперь – Ода пешему ходу. Но - такая редкая роскошь (в России даже Советской я из стихов не выходила), тропинка зарастает от раза к разу" – 31.08.1931
"Ехать в Россию?.. там мне не только заткнут рот непечатанием моих вещей - там мне их и писать не дадут" – 01.01.1932
"Эмиграция делает меня прозаиком" – 24.11.1933
"Во Франции мне плохо: одиноко, чуждо, настоящих друзей – нет. Во Франции мне не повезло" – 11.12.1933
"Мне все эти дни хочется написать завещание. Мне вообще хотелось бы не-быть" – 21.11.1934

Смерть антисемита
"У гроба поэта прошли десятки тысяч людей, все видели изуродованное лицо мёртвого Есенина, но никто не потребовал проведения честного расследования дела. Побоялись защитить имя выдающегося поэта даже друзья, прошедшие империалистическую и гражданскую войны, даже родные. Болтуну и паникеру, распространяющему клевету на власти, чекисты могли вырвать не только язык...
Промолчала даже белая эмиграция. У владельцев газет для Есенина-"антисемита" была заготовлена только чёрная краска. Подозревать власти в расправе над поэтом и небезопасно. Руки Лубянки доставали любого в любом уголке земного шара" (Эдуард Хлысталов).

Ожидание
Чуковский:
"На мелкобуржуазную мужицкую руку не так-то легко надеть социалистическую перчатку. Я всё ждал, где же перчатка прорвётся. Она рвётся во многих местах - но всё же её натянут гениальные упрямцы, замыслившие какой угодно ценой осчастливить во что бы то ни стало весь мир.
Человеческий, психологический интерес этой схватки огромен".
Зритель, твою мать!
"Я думаю, что подлинная история человечества начнётся лишь с 2000 года" - 31.12.1925.

Языкастые
Гиганты мысли Тынянов, Эйхенбаум, Шкловский и прочие "большевики от искусства" дали прекрасные статьи по анализу... нет, не крови и не кала - языка Ильича.

Чуть было
Сергей Эфрон (муж Цветаевой) – В. Булгакову (02.01.1926):
"Русский Париж, за маленьким исключением, мне не по душе. Был на встрече Нового Года, устроенной политическим Красным Крестом. Собралось больше тысячи "недорезанных буржуев", пресыщенных и вяло-весёлых (всё больше евреи), они не ели, а жрали икру и купались в шампанском. На эту же встречу попала группа русских рабочих… Они сконфуженно жались к стене, не зная, что делать меж смокингами и фраками. Я был в своём обычном синем костюме, но сгорел со стыда. Потом рабочие перепились, начали ругаться и чуть было не устроили погром. Их с трудом вывели".

Переплетение
Цветаева – В. Булгакову (18.01.1926):
"Познакомилась с Шестовым, Буниным и Тэффи. Первый – само благородство, второй – само чванство, третья – сама пошлость".

Забурел
Чуковский (25.01.1926):
"Я был у Мейерхольда. Он пригласил меня к себе. Очень потолстел, стал наконец "взрослым" и "сытым". Пропало прежнее голодное выражение его лица, пропал этот вид орлёнка выпавшего из родного гнезда".

Город Украина
Мандельштам (1926):
"Глубоко и тройным дыханием дышит Украина - еврейско-русский город".
А где хохлы, если они дышат, и дышат ли?

Атмосфера
Чуковский гостях у Тынянова (17.03.1926).
"Пришёл какой-то Михаил Израилевич и прочитал нам какой-то рассказ Рабиндраната Тагора. Потом пришла мать жены Тынянова, сестра жены Тынянова, дочь сестры жены Тынянова - и возникла та густая семейная атмосфера, без которой Тынянов немыслим".

Швах
На опус Мандельштама "Шум времени" Марина Цветаева отреагировала молниеносно (15.03.1926): "Книга баснословной подлости". И другому адресату – почти в тот же день: "Сижу и рву в клоки подлую книгу Мандельштама".
"Мертворождённой прозой" назвала Цветаева опус Мандельштама в письме Ломоносовой (13.02.1931).
Дочь её, Ариадна, вторила ей: "Маленький человек с большим талантом... И: гипертрофия ума при отсутствии сердца".
Что тут добавить? Быть человеком – такое же ремесло, как всякое иное. У нас, к сожалению, с ремесленными училищами – полный швах.
И ещё (Цветаева): "С таким попутчиком Советскую власть не поздравляю. Он так же предаст её, как Керенского ради Ленина, в свой срок, в свой час…"

Тюремный роман
Мейерхольд подарил актёрам своей труппы полное собрание сочинений Маркса-Энгельса.
- Как преступникам библию, - прокомментировал Маяковский.

Слава
Чуковский (5.04.1926):
"Славы много, а денег ни копейки. Давно миновали те дни, когда я позволял себе ездить на извозчике. Мыкаюсь по трамваям".
Ничего, скоро Сталин засучит рукава - и у вас будет всё.

"Метаморфозы" Тынянова
Местечковый архаист Тынянов, архивист, превратил Достоевского в Ставрогина, а в качестве юридического прикрытия взял Кони, а тот, в свою очередь, Тургенева.
Из воспоминаний Каверина о Тынянове (1926):
"К факту как таковому и даже документированному факту у него никогда не было ни малейшего уважения".

Отдых
Чуковский (24.04.1926):
Сейфуллина "подарила мне свои книжки – пишет она гораздо хуже, чем я думал: борзо, лихо, фельетонно, манерно. Глаголы на конце. Прилагательные после существительных...
Но сама она гораздо лучше своих сочинений".
Когда Сейфуллина призналась, что ей уже трудно писать - стара стала, писательница с мясной фамилией сказала: - И, мать моя, разве этим местом ты пишешь?"
А ещё в доме Сейфуллиной "отдыхаешь от остроумия Бабеля".

"Мой Пушкин"
Своего Пушкина Цветаева похоронила в 1836 году. Это следует из письма Рильке от 12.05.1926.
Кстати, Святополк-Мирский так отзывался о её не стихотворных опытах: "самая претенциозная, неряшливая, истеричная и во всех отношениях самая худшая проза, какой когда-либо писали по-русски".
Горький вторит ему: "Она слабо знает русский язык и обращается с ним бесчеловечно…"

Семейственность
Отзыв акушорки Лилиной на "Белую мышь" сохранён Корнейчуковым - для потомства (20.05.1926):
"Очень сомнительная сказочка. Никаких законов мимикрии в ней нет, а антропоморфизма хоть отбавляй".
Если такова Лилина, каковы её брат и муж?

В чём дело?
Демьян Бедный (1926):
“Скажу - (Куда я правду дену?) - язык мой мне врагов плодит. А коль я Троцкого задену, вся оппозиция галдит. В чём дело, племенная клака? Уж растолкуй ты мне добром: ударю Шляпникова - драка! Заеду Троцкого - погром!”

Чеховские смехуёчки
Цветаева – Пастернаку (01.07.1926):
"Чехова с его шуточками, прибауточками, усмешечками ненавижу с детства".
Не она первая, не она последняя. Не нравится Антон Палыч нашим либералам. Более того, они его ненавидят всеми фибрами своих неполовозрелых душ.
Отношение к Чехову – лакмусовая бумажка.
И в конце письма: "Напиши мне о летней Москве. Моей до страсти – из всех – любимой".

Воскресенье
Чуковский (10.07.1926):
"Происходит быстрое воскрешение помещиков. "НЭП". Инженер Карнович, вернул дачу себе - большую, над рекой (там теперь живёт Маршак). Дача Фриде, бывшей певицы, так огромна, что её не обойдёшь, не объедешь; дача Колбасовых (роскошная!), где пансион Абрамовых, отдана для эксплуатации владельцам. Те сдают свои дачи жильцам и получают огромную ренту со своего капитала.
Сейчас возвращают Поповым их чудесную Поповку - огромную дачу, отведённую для дома отдыха. Говорят, что дом отдыха на днях закрывается, а Поповы возвращаются в родное гнездо".
Безобразие! Куда смотрит власть?

От любви до ненависти – 500 крон
Цветаева – В. Булгакову (20.07.1926).
Уехала Марина Ивановна в Париж и ой как не хочется возвращаться в Чехию, хотя и в Париже жизнь – не сахар ("Квартал бедный, дымный, шумный"). Чешское денежное пособие ("иждивение"), такое привычное, имело решающее значение.
И потому: "На 500 крон ехать не имеет смысла, одна дорога чего стоит… За 500 крон в месяц я чехов буду ненавидеть, за тысячу - любить".

Вопрос, конечно, интересный
Цветаева напрашивается на встречу с Рильке и выискивает, какой город более всего достоин сего грандиозного мероприятия. "Не лучше ли, пишет она, если это будет большой город. Подумай. Маленькие города всегда обманчивы. Да и ещё одно: денег у меня нет совсем… Хватит ли у тебя денег для нас обоих?" (22.08.1926).
Надо ли сообщать, что встреча не состоялась?

Иждивение
Андроникова-Гальперина вспоминает (07.10.1926):
"Никогда не видела такой бедности, в какую попала Цветаева. Я же поступила работать к Вожелю в модный журнал, прилично зарабатывала, получала тысячу франков в месяц и могла давать Марине двести франков". К ним, пишут комментаторы, Саломея Николаевна прибавляла деньги, которые ей давали знакомые. Выплата "иждивения" продолжалась семь лет.

Стих
Цветаева – Пастернаку (31.12.1926):
"Передай Светлову, что его Гренада – мой любимый – чуть не сказала: мой лучший – стих за все эти годы. У Есенина ни одного такого не было".
И не могло быть. Априори. Вот ведь и пил, как Есенин, а кому нужен?

Поклёп и ответка
Из письма Цветаевой – Сувчинскому и Карсавину (09.03.1927).
Обвинили мужа Цветаевой в еврействе, и она тут же бросилась во встречную атаку. Опровергая лживое обвинение, она использует инсинуации далёкие от логических построений. "Делая Сергея Яковлевича евреем, вы делаете его ответственным за народ, к которому он внешне – частично, внутренно совсем не причастен, во всяком случае – куда меньше, чем я!"
И постскриптум: "Евреев я люблю больше русских и может быть очень счастлива была бы замужем за евреем, - но – что делать – не пришлось".
А ведь пыталась. И неоднократно.
Может, проще согласиться с Сувчинским и Карсавиным? И быть счастдивой!

Убей ему
Путевые впечатления Евгения Шварца в Крыму (середина 1927 года):
"Покончил с собой молодой татарин. Эмер-Вали не сомневается, что это дело дьявола. Самоубийца два года назад женился на еврейке - это ничего, на коммунистке - это можно, плохо, что на старой - двадцати пяти лет! И она изменила ему. "Это не татарин, - твёрдо сказал Эмер-Вали. - Изменила - убей ему! Зачем себя убивать? Нет, это не татарин!"
А ещё Эмер-Вали говорит: "Мы не такие татары, как казанские. Мы греки".
Были и другие крымчане. "Наш хозяин Женя Комонопуло - грек, обрусевший полностью, не знающий языка греческого, сам себя считал русским".

Дань
В начале 27-го года "бенефициант революции", отлучённый от первородства, пригласил к себе верных соратников - лефов. Маяковского среди них не было. Знатный передовик-лефовец Николай Асеев оставил запись этого разговора. Некоторые его впечатления замечательны. Например, нос вождя русско-еврейской революции "кривит несколько вправо". Дефект физиономии кончился для Троцкого плачевно - нос вождя выдал его тайные намерения. Асеев отметил в Троцком "подчёркнутую пренебрежительность к покрою платья и литературе".
Говорили по душам, "о жизни и смерти" - любимая тема Бориса Пастернака во время бесед с вождями. А в конце встречи Лев Троцкий обратился к Лефу Борису: "Скажите, а ваши свежеиспечённые вещи "Девятьсот пятый" и "Лейтенант Шмидт" - дань времени или искренняя поэзия?" - На такие темы я не разговариваю даже с близкими родственниками, - обиделся Пастернак. Интересно, на какие темы он разговаривал с роднёй? Случайно ли, что после этого исторического разговора Пастернак отказался сотрудничать с Лефом?
И ещё. Николай Асеев после смерти Маяковского написал донос в ОГПУ, в котором утверждал, что поэта убили троцкисты.

Караимы и мы
Пришвин не был в Питере десять лет. Приехал, посмотрел и поделился с Горьким несвоевременными мыслями, в частности, о мемориале на Марсовом поле (02.02.1927).
"В 1917 году Вы мне восторженно говорили о громадном памятнике. Теперь я не сразу нашёл этот памятник, такой он низкий. Но эти камни всё-таки производят какое-то впечатление, я долго думал, что же это такое, и наконец вспомнил: это похоже на караимское кладбище Чуфут-Кале".
Образец.

Большая ералаш
Фёдор Гладков пишет Горькому о "клоунах-футуристах", которые "дошли уже до полного отрицания художественной литературы…
Страшного во всём этом, конечно, ничего нет, но ералаш идёт большая" – 10.03.1927.

Натура
Миша Слонимский собирается в Париж. Чуковский (16.05.1927):
"Виза есть, но как он встретится с матерью, которую вывел в романе?" - на чистую воду.
"Он пришёл ко мне и рассказал, что выведенная им в романе гнусная женщина была узнана его матерью, и тем не менее она простила его и теперь шлёт ему письма с фантастическими поручениями: достань там-то севрскую вазу, там-то ковёр, там-то мебель и привези в Париж".
Разведка мадам Слонимской работает безупречно - куда там ГПУ! Вот только адреса она даёт неверные, например: "угол Английской набережной и Фонтанки".
"Теперь вижу, что я в своей книжке даже не шаржировал", - говорит Миша, а Шварц подтверждает его мнение:
"Мишина мама, Фаина Афанасьевна, славилась на весь город своим нравом, точнее – норовом".

Соглядатай
А Сейфуллина уже посетила Париж. Была в Лувре.
"Венеру Милосскую видела - очень понравилась - вот привезла снимок.
Снимок большой - бюст - повешен у неё над кроватью под портретом Ленина" (Чуковский – 16.05.1927).
"Первый раз вижу такое сочетание!" - говорит Правдухин.
И без сочетания Ленин соглядатаем постельных сцен - шедевр.

Слава
Каверин пишет о популярности Зощенко (1927):
"Женщины, которых он и в глаза не видел, настоятельно, с угрозами, требовали у него алименты".

Мыслители
Сестрорецк. Гостил у Чуковского Зощенко – "жеманный, манерный, наполненный собою и всё же обаятельный…
Очень бранил современность, но потом мы оба пришли к заключению, что с русским человеком иначе нельзя и что виноваты во всём не коммунисты, а те русские человечки, которых они хотят переделать" – 06.08.1927.
И успокоившись, мыслители пошли в ресторан, где их поджидал Луначарский...

Трое в лодке
Кстати о Луначарском и его новой семье.
Чуковский (август 1927):
"Третьего дня был я с Розенелью в лодке. Она в сногсшибательном купальном костюме, и вместе с нею её 8-летняя дочь, которая зовёт Луначарского папой".
Трое – в лодке, не считая собаки, которой действительно не было.
"У Розенели русалочьи зелёные глаза, безупречные голые руки и ноги, у девочки профиль красавицы - и обе они принесли в нашу скромную чухонскую лодку - такие высокие требования избалованных пресыщенных сердец, что я готов был извиняться перед ними за то, что в нашем море нет медуз и дельфинов, за то, что наши сосны – не пальмы...
Они были этим летом в Биаррице, потом в каком-то немецком курорте - и всё им здесь казалось тускловато".
И ещё о Розенели:
"Нарком просвещения занял роскошную квартиру в три этажа, обставил её музейной мебелью. Теперь нарком женат на жгучей прелестнице из Одессы. Она пошла на сцену и взяла себе псевдоним "Розенель". Участь этой прелестницы была печальной. Как водилось в те времена, она "на полставки" подвизалась в ОГПУ и одаривала своим вниманием многих: от Ягоды до Литвинова. Это обеспечивало ей возможность бесконечно ездить за границу. Когда звезда Ягоды закатилась, она сумела нырнуть под одеяло полярного академика О.Ю. Шмидта. Тот, однако, очень скоро раскусил любвеобильную стукачку и во времена Ежова сам сдал её на Лубянку, как закоренелую троцкистку" (Николай Кузьмин).

Подтекст
"Если б я родился в Одессе, - честно признался Эйхенбаум пламенной одесситке Лидии Гинзбург, - то из меня бы, наверное, ничего бы не вышло".
И кто бы спорил?

Ставка
Зощенко позвонил Чуковскому (август 1927):
"Так как у меня теперь ставка на нормального человека, то я снял квартиру и соединяюсь с семьёй. Одобряете? Буду ли я лучше писать? - вот вопрос".

Семейный плюрализм
Съездил-таки Слонимский в Париж. Рассказал он о том, что "у него в семье: Зина - большевичка, Минский - большевик, сестра - монархистка, брат - контрреволюционер, Изабелла - контрреволюционерка, и когда они садятся рядом, выходит очень смешно. А мама, его бессмертная мама, меняет фронт ежеминутно, в соответствии с собеседником" – 13.09.1927.
Всеядная мама - а что ещё делать в Париже? Всеядничать.

Пора бы
Бабель – Слониму (доверительно, из Парижа):
"Пора бы и мне обзавестись родиной…" – 04.10.1927

Реверанс
Борис Пастернак – Горькому (10.10.1927):
"Я не знаю, что бы для меня осталось от революции и где была бы её правда, если бы в русской истории не было Вас".
Какой галант! И равновеликий талант.
Пастернак считал Горького оправданием эпохи, как будто хоть кто-то мог её оправдать.

Свидетельство
Чуковский о Тынянове (11.10.1927):
"В известном смысле он и сам Киже".
По свидетельству Харджиева любимое раздумье Тынянова - кто из русских писателей и насколько был евреем. Но и этого ему было мало: своих героев он превращал в иудеев - Пушкина, Грибоедова и даже Восковую персону.
"Нет ни одной не стилизованной строки, - записывает Корней Иванович. - Получаются одни эссенции, то есть внутренняя ложь, литературщина".

Жанровая зарисовка
Евреем можешь ты не быть…
Зощенко рассказывает (30.10.1927):
"У Жака были Шкловский, Тынянов, Эйхенбаум – все евреи, я один православный…
Скучно было очень".
Впрочем, добавляет Зощенко, был ещё Всеволод Иванов - из атеистов, который к тому же ещё и пьянствует "и ничего не делает".

Доброта
Чуковский (26.11.1927):
"На других писателей (за исключением Всеволода Иванова) Зощенко смотрит с презрением.
Он задал мне вопрос: должен ли писатель быть добрым?
И мы стали разбирать: Толстой и Достоевский были злые, Чехов натаскивал себя на доброту, Гоголь - бессердечнейший эгоцентрист...
Нет, художнику доброта не годится. Художник должен быть равнодушен ко всем..."
Мужик обязан быть добрым.

Демьянова уха
Чуковский (28.11.1927):
"Был я у Демьяна... Рассказывал о Троцком, что он уже поссорился с Зиновьевым, и теперь вообще оппозиции крышка.
Заметили вы про оппозицию, что, во-первых, это все евреи, а во-вторых – эмигранты: Каменев, Зиновьев, Троцкий. Троцкий чуть что заявляет: "Я уеду за границу", а нам, русским, уехать некуда, тут наша родина, тут наше духовное имущество".
Не наследие и не богатство – имущество. Видимо, инвентаризация ещё не окончена.
"Наше" – убийственно.
Демьян не суеверен:
"Вырубова была дура. Она жила вот в этой комнате, где я сейчас…
Когда расстреливали царя и его семью, всё их барахло было привезено в Кремль в сундуках - и разбирать эти сундуки была назначена комиссия: Покровский, Сосновский и я. И вот я там нашёл письмо Татьяны, великой княжны, - о том, что она жила с Распутиным…"
А вообще-то копаться в чужих вещах было противно, "меня физически затошнило, и я сказал: увольте меня от этой работы".
Когда расстреливали Каплан, Демьян сам напросился в свидетели. Тошнило его или нет, история умалчивает.
Но тут зазвонил телефон. "Диспут? Выступать не буду, спасибо, а послушать приду". Звонил Мейерхольд. - Ну и смелый мужчина. Вы знаете, что сейчас в ГАХНе его выгнали из зала – "пошёл вон" - так он как Чацкий кричал: "Карету мне, карету скорой помощи!"
А ещё Демьян говорил "нельзя же ставить Грибоедова так, как еврей экстерн сдаёт экзамены".
Почему нельзя? Льзя! льзя! Ещё как льзя! И даже очень!

Тоска
Пришвин – Горькому (20.01.1928):
"Почему так выходит, что у нас нет незаменимых лиц, как это было раньше. Я очень об этом тоскую".

Машина времени
Чуковский побывал в Пушкинском доме (22.01.1928).
"Ах, это такой отдых - тихо, люди милые, уют... и могильное очарование старины...
В Пушкинском доме пропал патриархальный строй, отношения оказёнились, но осталось общее чаепитие сотрудников, связанных между собой любовью к делу и давнишним служением ему...
Пьют чай из стильных чашек, чай вкусный, пьют весело - и как-то непохоже на нынешний стиль - пьют осторожно, пьют по-пушкински".
Одно имя - Пушкин! - облагораживает.
Могильное очарование старины...

Ах, горе, горе…
На новую постановку в театре Мейерхольда Демьян Бедный откликнулся эпиграммой: “Белинским сказано давно, что "Горе от ума" есть мраморная глыба. А Мейерхольд сумел, чего другие не смогли бы, - он мрамор превратил в г…но”.

Врата
Чуковский (14.03.1928):
Осип Мандельштам "сказал мне дивную речь о том, как хороша моя книга "Некрасов", которую он прочитал только что. Мандельштам не брит, на подбородке и щеках у него седая щетина. Он говорит натужно, после всяких трёх-четырёх слов произносит ммм, ммм, - и даже эм, эм, эм, - но его слова так находчивы, так своеобразны, так глубоки, что вся его фигура вызвала во мне то божественное чувство, какое бывает в детстве по отношению к священнику, выходящему с дарами из "врат".

Не совсем
Горький – Р. Роллану (23.03.1928):
"Я давно и хорошо знаю Бальмонта, это вообще и во всём – человек неумный и, как алкоголик, не совсем нормальный"

Порода
Бабель (02.04.1928):
"Я очень люблю породу евреев-пьяниц. Ведь это часто единственное, за что можно простить человека".
За что простить - за первое или второе?

Погром
Сказки Чуковского подверглись нападкам со стороны черносотенных элементов (апрель – май 1928 года).
"Муху Цокотуху" назвали буржуазной книгой, воспевающей "мещанство, варенье, купеческий быт, свадьбу, именины, комариков-гусариков"...
Странно: обвинения явно большевистские. И личности большевиков вне подозрений: Крупская, Лилина (Берштейн), Менжинская, Венгров Натан (подлинное имя Моисей), Шенкман - ну, какие они черносотенцы. А защищала Корнейчукова и его прекрасные сказки урождённая Гвоздикова, ставшая Фрумкиной в результате опрометчивого брака (учёные подсчитали, что большинство советских браков, за малым исключением – опрометчивые).
Нет, если это и погром, то красносотенный, как в 37 году, к которому черносотенцы тоже не имели никакого отношения. Наблюдали со стороны и потешались.
До сих пор потешаются.

Зрелище
Бабель из Парижа (19.04.1928):
"Здесь теперь избирательная компания. Надо по совести сказать, что демократия представляет собою часто зрелище шумное, суетливое и омерзительное".

Развод по-большевистски
Сейфуллина разводится с Правдухиным - в очередной раз.
Чуковский (14.05.1928):
"Я был страшно изумлён.
Вот из-за неё, из-за этой рыжей дряни, - показала она на молодую изящную даму. Из дальнейшего разговора выяснилось, что Валерьян Павлович изменил Сейфуллиной - с этой "рыжей дрянью", и Сейфуллина вместо того, чтобы возненавидеть соперницу, горячо полюбила её".
Вскоре Сталин развёл их единственно верным способом - раз и навсегда.

Трясина
Женщина с мясной фамилией прикатила из заграницы и рассказывает об эмигрантах (15.05.1928).
"Ужаснее всех - Мережковские - они приехали раньше других, содрали с каких-то евреев большие деньги на религиозные дела - и блаженствуют. Заразили своим духом Ходасевича. Ходасевич опустился - его засасывает".
У этой трясины есть имя - Нина, и фамилия - Берберова. Склонная к одиночеству, она выбрала почему-то для этого паскудного занятия Ходасевича.

Поездка
Пастернак съездил в Лондон и положил цветы на могилу Маркса. Ездил не один, а с целой делегацией. Подозреваю, что это были те же, кто экспедировал Беломорский канал.
Многие с радостью положили бы цветы (и не только) на могилу основоположника, дабы побывать в Лондоне. Энгельс был умнее соратника, он не оставил могилы - бесспорный признак приверженности космополитизму.

Кентавр
Говорят, Пастернак был похож и на араба и на его лошадь.
Мейерхольд, по уверению Олеши, тоже произошёл от лошади. Не стану уточнять - от какой.
Вейдле настаивал: Северянин есть помесь лошади с Оскаром Уайльдом. Последний, безусловно, развратник, но что бы до такой степени...
Но вот вопрос: кто постарался, чтобы на свет появился Борис Пастернак? Горько сознавать, что появился на свет в результате чьих-то зоологических шашней.
Впрочем, утверждает Ахматова, "ему поменяли передние зубы. Лошадиное своеобразие исчезло".

Умная женщина
"Нужна такая умная женщина как Лиля, - сказал Тихонов (16.09.1928). – Я помню, как Маяковский, только что вернувшись из Америки, стал читать ей какие-то свои стихи, и вдруг она пошла критиковать их строку за строкой - так умно, так тонко и язвительно, что он заплакал, бросил стихи и уехал на 3 недели в Ленинград".
Время было такое, - заметила личность в личине живчика, - страной управляли кухарки, поэзией - домашние хозяйки.

Один конец
- Какая ужасная вещь - еврейские журналисты! - заявил Шкловский. - Я ведь тоже одним концом упираюсь в Веру Инбер.
А вторым?

Память
Мандельштам пишет (1928):
"Память - это больная девушка-еврейка, убегающая ночью тайком от родителей на Николаевский вокзал".
Бесспорно, каждый из нас Зевс, и память наша Афина-Паллада, и воспалена она - безусловно. Но почему еврейка?! Боюсь прослыть антисемитом и всё же ответственно заявляю: тут что-то не так...

Путы
Пастернак мечтал "выйти из национальности" - в никуда, а сублимировался в русского. Сублимация - это такая штука, что сам Фрейд не знает, куда вынесет - в скотоложство или высокую поэзию.
Пастернак – Горькому (1928):
"Мне не следовало рождаться евреем. Реально от такой перемены ничего бы для меня не изменилось... Но тогда какую бы я дал себе волю. Веянья антисемитизма меня миновали, и я их никогда не знал. Я только жалуюсь на вынужденные путы, которые постоянно накладываю на себя я сам, по "доброй", но зато и проклятой же воле".

Одинокий как перс
Мариенгоф пишет:
"Виктор Шкловский был человеком благородным - в жилах его текла голубая кровь революционера". Сам себя Шкловский называл сперматозоидом ("живу тускло, как в презервативе").
Когда Маяковский ушёл из Лефа, Шкловский остался там в полном одиночестве - как перс, в смысле азербайджанец.

Отщепенцы от Маршака
Чуковский (11.02.1929):
"У Маршака много неприятностей. Ушёл от него Олейников, произведённый им в редакторы "Ежа". Олейников донской казак, ленивый и упрямый, очень талантливый, юморист по природе...
Вчера вдруг обнаружилось, что он перешёл в "Молодую Гвардию". И перетянул туда других отщепенцев от Маршака - Житкова и Бианки".

Тревога
Бабель, путешествуя 01.03.1929):
"Какая протяжённая страна - Россия, сколько снегу, осовелых глаз, обледенелых бород, встревоженных евреек и окоченевших шпал".

Обмен опытом
Олеша (30-е годы):
"Я жил у Катаева и ложился спать в то время, когда он ещё работал. Я слышал, как он сопит и то и дело бегает в уборную".

Травля
Это было время, когда в стране прекрасно сосуществовали три генсека - Сталин, Бухарин, возглавлявший Коминтерн, и Авербах, управлявший РАППством.
А травил Маяковского "некий подлец" Альвек, обвиняя в плагиате у Хлебникова. Автор, кстати сказать, великолепного романса "Утомлённое солнце". Нашёл на кого тратить время, лучше бы ещё один такой же славный романс сочинил.

Знание – сила?
Горький (18.02.1930):
"Я знаю много, так много, что лично для меня было бы лучше, легче – не знать хотя бы половины всего, что мне пришлось узнать".

Напряжённое внимание
Маяковский и поэма "Про это".
Борис Ефимов вспоминает (1930):
"Читал он, как всегда, великолепно. Я слушал с напряжённым вниманием, но вскоре обнаружил, что ничего не понимаю".

Событие
13 апреля 1930 года Олеша начал писать дневник. На следующий день застрелился Маяковский: "Событие эпохального значения".
"Не вздумайте повеситься на подтяжках!" - крикнул Катаев Маяковскому накануне трагического дня. Маяковский выполнил его просьбу.

Призвание
Чуковский (14.04.1930):
"Позвонила Тагер: Маяковский застрелился. Вот и дождался счастья.
Один в квартире, хожу и плачу и говорю: Милый Владимир Владимирович"...
И далее:
"Я в своих первых статьях о нём всегда чувствовал, что он трагичен, безумен, самоубийца по призванию…"
Маяковский, по уверению Ахматовой, не взял в руки ни одной книги, потом нежданно-негаданно прочёл "Преступление и наказание" – и…
"Вы знаете, чем это кончилось", - завершала она свой рассказ.
Исследования последнего времени, Наталья Румянцева:
"Вероятнее всего, Маяковского застрелила Полонская, но следствие не стало рассматривать эту версию по неким веским причинам…
Если один агент ОГПУ <Полонская> застрелил другого агента <Маяковского>, то неизвестно, какие подробности могли вскрыться во время следствия и на суде…
Поэтому Маяковского так срочно кремировали: грамотно проведенная экспертиза могла дать доказательства совершенного убийства. Вопросы о похоронах решал Агранов…
Похороны были устроены так, что невооруженным глазом было видно, что чекисты хоронят своего боевого товарища. Они организовывали похороны: провожали, стояли в почётном карауле, первыми подписали некролог; писательская организация скорее им помогала".
Подробнее о Маяковским – см. моего "Горлопана".

37 их было, 37
"В Тбилиси, - написал, проанализировав уголовную хронику, Соснора, - 37 юношей-грузин (по числу лет Маяковского) на центральной площади застрелились".
Мистическое число.
А всё-таки хорошо (если, разумеется, верить Сосноре), что Маяковский не прожил сто лет - грузин жалко.

Приветствие
Лидия Гинзбург, для которой "Маяковский - один из самых главных", написала:
"Стихи Пастернака "Смерть поэта" бестактны. Можно ли так шумно приветствовать чужое самоубийство".

Затхлые русские буквы
Олеша (05.05.1930):
"Лицо моё рассчитано на великую биографию...
Россия - провинция...
Я ненавижу её...
Затхлые русские буквы".
В семье была оппозиция ко всему русскому, в том числе к русской славе: Сенкевич казался важнее Чехова.
Почему, спрашивается, он не уехал в Польшу, пока та ещё не згинела?
Потому что, когда ему было плохо, он вспоминал как один революционный матрос сказал ему "братишка". Это, наверное, тот самый матрос – в балетных туфельках от Вейса, о котором писал Иван Бунин.

Страшный сон
Чуковский (01.06.1930):
"Я изучил народничество - исследовал скрупулёзно писания Николая Успенского, Слепцова, Златовратского, Глеба Успенского - с одной точки, что предлагали эти люди мужику?.. И когда вчитаешься во всё это... только тогда увидишь, что колхоз - это единственное спасение России, единственное разрешение крестьянского вопроса в стране.
Замечательно, что во всей народнической литературе ни одному даже самому мудрому из народников, даже Щедрину, даже Чернышевскому - ни на секунду не привиделся колхоз".
Даже в страшном сне...

Живчик
Чуковский (05.06.1930):
"Объяснение со Шкловским. Удивительно: он всегда в лицо говорит мне комплименты, а в печати ругает мерзайше - щиплет мимоходом, презрительно. Я сказал ему об этом. Он объяснил, что он и тогда, и тогда искренен, - и так убедительны были его объяснения, что я поверил ему".

Уважение
Чуковский в тот же день (05.06.1930):
"Вечером был у Тынянова. Говорил ему свои мысли о колхозах. Он говорит: я думаю то же. Я восхищаюсь Сталиным как историк. Сталин, как автор колхозов, величайший из гениев перестраивающих мир. Если бы он кроме колхозов ничего не сделал, он и тогда был бы достоин назваться гениальнейшим человеком эпохи".
Ну, он ещё много чего совершит.
Тынянов "очень предан Советской власти - но из какого-то чувства уважения к ней не хочет афишировать свою преданность".

Донцовой, Акунину и прочим
Цветаева – Вундерли-Фолькарт (05.07.1930):
"Я умею только писать, только ХОРОШО писать, иначе давно бы уже разбогатела".

Сожаление
Некто Князев составил "Книгу пословиц" и написал предисловие.
Горький негодует (10.08.1930):
"Такие категорические заявления, как, например, "народ наш никогда не был христианином", говорят о том, что автор историю этого "народа" не знает. К сожалению, "народ" был и, в массе, пребывает христианином".
Так-то.

Мужичок
Горький предпринял очередное начинание и дал наставления М.Н. Покровскому (09.11.1930):
"Особенно важно показать с предельной убедительностью, что в "Истории гражданской войны" участвовали две "личности": пролетарий, который боролся за социализм, и зажиточный мужичок, который дрался за своё хозяйство и всё ещё продолжает драться за священную частную собственность".

Оглобли
Ответ Покровского – Горькому (14.01.1931):
"Не стану от Вас скрывать, что некоторые называвшиеся имена - Алексея Толстого, например, - очень смущают. Но тут весь вопрос опять - может ли этот автор ходить в оглоблях. Конечно, позволить А. Толстому описывать революцию так, как он её понимает (а он её понимает как хаос и партизанщину), нет никакой возможности".

Чай
Чуковский (19.11.1930):
"В ГИЗе упорно говорили, что покончил с собой Осип Мандельштам...
Сколько панических слухов ходят теперь в обывательской среде. Мне на днях сказали, что расстрелян NN. Прихожу в Дом Герцена, а он там сидит и чай пьёт.
- Тише, он ещё не знает! - сказал я".

Остатки и останки
Цветаева – Ломоносовой (10.02.1931) – из Парижа:
"Не по мне город и не по мне среда. Город смены и мены: всего на всё, среда – остатки и останки – хотя бы Российской Державы".

Вроде как голая
Цветаева – той же Ломоносовой (11.03.1931):
"…не принадлежу ни к какому классу, ни к какой партии, ни к какой литературной группе НИКОГДА. Помню даже афишу такую на заборах Москвы 1920 г. ВЕЧЕР ВСЕХ ПОЭТОВ. АКМЕИСТЫ ТАКИЕ-ТО, НЕО-АКМЕИСТЫ – ТАКИЕ-ТО, ИМАЖИНИСТЫ – ТАКИЕ-ТО, ИСТЫ,, ИСТЫ – И В САМОМ КОНЦЕ, ПОД ПУСТОТОЙ: - И – МАРИНА ЦВЕТАЕВА (вроде как голая!)
Ни нашим, ни вашим".

Молчание
Бодлер, Кёппен и Сэллинджер - писатели не настоящие, потому что настоящие писатели, по уверению Михаила Булгакова (30.05.1931), замолчать не могут. А уверял он в этом товарища Сталина, который подобным уверениям не верил, потому что сам был литератором, да ещё каким - Уэллс позавидует!

Кому на Руси жить хорошо,
или Чтоб я так жил
Чуковский (22.11.1931):
"Роскошь, в которой живёт Кольцов ошеломила меня. На столе десятки закусок. Четыре большие комнаты. Есть даже высшее достижение комфорта, почти недостижимое в Москве: приятная пустота в кабинете...
Похоже, что в Москве всех писателей повысили в чине. Все завели себе стильные квартиры, обзавелись шубами, любовницами, полюбили сытую жирную жизнь. В проезде Художественного театра против здания этого театра выстроили особняк для писателей".
Чтобы так жить, необходимо быть нужным советской власти. Хотели - все, получалось - не у каждого.

Оттенки
Чуковский (27.11.1931):
"Пильняк - в чёрном берете - любезный, быстрый, уверенный - у него "Форд", очень причудливой формы, правит он им гениально, с оттенками…"
Пильняк говорит: "С писателями я почти не встречаюсь. Стервецы... Таких писателей как Фадеев и Авербах нет". Чуковский попытался смягчить ситуацию:
- Сегодня в "Молодой Гвардии" бухгалтерша, платившая мне деньги, заявила, что такого писателя, как Чуковский, нет".
Общение продолжилось.
"В доме у него два писателя, Платонов и его друг, про которых он говорит, что они лучшие писатели СССР. Друг - коммунист ("вы таких коммунистов никогда не видели"), и действительно этот странный партиец сейчас же заявил: ну его к чёрту, машины и колхозы, важен человек.
Все мы трое - писатели, ущемлённые эпохой".
Так и стоят перед моим взором три лучших писателя советской эпохи - Пильняк, Платонов и безымянный коммунист.

Пиетет
Чуковский (27.11.1931):
"Платонов рассказал, что у него есть роман "Чевенгур" - о том, как образовалась где-то коммуна из 14 подлинных коммунистов, которые всех не коммунистов, не революционеров изгнали из города – и как эта коммуна расцвела, - и хотя он писал этот роман с большим пиететом к революции, роман этот (в 25 листов) запрещён".

Что делать,
Или еврей в ливрее
Кольцов написал книгу о Сталине - никто не просил, не приказывал - сам сподобился. Хотел показать её Сталину, просил Орджоникидзе посодействовать, но Серго сказал: "он и тебя побьёт и меня поколотит". Так она и лежала в наборе. Потом её автоматически послали в Главлит, а Главлит - в секретариат Сталина. Сталин прочитал и сказал по телефону Кольцову: "Читал книжку о Сталине, слишком хвалишь, не надо".
Издание отложили.
И вот решил Кольцов пустить в ход пионеров - пусть пойдут они к Сталину и попросят его, "чтобы он позволил напечатать какую-нибудь книжку о себе, так как пионеры-де страшно желают узнать его жизнь". Однако Кольцов сомневался: а вдруг Сталин закажет книгу другому - Горькому, например.
Чуковский рассказывает, как Кольцов после долгого раздумывания "скромно и даже застенчиво сказал (28.11.1931):
- А не лучше ли направить эту депутацию ко мне. Пусть пионеры напишут, что они просят меня написать книгу о Сталине, а я покажу письмо Сталину: мол с утра до вечера надоедают, что делать".

Конвейер
Чуковский посетил Кольцова (03.12.1931).
"Он работал с секретаршей: разбирал письма. Пишут ему горе-изобретатели, старушки-лишенки и вообще разный обиженный и неудачливый люд. Он читает каждое письмо внимательно и, если ставит на нём букву К, это значит, отдать Ильфу и Петрову для юмористической обработки в каком-нибудь журнальчике. Таких К было много".

Мать его
В тот же день, 3 декабря, Чуковский побывал в гостях у Мариэтты Шагинян. На письменном столе у неё стояли портреты Ленина и Сталина.
"Заговорили о Горьком. Она ненавидит его до глупости. "Сама своими глазами видела договор, по которому Горький получает свой гонорар валютой. Позор: выкачивать из страны в такое время валюту!"
Мариэтта Шагинян – плодовитая писательница. "Девы нет меня благоуханней" - писала она о себе.
Ходасевич свидетельствует: "Когда Гумилёв был расстрелян, Мариэтта выжила его вдову из "ДИска" и заняла гумилёвские комнаты, населив их своими шумными родственниками".
Запомнилась современникам курительной трубкой в ухе и феноменальной находкой документов, утверждавших, "что мать Ленина была дочерью еврея-выкреста".
Если бы не эта находка, советская власть продолжалась бы и поныне.

Успех
В Белостоке Кольцов встретился с наркомземом Яковлевым.
Чуковский имеет сведения об этой встрече (05.12.1931):
"Они были товарищи по гимназии. Фамилия Яковлева – Эпштейн".
А Яковлев это так - кличка.
"Было четыре Эпштейна! - говорит Кольцов, - И все они были первые ученики в нашей гимназии. Все награды получали Эпштейны".
Вот этот первый ученик - Яковлев - и провёл коллективизацию всея Руси. А потом его Сталин расстрелял, чтобы голова не кружилась - от успеха.

Уборный тип
Чуковский (06.12.1931):
В уборной у Кольцова "висит древний пергамент в два аршина длины, на нём старославянскими литерами написано: "Мандат. Со всемилостивейшего соизволения наиживейшей церкви Совет народных комиссаров неукоснительно предписал: в приходе отца Евлампия всякие загсы отменить, некрещённых перекрестить, невенчанных перевенчать, неразведённых переразвести. Оные требы произвести в ударном порядке. Аминь".
Экспозиция в уборной меняется. Прежде висели портреты белых генералов: Юденич, Колчак, Врангель. "Мы сняли, так как одна знакомая дама запротестовала". Фекализации мешают – стыдно. Смотрят, как живые.
Разговор сопровождался взрывами Храма Христа Спасителя.
И не возроптала душа Корнейчукова.
Действительно, зачем писателю душа?

Пётр в вариациях
Чуковский о Тынянове (10.12.1931):
"Неуспех "Восковой персоны" ощущается им очень болезненно. "Все так и говорят: Толстой написал жизнь Петра, а Тынянов – смерть. Толстой хорошо, а Тынянов – плохо".

Припадок
Чуковский (24.02.1932):
"Сейфулина больна: у неё был удар не удар, а вроде. По её словам, всю эту зиму она страшно пила, и пьяная ходила на заседания и всякий раз скрывала, что пьяна.
"И на это требовалось много силы".
Как-то за обедом выпила она всего одну рюмку, вдруг трах: руки-ноги отнялись, шея напружинилась – припадок".
Так и до Достоевского недалеко.

Милое письмо
Сталин написал письмо Шагинян.
Чуковский (24.02.1932):
"Письмо милое, красными чернилами, очень дружественное...
И что характерно: Шагинян так и не рискнула побывать у Сталина, хотя ей очень этого хочется, и именно потому, что у неё нет слуха, и ей неловко".

"Волны" и Амо
Чуковский (26.03.1932):
"У меня 2 равноценных впечатления: "Волны" Пастернака и завод "Амо".
И запись того же дня – о других, неравноценных впечатлениях:
"А мусорная куча на месте Храма Христа Спасителя всё ещё не разобрана. Копошатся на ней людишки, вывозят её по частям, но она за весь этот месяц не уменьшилась".
И до "Рождественской звезды" было далеко - ох, как далеко - вечность.

Крутые жёны
Не хочет ехать Пильняк в Японию. А ослушаться нельзя - Сталин и Карахан посылают.
Пильняк со слов Чуковского (02.04.1932):
"Жаль, что не едет со мною Боря (Пастернак). Я мог достать паспорт и для него, но он пожелал непременно взять с собою З.Н., а она была для нас обоих обузой, я отказался даже хлопотать об этом. Боря надулся, она настроила его против меня. О, я вижу, что эта новая жена для Пастернака ещё круче прежней".
Пильняк - в Японию, а Кольцов только что вернулся из Женевы. Острит:
"А у вас здесь вся литература разогнана и приведена к молчанию. Писатели ничего не пишут, разве что письма Сталину".

Фомушка, твою мать!
Чуковский в гостях у Пильняка, который спрашивает у него:
- Не хотите ли увидеть Фомушку?
"Ведёт меня к дверям, стучится - и на полу сидит японка, забавная, обезьяноподобная...
Перед нею на ковре длинный и узкий инструмент - величина человечьего гроба - называется като, она играет на нём для меня по просьбе Пильняка, которого она зовёт Дья-Дья (Дядя)...
Показывая её как чудо дрессировки, Пильняк в качестве импресарио заставил её говорить о русской литературе. Она сейчас же сделала восторженное лицо и произнесла: Пусикини, Толостои, Беленяки (Пильняк)" – 14.08.1932.

Русский модерн
Реконструируется особняк Рябушинского, творение великого Шехтеля, в дочь которого был влюблён когда-то Владимир Владимирович.
"Самый гадкий образец декадентского стиля, - пишет Чуковский (16.08.1932). - Нет ни одной честной линии, ни одного прямого угла. Всё испакощено похабными загогулинами. Лестница, потолки, окна – всюду эта мерзкая пошлятина".
А вот мнение Ходасевича о бывшем хозяине особняка: "рябушинская сволочь".
В доме, где нет ни одной честной линии, будет жить "чарующий и страшный Горький" (выражение Тынянова).

Либерализм
В тот же день. Чуковский:
"Редакторша "Литературной Газеты" Усиевич захотела со мной познакомиться, пригласила меня по телефону к себе. Либерализм сказался и в том, что у меня попросили статью о Мандельштаме.
"Пора этого мастера поставить на высокий пьедестал".

Ай да черносотенец!
И ещё одно впечатление того же дня:
"Леонид Гроссман читает нам статью о новонайденных черносотенных статьях Достоевского.
На всякий случай Чуковский записывает в дневнике:
"Статья вялая, не всегда доказательная", но тема уж больно интересная: "слушаю с удовольствием, так как давно не слыхал ничего литературного".

Мутант безментальный
Чуковский (21.08.1932):
"Рапповщина сидит даже в антирапповцах. 15-летний сын Усиевич, внук Феликса Кона, заявляет:
- Я не могу читать Пушкина, так как мне не нравится его темы. "Евгений Онегин" мне ненавистен <кто бы сомневался!>. "Академия" печатает чёрт знает что - никакого революционного пафоса.

Максим Троцкий
Но вот и писателей загнали в колхоз...
Можно, конечно, написать, coolхоз, потешить тщеславие, только вряд ли это что-либо изменит.
Чуковский (28.09.1932):
"Третьего дня в Акапелле мы, писатели, чествовали Горького. Зал был забит битком. Публика до такой степени обалдела от этой казёнщины, что когда оратор оговорился и вместо "Горький" сказал "Троцкий" - никто даже не поморщился.
Потом выступил какой-то проститут и мёртвым голосом прочитал телеграмму, которую писатели, русские писатели, посылают М. Горькому. Это было собрание всех трафаретов и пошлостей, которые не звучат даже в Вятке".
Троцкисты – что с них возьмёшь?

11.10.1932 И вдруг -
"звонок: говорит воскресший из мёртвых Давид Ангерт. Меня это так взволновало, что я разревелся и побежал к нему. Он ничуть не изменился, даже помолодел. Из "заключённого", приговорённого на 10 лет, он стал в течение одного дня служащим ГПУ с жалованием в 400 рублей. Своим пребыванием на Медвежьей Горе доволен - говорит, что режим превосходный, "да и дело страшно интересное" (строит там какой-то канал)" (Чуковский).

Лев Кассиль
Молодой писатель Лев Кассиль на встрече у Горького танцевал лезгинку. Под кавказца косил?

А ля капелля
Чуковский (14.10.1932):
"Пастерначий успех в Капелле. Сегодня Пастернак у Коли всю ночь от двенадцати до утра, но у Коли температура 39, он в полубреду, денег нет у него ни гроша, Марина беременна - самое время для пьянки!"

А накануне -
"парикмахер, брея меня, рассказал, что он бежал из Украины, оставил там дочь и жену. И вдруг истерично: "У нас там истребление человечества! Истреб-ле-ние чело-вечества! Я знаю, я думаю, что вы служите в ГПУ, но мне это всё равно: там идет истреб-ле-ние человечества. Ничего, и здесь то же самое будет. И я буду рад, так вам и надо!" (Чуковский).

Любовь
Общение Сталина с Пастернаком в особо изощрённой форме началось в 1932 году после самоубийства Надежды Аллилуевой. Все были уверены, что это не суицид, а чистейшей воды злодейство - из ревности. К кому именно - сказать трудно, версий много, не будем вдаваться в подробности.
Когда я говорю "все", я имею в виду не человечество в целом, а только его прогрессивную часть.
Группа маститых писателей (красная масть) в количестве 33 человек написала вождю сочувственное письмо. Пастернак приложил к нему отдельную записку:
"Потрясён так, точно был рядом, жил и видел". Опасное признание, если это было убийство, тем более, что убийцей называли самого вождя.
Затем последовало другое письмо, в котором Пастернак благодарил Сталина за то, что не его, а Маяковского назначили лучшим поэтом современности. Заканчивалось письмо словами:
"Горячо Вас любящий и преданный Вам до опизденения. Б. Пастернак".

Автограф
Одно из писем Пастернака лежало якобы (устаревший эквивалент "как бы", "типа") у Сталина под стеклом. Какое из писем - неизвестно, но лежало точно. Об этом Герштейн узнала от дочери Моисея Валлаха, а ей рассказал Илюша Эренбург, а ему поведал Яша Сорензон – который Агранов.
Вот как Сталин дорожил автографами Пастернака! А иначе на хрена бы они ему сдались?

Юбилей Толстого
Чуковский (25.01.1933):
"Толстой похудел, помолодел - несколько смущён убожеством юбилея. В президиуме Старчаков, Лаганский, Шишков, Чапыгин и какие-то тёмные безымянные личности. Ни от Горького, ни от Ворошилова - ни от кого нет ни одного слова, а только от Рафаила (!), от Мейерхольда, от театра Мейерхольда...
- И всё, - сказал Лаганский и развёл руками, - а больше никаких поздравлений нет".

Ату его!
Борев, автор "Сталиниады", писал не только о вожде народов, включая еврейский, но и о писателях. Вот один из его шедевров:
"К вечеру на квартиру к Толстому на двух грузовиках привезли сказочно богатый ковёр".
Как это – один ковёр на двух грузовиках? Попытался представить – и не смог. До сих не могу. Может, кто подскажет?
У Борева вся Сталиниада такая – "ковровая бомбардировка" называется.

Три"П"ера
Чуковский (28.01.1933):
"Троцкисты для меня были всегда ненавистны не как политические деятели, а раньше всего как характеры…
Самый их вождь был для меня всегда эстетически невыносим: шевелюра, узкая бородка, дешёвый провинциальный демонизм. Смесь Мефистофеля и помощника присяжного поверенного. Что-то есть в нём от Керенского. У меня к нему отвращение физиологическое".
Ах, как они ненавидели п.п.п.! Больше, чем чекистов. Неужели все п.п.п. были так похожи на Троцкого?
"Худший враг Христа – это не язычник, а присяжный поверенный" – писала Марина Цветаева.

Может быть
Цветаева (из записной книжки - 07.03.1933):
"В мире сейчас – может быть – три поэта и один из них я".
Уточнение:
"Из равных себе по силе я встретила только Рильке и Пастернака" (письмо Иваску 08.03.1935).
А вообще-то -
"Я могла бы быть первым поэтом своего времени, знаю это, ибо у меня есть всё, все данные, но – своего времени я не люблю, не признаю его своим" (из письма Ломоносовой от 03.04.1930).

Удобная квартира
Чуковский в гостях у Олеши (07.06.1933). У него – Ильф.
"Ильф острит без конца. Глянул из окна.
- Ах, какая у вас удобная квартира, чудесно будут видны похороны Станиславского!"
А ведь пережил Станиславский Ильфа - к сожалению Олеши...

Ропот
Зощенко, Вера Инбер, Евгений Габрилович, Валентин Катаев, Лиф-Петров, Виктор Шкловский, Бруно Ясенский, Лев Никулин, Михаил Козаков. Отгадайте, что объединяет этих людей? Правильно - поездка на Беломорский канал.
Лучшие советские писатели ехали на открытие Беломорканала (август 1933 года). Ехали по блату. Отобрали сто двадцать маститых писателей. Собирались в гостинице "Астория" в Ленинграде. Холл кишел отлично одетыми москвичами. А местных обманули: вместо сорока на канал отправили всего лишь двенадцать писателей. Ленинградцы роптали…

В Крыму
Чуковский (26.08.1933):
"Очень много книг, напечатанных по-татарски. Но татары их едва ли читают".
Ещё бы: советское чтиво, да ещё на татарском языке!
"Продавщица в киоске говорила мне, что в конце концов разрывает эти книги на фунтики - и в таком виде продает покупателям, которые идут за виноградом".

Семечко
Мандельштам:
"Я благодарил своё рождение за то, что я лишь случайный гость Замоскворечья и в нём не проведу своих лучших лет. Нигде и никогда я не чувствовал с такой силой арбузную пустоту России".
После этих слов последовало наказание – свыше: "Ах, Москва тебе не нравится?! Ну-ну..."

Три "Т"
Чуковский в Тбилиси (август 1933 года).
"В обширной столовой увидел стол, накрытый яствами - и за столом сидит сияющий улыбками Пильняк. Потом оказалось, что тут же присутствуют: Герилья Баазов, грузинский еврей, написавший пьесу о еврейском колхозе, критик Дудучава, драматург Бухнихашвили, кинорежиссёр Лина Гогоберидзе - и Евгения Владимировна, бывшая жена Пастернака.
Во главе стола сидел тамада Тициан Табидзе, осоловелый тучный человек, созданный природой для тамаданства...
Я понял сущность грузинского пира: число тостов равняется числу человек, сидящих за столом, помноженному на число стаканов…
Табидзе, бывший символист русско-французского толка - и его пьяные стихотворные вопли были в духе 1908 -1910 годов. Лицом он похож на Оскара Уайльда, оплывшего от абсента".

Лизка-пулемётчица
Чуковский отдыхает в Кисловодске (запись от 24.09.1933).
"Среди здешних больных есть глухая женщина, Лизавета Яковлевна Драбкина, состоящая в партии с 4-летнего возраста".
Корнейчуков утрирует, тем не менее, мать Лизочки таскала малолетнюю дочь за собой во время событий 1905 года
"Её отец С.П. Гусев. Её муж - председатель Чека".
С.П. Гусев на самом деле Драбкин Яков Давидович, военный комиссар. Его новая жена сыграла решающую роль в самоубийстве Надежды Аллилуевой, но это уже иная история. За свои подвиги Драбкин-Гусев был замурован в многострадальную Кремлёвскую стену – многие жалеют, что не живьём.
Глухая, но сладкоречивая Лизочка много чего поведала Корнейчукову о днях своей тревожной молодости.
"Приключения Елизаветы Яковлевны в качестве пулемётчицы поразительны. Рассказывала она о них с юмором, хотя все они залиты человеческой кровью, и чувствуется, повторись это дело сейчас, она снова пошла бы в эту страшную бойню с примесью дикой нечаевщины".
Без сомнения.

На Кавказе
Чуковский (01.10.1933):
"Шашлычная – душная комната, с кавказским оркестром (играющим украинские песни), мерзко-зловонная, где свежему человеку секунды нельзя пробыть, - а Тихонов сказал:
- Кабак хорош... для драки. Мы в таком Катаева били".
Били Катаева за то, что он назвал Маршака прихвостнем Горького. Был ли он в алмазном своём венце - неизвестно.
Вообще, все самые значимые литературные события происходят в кабаках.
В один из них "в Кисловодске вошёл Ал. Толстой, когда там сидела небольшая компания, в том числе Тынянов и Мирский. Тынянов считал Мирского твердокаменным, но Толстой вошёл так важно и поглядел на всех таким "графским" оком, что тот вскочил: "разрешите представиться".
Толстой подал ему два пальца.
Теперь Тынянов говорит о Толстом с ненавистью. Утверждает, что не станет с ним здороваться".

Шестакович
Хармс (20.10.1933):
"Прослушав два первых действия оперы "Леди Макбет", склонен полагать, что Шестакович не гений".

Духи
Цветаева о Мережковском и Гиппиус – из письма к Тесковой (23.11.1933):
"Оба очень стары: ему около 75, ей 68 лет. Оба страшны. Он перекривлен, как старый древесный корень, гном, она – раскрашенная кость, нет, даже страшнее кости: смесь остова и восковой куклы. Их сейчас все боятся, ибо оба, особенно она, злы. Злы, как духи".

Трагифарс
Андрей Белый написал книгу. Лев Каменев накатал к ней предисловие, ставшее эпитафией - никто и никогда не достигал подобного убийственного эффекта. Писатель бегал по магазинам и скупал свою книгу, пока его не настиг инсульт (ноябрь 1933 года).

Успех
Бабель – сестре Шапошниковой (13.12.1933):
"Колхозное движение сделало в этом году решающие успехи, и теперь открываются, действительно, безбрежные перспективы, земля преображается".

Синоним
Незадолго до съезда литераторов Илья Эренбург с гордостью написал (1933):
"Мы часто плачем, слишком часто стонем, но наш народ, огонь прошедший, чист. Недаром слово "жид" всегда синоним с великим, гордым словом "Коммунист!"

Ловелас
Чуковский (12.01.1934):
"Зощенко уверен, что перед ним не устоит ни одна женщина. И вообще о нём рассказывают анекдоты и посмеиваются над ним, а я считаю его самым замечательным писателем современности".

Враги
Чуковский о Тынянове (15.01.1934):
"Три раза в течение этих двух недель он рассказывал мне, как он был на собрании Литсовременника - поднял глаза и увидел: "все враги"…
Любимое выражение: "За стол с филистимлянами не сяду".

Интервью
Чуковский (17.91.1934):
"Рисуя Сталина, Бродский мечтает о поездке в Америку.
Там дадут за портрет Ленина 75 000 долларов.
Ну на что вам 75 000 долларов? - спросил я. - У вас и так всего вдоволь.
Как на что? Машину куплю... виллу построю... дом..."
Чудак вы, Корней Иванович, и вопросы у вас – чудные.

В луже
Собрались детские писатели у Горького и тут "сел в лужу Маршак с Дюма, заявив своё неодобрение школьникам, читающим этого француза:
- Я вообще замечаю, что из тех юношей, которые в детстве читали Дюма, никогда ничего путного не выходит. Я вот, например, никогда его не ценил.
- Напрасно, - сказал Горький (любовно), - я Дюма с детства очень любил. И сейчас люблю" (Чуковский – 20.01.1934).

Парижские новости
Пошёл Чуковский в Детгиз и узнал (20.01.1934):
- что Смирнов сумасшедший и ЦК постановил его снять;
- что Розенель, вдова Луначарского, больна стрептококками;
- что Горький поссорился со Сталиным; медовый месяц их дружбы кончился;
- что Литвинову правительство подарило какой-то необыкновенный дом.
Все эти новости Корнейчуков "узнал от Лизы Кольцовой, которая только что, буквально пять минут назад вернулась из Парижа".
Какое интересное, однако, учреждение – Детгиз!

Клевета
Чуковский (20.01.1934):
"В комнате, что ближе к парадному ходу, спит мальчик. Это немецкий мальчик, которого М. Кольцов привёз из Германии. "Никаких сантиментов тут нет. Мы заставим этого мальчика писать дневник о Советской стране и через полгода издадим, а мальчика отошлём в Германию. Заработаем!" – с упоением рассказывает Кольцов.
Повесть, вышедшую в следующем году, так и назвали: "Губерт в стране чудес".
Автора Марию Остен расстреляли - за клевету.

Склонение и муть
Чуковский (25.03.1934):
"Тынянов обнаружил много сосредоточенной и неожиданной ненависти к Федину:
- Федин защищает Зощенку! Федин покровительствует Зощенке! Распухшая бездарность!"
Ему просто нравилось склонять украинскую фамилию.
"С такой же неожиданной злобой говорил он об О. Мандельштаме и о Б. Пастернаке, про О. Мандельштама очень забавно…"

Божество и убожество
Марина Цветаева – Вере Буниной (28.04.1934):
"Мои самые любимые – китайцы и негры. Самые ненавистные – японцы и француженки. Главная моя беда, что я не вышла замуж за негра, теперь у меня был бы кофейный, м.б. – зелёный Мур! Когда негр нечаянно становится со мной рядом в метро, я чувствую себя осчастливленной и возвеличенной".
Объяснение казуса можно найти в её знаменитом прозаическом опусе: "В каждом негре я люблю Пушкина".
"Белое убожество бок о бок с чёрным божеством".

Полукровка
Цветаева – Иваску (12.05.1934):
"…во мне мало русского, да и кровно – слишком – смесь: дед с материнской стороны (Александр Данилович Мейн) – из отзейских немцев, с сербской прикровью, бабушка (урождённая Бернацкая) – чистая полька, со стороны матери у меня России вовсе нет, а со стороны отца - вся. Так и со мною вышло: то вовсе нет, то – вся. Я и духовно – полукровка".

Дурной признак
Доклад Сольца о чистке партии в оргкомитете писателей (18.06.1934).
Арон Сольц - совесть партии. Вместе с наркомом юстиции Крыленко стоял на позиции внесудебной расправы над инакомыслием. Чуть что – к стенке. И без лишних разговоров - задоооолго до репрессий 37-го года.
"Сольц - обаятельно умный, седой, позирующий либерализмом (!). Возле него Шагинян - буквально у самого уха - как Мария у ног Христа.
Сейфуллина визиви, застывшая, неподвижная" (Чуковский).
Кто там ещё?
"Рыжая, беззубая Шабад" и "много ещё безличностей"…
Эффектная картина! Маслом.
"Сольц говорил о том, как при чистке он главным образом восстаёт против скучных людей. Есть у нас такие: боролся за революцию, жертвовал собою, обо всём, что было у нас до 1917 года, может очень интересно говорить, а с 1917 года говорит скучно. Это дурной признак. Таких ну что вычищать?"
Вычищать надо весёлых. А скучных – "не вычищать нужно, а дать им пенсию. Больше, чем на пенсию, они никуда не годятся".
В этом вопросе не согласилась партия с Сольцем. Для экономии бюджетных средств она самоочистилась и от весёлых, и от скучных. В 37-ом.
"Я вообще не люблю стариков. Терпеть не могу больных. Если мы будем покровительствовать слабым, больным, убогим, - кто же будет строить?"
Ах, какой либерал...
И вообще – "я чищу чистильщиков. Я чищу партийную знать".
Я... я... я... Сталин отдыхает.

Оппозиционер
За много-много лет до Солженицына знаменитый серапион Слонимский написал роман, направленный против пламенных большевиков Каменева и Зиновьева. Но Сталину роман не понравился.
Почему?
"У Слонимского была жидкая сперма" - свидетельствует Каверин (1934), ссылаясь на Горького, энциклопедические познания которого не вызывают сомнений.

Идиллия
Пастернак писал:
"Леф удручал и отталкивал меня своей избыточной советскостью".
И потому он ушёл из Лефа… -
и оказался в Союзе писателей СССР…
О, чудо!
Шёл первый съезд писателей (17.08. – 01.09.1934). Исчерпывающую характеристику этому шабашу дал сам Пастернак:
"Двенадцать дней я из-за стола президиума вместе с моими товарищами вёл со всеми вами безмолвный разговор. Мы обменивались взглядами и слезами растроганности, объяснялись знаками и перекидывались цветами".
Портрет Маяковского, по уверению васьвасей, накануне съезда сняли со стены, чтобы не мешал - перекидываться цветами.
Шварц, однако, уверяет: когда называли имя Маяковского, то все непременно аплодировали.

Изменник
Выступая в качестве "наследника человечества" (первый писательский съезд очень смахивал на Нюрнбергский процесс и судили на нём русскую культуру), Шкловский предлагал осудить Достоевского как изменника. Кому и чему изменил Достоевский не выяснено до сих пор - эксгумацию не разрешили.
"Достоевского нельзя понять вне революции".
А может быть её и устроили только для того, чтобы вчитаться в него?
В результате Достоевского изъяли из литературы. К счастью, русский язык оказался неподвластен большевикам, хотя загадили они его изрядно.
"Первый съезд <советских писателей> был и остался светлым воспоминанием" (Каверин).
Съезд расстрелянных надежд.

Фигурист
Шварц:
"Я спросил у Шкловского о Пастернаке, который вёл заседание:
- Он хороший человек?
- На льду не портится! - ответил Шкловский".
"Умственным заикой" называла Шкловского Лидия Гинзбург.

Стриптиз
Олеша произнёс пламенную речь. Никулин одобрительно заметил:
"Вы и носки публично снимали и кальсоны".

Групповуха
Сексопатический источник неофициального мнения Бабеля о работе писательского съезда: "Съезд проходит мёртво, как царский парад (?). За границей никто этому не верит (!). Посмотрите на Горького и Бедного. Они ненавидят друг друга, а сидят рядом, как голубки. Я воображаю, с каким наслаждением они повели бы в бой каждый свою группу".

Грабь, Игорь, грабь
Игорь Грабарь рассказывает об Эрмитаже (07.09.1934):
"80 % ценнейших картин мы продали заграницу... Но есть надежда, что года через два мы начнём покупать их обратно, даже со скидкой – ввиду тамошнего кризиса".
Чуковский:
"Не сомневаюсь, что это будет именно так.
Игорь Грабарь, как гласит молва, весьма помогал этой продаже за границу лучших полотен".

В пику Сталину
Собрал Каменев бывших формалистов, показал письмо Горького.
"Он пишет мне, что надо сделать такую книгу, где были бы показаны литературные приёмы старых мастеров, чтобы молодёжь могла учиться.
Мысль Каменева-Горького такая: "поменьше марксизма, побольше формалистического анализа!"
Но формалисты, которых больше десяти лет отучали от этой напасти, встретили индульгенцию холодно. Эйхенбаум сказал с большим достоинством:
- Мы за эти годы отучились так думать. И по существу потеряли к этому интерес.
Каменев понял ситуацию. Ну что же! Не могу же я вас в концентрационный лагерь запереть".
Уже не мог - и то хорошо.

Чудеса
Бабель (из письма матери и сестре – 26.11.1934):
"В стране нашей происходят чудеса, невиданно быстрый подъём благосостояния, такого напора энергии и бодрости поистине мир ещё не видел, все, в ком есть "живая душа", стремится сюда...
Без преувеличения можно сказать, что нет города, где было бы интересней жить, чем в Москве".
Ну-ну...
И ещё раз: ну-ну…

Нежность и версатильность
О преступлении Чуковский узнал от Лифшица (01.12.1934).
"Убили Кирова!!!!" - именно так: четыре восклицательных знака.
"Какой демонстративно подлый провокационный поступок - и кто мог его совершить?"
И отправился бродить по городу.
"Кирова жалеют все, говорят о нём нежно".
Не смог усидеть в Ленинграде - такое событие! - и, не находя себе места, уехал в Москву.
"Вечером позвонил Каменевым, и они пригласили меня к себе поужинать. У них застал я Зиновьева...
Изумительная версатильность этих старых партийцев. Я помню то время, когда Зиновьев не удостаивал меня даже кивка головы, когда он был недосягаемым мифом, когда он был жирен, одутловат и физически противен. Теперь это сухопарый старик, очень бодрый, весёлый, беспрестанно смеющийся очень искренним заливчатым смехом...
А потом мы пошли по Арбату к гробу Кирова...
В Колонный зал нас пропустили без очереди...
Многие узнавали Каменева и не слишком почтительно указывали на него пальцами. Он хотел встать в почётном карауле. Очень приветливый, улыбающийся, чудесно сложенный чекист, страшно утомлённый, раздал нам траурные нарукавники - и мы двинулись в залу.
Я стоял у ног и отлично видел лицо Кирова. Оно не изменилось, но было ужасающе зелено. Как будто его покрасили в зелёную краску...
А толпы шли без конца, без краю..."

Наша
Говорят, Светлов, узнав, что Катаева приняли в партию воскликнул:
"Ничего, НАША партия терпела и не такие удары!"

Атавизм
А у Бориса Чиркова, пишет Шварц, "обнаружился хвостик, голый, недлинный, но несомненный".

Назад, в прошлое
"Жить всем одесситам на родине - любимая мысль Бабеля, - пишет Поварцов. - Он любил родину без показного одесского патриотизма".

Призыв
Андрей Платонов записал в записной книжке (1934):
- Только деклассированные, выродившиеся из своего класса "ублюдки" истории и делали прежде революции. Да здравствуют безымянные "ублюдки" и всякие "отбросы" человечества!
Ура!..
А кавычки-то зачем?

Хорошее время
Эренбург:
"В 1934 году, после "Дня второго", мое имя стояло на красной доске, и никто меня не обижал. Время вообще было хорошее…"
Весёлое.

Экспрессия
Платонов (1934):
"На телеграфной проволоке сидит совсем мелкая птичка и надменно попевает. Мимо мчатся экспрессы, в купе ебутся гении литературы, и птичка поёт. - Ещё неизвестно: чья возьмёт - птичка или экспрессы".

Гондурас
Чуковский (18.01.1935):
"Очень волнует меня дело Зиновьева, Каменева и других".
Помните: "Очень волнует меня Гондурас"? Похожая история.
"Вчера читал обвинительный акт. Оказывается, для этих людей литература была дымовая завеса, которой они прикрывали свои убогие политические цели".

Воитель
Чуковский (27.01.1935):
"Кацман не лишён дарования, хотя живопись его однообразна и поверхностна...
Сейчас его сделали заслуженным деятелем искусства. У него мастерская в Кремле и квартира во "Всехудожнике". Главное, что сейчас он ценит в себе, - знакомство с Бубновым, Ворошиловым и другими вождями. Это - его основной капитал...
Ему кажется, что он своей деятельностью борется с Пикассо, Матиссом и Ван- Гогом".
Ай, да Кацман, ай, да сукин сын!

Идиоты
Чуковский (12.02.1935):
"Были мы в клубе им. Маяковского на Грузинском вечере. Приехали: Гришашвили, Эули, Табидзе, Паоло Яшвили...
Вышел Пастернак. Читал он стихи таким голосом, в котором слышалась: я сам знаю, что это дрянь и что работа моя никуда не годится, но что же поделаешь с вами, если вы такие идиоты.
Глотал слова, съедал ритмы, стирал фразировку. Впрочем, читал он не много".

Бывает
Чуковский (29.03.1935):
"Была Барто. Говорит она всегда дельные вещи, держится корректно и умно - но почему-то очень для меня противна".

Начало
Чуковский (01.04.1935):
"Кольцов почему-то советует, чтобы я не видался с Пильняком".
Через некоторое время:
"Странная у Пильняка репутация. Живёт он очень богато, имеет две машины, мажордома, денег тратит уйму, а откуда эти деньги неизвестно, так как сочинения его не издаются".

Юдоёб
Чуковский (26.04.1935):
"Слонимский доказывает, что Ал. Толстой – юдофоб".
Может быть, он не знал, что Толстого во втором браке был женат на Софье Исааковне Дымшиц и даже имел дочь? Так что не только любил, но ещё и...
А вдруг это и есть первый признак юдофобии?

Блуд
Анна Ахматова продала в "Советскую Литературу" избранные стихи (май 1935 года). У неё потребовали, чтобы не было мистицизма, пессимизма и политики.
- Остался один блуд, - говорит она.
Бедная А.А.А.-Почвенница! Нет ей покоя и после смерти. Эссеист Парамонов голосом пророка прекрасного далёко назвал "Реквием" ужасным результатом серьёзного отношения к поэзии. "Все стихи шуточные", - вспомнил он слова "молодой и умной Ахматовой" и возмутился: как она смела предать забвению собственное кредо. "Нельзя писать ямбические романсы об опыте большевизма", - и призвал немедленно спародировать знаменитые строчки.
Блудить, так блудить, чего уж там.
И началось…
"Анна Ахматова - крепкий поэт второго ряда", - пишет Тамара Катаева в своей книге "Анти-Ахматова".
"Понятия моральной чистоплотности, политической брезгливости и пр. были совершенно неведомы Анне Андреевне Ахматовой".
И вообще: "Ахматовой ли брезговать Аграновым и попрекать Лилю Брик? Её комиссары погаже будут".
А вот это уже спорный вопрос, чьи комиссары гаже.

Путешествие Шварца по Грузии (1935 год)

Непристойный замок
"Я спросил у Карло Каладзе, как называется замок, стоящий на крутом, обрывистом холме. Карло Каладзе усмехнулся и задал тот же вопрос старику грузину, тот совсем уж рассмеялся и долго не мог успокоиться. Оказывается, носил замок имя весьма непристойное. Слово это крикнул осаждавшим князь в ответ на предложение сдаться".

Пирасмани
"Иконы в церкви были старинные, чуть ли не XII – XIII века и, что удивило, подписаны".
Их писал Пирасмани.

Паоло и дикари
"По Кахетии ехала не вся наша бригада, часть отправилась в Хевсуретию. Я всё сомневался - не следовало ли мне присоединиться к хевсурской группе? Услышав об этом, Яшвили решительно махнул рукой и пробормотал: - Дикари, что на них смотреть?..
И вот словно в утешение мне - поселение хевсуров. Увидели мы двух девушек у дороги. Светлые, почти золотые волосы и чёрные глаза придавали им особое своеобразие. Впрочем, нам объяснили, что волосы они моют коровьей мочой для красоты и чтобы спастись от насекомых".

Акцент
"Здесь был пастух, кончивший Сорбонну, и Яшвили ездил к нему в гости, когда хотел поупражняться во французском языке. И я подумал, кощунственно и тайно: интересно, как звучит французский язык с грузинским акцентом".
Анекдотично - так же как русский.

Профессор, философ, юрист
"Московской артистке в сильный дождь шофёр предложил доехать до гостиницы и умчался с ней за город, где, пригрозив ножом, изнасиловал. Его поймали. Нашлись ещё жертвы. Шофёру дали пять лет. И мой знакомый профессор-грузин, философ, юрист, с искренним недоумением спросил: "Зачем пять лет? Ведь она получила своё удовольствие!"
Он тоже кончил Сорбонну.

Гостеприимство
Разговор о бывшем владельце ресторана (учился ли он в Сорбонне - неизвестно). Хозяин "подавал по особому заказу в селёдочнице, прикрыв фартуком, собственный уд. Он занимал - ха-ха-ха - всю селёдочницу".
Блюдо называлось по-грузински "х... вам" и предназначалось исключительно женщинам. Впрочем, бывали исключения.

Хитрый народ
Корреспондент "Правды" рассказывал, играя желваками:
"Когда в 21 году советские войска входили в Тбилиси, поэты стояли на Головинском проспекте, скрестив руки на груди, и повторяли одно: "Пропала Грузия, погибла Грузия". И ничего они не забыли. Хитрый народ".
Ой, хитрый!..

Конец путевым впечатлениям Шварца.

Не часто - иногда
Цветаева – Вере Буниной (11.06.1935):
"С Вами хорошо, что можно говорить без прилагательных (лгательных!) и даже иногда - без существительных".

Аппетит
Посетил Чуковского Тынянов (07.01.1936). Говорил о поэтах.
"Нет поэтов. Пастернак опустошён и пишет чёрт знает какую чепуху".
Пастернак переживал период влюблённости в Сталина, но любил так неумело, судя по стихам, что даже извинялся: "некоторое время я буду писать как сапожник, простите меня", люди добрые.
"От Николая Тихонова - ждать нечего, - продолжил критику Тынянов. - В. потолстел. Жалуется на переутомление, но вид у него титанический".
Рассказал, как в гостях у Горького назвал Маршака неважным поэтом.
Чуковский утверждает: "Всё, что говорит Тынянов, он говорит с аппетитом".

Лучшие
Чуковский (17.01.1936):
"То, за что я бился в течение всех этих лет, теперь осуществилось. У советских детей будут превосходные книги. И будут скоро".
И книги были. Ах, какие это были книги! Они учили нас главному - смелости и добру. Может быть, поэтому мы ещё живы, и фимиамы надежды по-прежнему кружат глупые головы.
Цветаева, забившись в эмиграцию, утверждала:
"Так в моём детстве поэты для детей не писали. В Англии, когда ребёнок переходит через улицу, всё останавливается. В России ребёнок всё приводит в движение. "Его Величество Ребёнок" - это сказала Европа, а осуществляет Россия...
Русская дошкольная книга лучшая в мире".

Любовь Давида
Юрий Олеша (28.01.1936):
"После постановления ЦК о Шостаковиче я не могу читать "Правду" с прежним чувством".
Читай "Известия" - чувства те же.
Давид Заславский тоже обожал музыку Шостаковича. Свою любовь он выразил в статье "Сумбур вместо музыки". Кроме Шостаковича Давид любил Пастернака. Его роман он отметил статьёй в той же "Правда". Она называлась – "Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка".
А ещё Давид любил Осипа Мандельштама - какой любвеобильный товарищ! Это тот самый случай, когда любовь пуще ненависти.
Разумеется, пером Давида водил Иосиф. А ещё он водил кистью, резцом, зубилом, рейсфедером и дулом револьвера - многорукий бог Будто.

Покой нам только снится
Пишут: Кузмин умирал, держа в одной руке "Евангелие", в другой – "Декамерон".
И кто пишет! – почти что однофамилец - Николай Кузьмин.
А вот Ирина Сергеевна, жена Асмуса, приказала положить с собою в гроб томик Эпикура – скучно, дескать, отправляться в такое длинное путешествие без книги!
Ирина Гогуа умоляла не хоронить её в красном гробу, говорила, что красный цвет действует на неё, как красная тряпка на быка. И ещё, шутя, просила положить в гроб папиросы: "Кто знает, когда меня там отоварят?"

Дай волю
Начались мероприятия по подготовке Пушкинского юбилея. Комиссия собралась в знаменитом, вытянутым в будущее зале заседаний Совнаркома (10.04.1936).
"На стенах, - пишет Чуковский, - портреты вождей: Ленин, Будённый, Куйбышев... Пушкин".
Большинство мероприятий планируется провести в Москве. Ленинградцы возмущены. Их мнение высказывает Толстой:
- Нам остаётся одно – привести в порядок Черную речку!
Холёный номенклатурщик Межлаук нападает на академическое издание:
- Нужен Пушкин для масс, а у нас вся бумага уходит на комментарии.
Розмирович, директор Ленинки, посвящает своё выступление тому, как устроить чествования в малых городах. Кто-то с места:
- Например, в Ленинграде. Город - крошечный и к Пушкину отношения не имел...
А в это время Толстой рассматривает иллюстрации Конашевича к "Евгению Онегину".
- Плохо, - заявляет он громогласно. - Безграмотно. Говно!
Бонч, который Бруевич, поддакивает ему - говно.
Единственный, кого волнует обсуждаемый вопрос, Цявловский кипятится, кричит, приводит перечень мемориальных досок, показывает фотографии:
- К нашему счастью, этот старый флигелёк сохранился... К нашему глубокому сожалению, от этого мезонина не осталось и следа...
Категорически против переноса основных торжеств в Ленинград - Демьян Бедный. И довод у него убийственный:
- Убивали там! - И тут же выступает с оригинальным проектом: нужно перенести прах Пушкина в Москву и образовать Пантеон русских писателей.
Мысль мгновенно подхватывает революционный до изнеможения Мейерхольд:
- Да, да! Пантеон, Пантеон... Великолепная мысль... Да, да. Конечно же, - Пантеон. Непременно - Пантеон.
Вальяжный Толстой категорически против:
- Пантеон, други мои, надо делать в Казанском соборе...
В общем, дай им волю...
Не дали...
Воля – дело сомнительное – не всякому дашь…
Даже, когда очень хочется…

Красное словцо
Следуя логике Осипа Эмильевича, любовь Ромео к Джульетте легко укладывается в формулу: "Я любил эту гнусную бабу, оттого что других не е…л".
Шекспира здесь нет, зато есть Мандельштам.

Счастье
А вот другое событие – значимое – настолько, что я с трепетом вмешиваюсь в словесную вязь автора, - открытие 10 съезда комсомола, многократно описанное и показанное в кадрах кинохроники и художественных фильмах.
Чуковский (22.04.1936):
"Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомлённый, задумчивый и величавый...
Я оглянулся: у всех были влюблённые, нежные, одухотворённые и смеющиеся лица. Видеть его - просто видеть - для всех нас было счастьем. К нему всё время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали, - счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства...
Пастернак шептал мне всё время о нём восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: "Ах, эта Демченко, заслоняет его!"...
Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью".

Пробел
Готовится к изданию "Антология советской поэзии", и Горький пишет ответственному работнику Госкомиздата (май 1936 года):
"Покажите интернациональные мотивы поэзии вашей! Тут, кажется, кроме "Гренады", - ничего нет. Как же это? Интернационалисты, а жизнь соседнего пролетариата не волнует их, не возбуждает ни гнева, ни радости, ни ненависти? Очень странно!.. постыдный пробел..."

Деспот и самодур
Чуковский узнал о смерти Горького.
"Ночь. Хожу по саду и плачу...
Как часто я не понимал Алексея Максимовича, сколько было в нём поэтичного, мягкого - как человек он был выше всех своих писаний".
И тут же – с удивлением записывает (июнь 1936 года):
"Сестра Тимоши, Вера Алексеевна Громова, - полненькая хохотушка говорит о Горьком: "он был деспот (!) и самодур (!). Жизни совсем не знал (?). Жить в Горках (или на Никитской) было тяжело. Больше трёх дней нельзя было выдержать".

Досажался
Сергей Михалков встретил Ефимова и сообщил ему, что посадили Шейнина (1936 год).
"Да что ты, Сережа? Он ведь сам всех сажает!" - Ну и что? - философски заметил Михалков. - Сажал, сажал и досажался…

Мерзкий город,
очень мерзкий
Чуковский приехал в Одессу. Ходит по городу и удивляется происшедшим изменениям (07.09.1936).
"Новая жизнь: где был памятник Екатерине, - стал памятник Карлу Марсу. Где была синагога, - там клуб. Где была подлая пятая гимназия, - там институт. Где был Михайловский монастырь, там дом НКВД".
Где стол был яств...
"Где были дезорганизованные, полуголодные дети, там превосходные ученики - круглолицые весельчаки - и сколько их"...
Через полгода он опять в Одессе.
"Какой удивительно благородной и плодотворной кажется мне наша жизнь в Ленинграде по сравнению с этим моим дурацким мотанием здесь, в этом омерзительном городе! Как он мне гадок, я понял лишь теперь, когда могу уехать из него".
А я-то думал, чего это они все помчались к северу милому. Теперь понятно: мерзкий город – Одесса...
"Хороши только дети. Но что с ними делают".
А - ничего. В Москву повезут...
А там видно будет…

Ильф
Как много в его последней записной книжке идиотов - названных и не названных.
Среди названных: голый Лайонс; Гришка Александров; Ольга Шапиръ - давно написавшая всё, что ныне пишется; истец Иван Фартучный; идеалист Ванька Макаров; конкурент Клавдия Божественный Шапиро; коварный старичок Грабарь; Мари Дюба со старомодным задом; трепетный Слонимский; завистливый Олеша, Мессалина Соломоновна, одессит Сёма Гехт, Арон Марамошкин и "повреждённый умственно" челюскинец Рабинович, а также серохвостый, но белоногий Леонид Утёсов...
Среди неназванных: сосед – "молодой, полный сил идиот", прекрасная незнакомка, у которой "были светлые глаза идиотки"; далее: "Сухопарый идиот", который "дирижировал детским оркестром. Мальчики - фантастические дурни".
И в том же роде:
- "Стачка бильярдистов. Бунт идиотов".
- "Муза водила рукой круглого идиота" - кто он, этот неведомый писака?
- "Справедливость кретинов. Равноправие идиотов".
- "Я тебе звякну, старый идиот. Так звякну, что своих не узнаешь.
Что это - предсмертный юмор?
А ещё "тихая семейка: два брата - дегенерата, две сестрички истерички, два племянника-шизофреника и два племянника-неврастеника". Чудная одесская семейка.
Сохранилась рукописная запись: "Налетит, как буря, молодой идиот и заберёт у меня дочь. Он будет её мучить, лапать. Она будет бояться, но уйдёт с ним". Подумал и, боясь испортить дочери жизнь, не перепечатал крик души, оставил втуне. Интересно, за какого идиота вышла замуж его дочь?
Запись: "Какашкин <Юрий?> меняет фамилию на Любимов".
Мне по нраву иной вариант, не принадлежащий Ильфу. Заявление: "Я, Иван Говно, меняю имя на Артур". Фамилия, надо полагать, его устраивала. Слышал лет тридцать назад, но звучит по-прежнему актуально.
Выпад против Корнея: "Как легко сделаться чуковским", именно так - с маленькой буквы. И о нём же: "Нельзя выступать с таким пивным репертуаром на съезде". Боже мой! какое трепетное отношение к писательской своре...
Окружали Ильфа на редкость некультурные граждане. Предлагаемое средство от пошлости - битьё стёкол. Неужели революции мало? Джин не пьют - одну водку хлещут, идиоты. А вокруг страдают от полового безделья "полногрудые писательские жёны. У одной бёдра круглые как ваза". В общем: "Тяжко и нудно среди непуганых идиотов".
Через год пугнут, да так, что мало не покажется.
"Страна, населённая детьми". Да что там страна - планета! "Жить на такой планете - только время терять". Какая есть, дарагой, иные ещё не освоены.
Великовозрастный атеист назвал Штаты "хранимой богом страной", не подозревая, что это выражение почти дословно войдёт в гимн Новой России. Ай да Михалков-плагиатор! Юморист... Недурно бы узнать мнение индейцев о своей исторической родине. Неужели и вправду у всех народов разные боги, составившие ареопаг в виде закрытого акционерного общества?
И ещё о последней записной книжке. В черновике написано: "Он посмотрел на него как царь на еврея". Окончательный вариант: "как солдат на вошь". Разжаловал царя в солдаты, нехристь.
А Серна Моисеевна по желанию автора превратилась в Серну Михайловну. В рукописи такая метаморфоза проще, нежели в жизни.

Эх, житуха!
Чуковский (15.09.1936):
"Благосостояние моё за эти пять лет увеличилось вчетверо".
Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее…

Повестка
И вот однажды, пишет Шварц в своём дневнике, пришёл Борис Житков к Бианки – "бледный и мрачный, с бутылкой коньяку. Не отвечая на вопросы, выпил он эту бутылку один. И, уже уходя, признался: "Чёрта видел. Получил повестку с того света"

Речи на века
Чуковский (26.11.1936):
"Вчера слушал в Москве по радио речь Сталина. Эта речь на века!"
Хрущёв тоже произнёс речь на века, но её почему-то засекретили. Только избранным и позволяли читать.

Позишн
Умер Замятин, и Цветаева пишет Вере Буниной (11.03.1937):
"Мы с ним редко встречались, но всегда хорошо, он тоже, как и я, был: ни нашим, ни вашим".

Шутить изволите?
Хоронили Ильфа (апрель 1937 года). Присутствовали все значимые советские писатели и их несоветские жёны. И, вдруг, посреди скорбной тишины Бабель начал мерзко хихикать. "В чём дело, Исаак?" - возмутилась одна из жён. "Все так спешат, как будто покойный всю жизнь мечтал об этом", - ответил Бабель.
Его манеру шутить Каплер называл ленинской.
Кстати, в своей напутственной речи критик Лежнёв назвал Ильфа непартийным большевиком.

Год обиды
Чуковский (26.09.1937):
"Утёсов рассказывал мне, Лежнёву и ещё двум-трём мужчинам анекдоты. Мы хохотали до изнеможения, а потом я почувствовал пресыщение анекдотами, даже какую-то неприязнь к Утёсову".
Год записи – 1937.
Весёлый год - веселее каждого из двадцати предыдущих.
А ещё тридцать седьмой – год обиды:
"Я Вам так служил, а Вы..."
"Ну, считайте, считайте меня коммунистом!"
Весёлое время – многого не запишешь.
И не записывал.

Не приемлю!
Мандельштам о Пятой симфонии Шостаковича (21.11.1937):
"Не мысль. Не математика. Не добро. Пусть искусство: не приемлю!"

Наказ
Дзержинский утверждал, что каждого чекиста ежегодно надо отдавать под суд. В 37-ом власти выполнили его наказ.

Эвфемизм
Надежда Мандельштам вспоминает:
"Бабель рассказал, что встречается только с милиционерами и только с ними пьёт. Накануне он пил с одним из главных милиционеров Москвы, и тот спьяну объяснил, что поднявший меч от меча погибнет...
Слово "милиционер" было, разумеется, эвфемизмом. Мы знали, что Бабель говорит о чекистах".
На вопрос, почему Бабеля тянет к "милиционерам", Исаак якобы ответил:
"А вот потяну носом: чем пахнет?"
Как жаль, что он не дописал роман о чекистах - это было бы развлекательное чтиво. А может быть дописал, и когда-нибудь органы вернут нам, наконец, эту зачитанную до дыр интереснейшую книгу?

Опека
Нужно быть поэтом, чтобы опекать гения.
НКВД приставил к Михоэлсу поэта Фефера. А вот к Бабелю приставили Эльсберга, не поэта, литературоведа. Публика была недовольна.

Как будто
По свидетельству Надежды Мандельштам даже в 37 году Пастернак бредил Сталиным. "После войны сталинский бред у Пастернака как будто кончился".

Матанализ
Хармс (1937 – 1938):
"Три бабы лучше, чем одна, так же, как восемь рублей лучше, чем один рубль".

Мова
Пантелеев А. ("Старые записные книжки" - 1938 год):
- А у нас есть одна девочка. Так она говорит только по-украински. Потому что у неё два зуба выпало.

Любимая цифирь
Цветаева – Тесковой. Опять-таки - из Парижа (07.02.1938).
Едва не ошиблась в дате написания письма и потому поясняет: "Мне всё ещё хочется писать 1937 – люблю эту цифру…"
Редкий либерал не любит эту многозначительную цифирь.
А ещё её обожал Рильке…

Натуг и напряг
Хармс жаловался (26.05.1938):
"Я неделями, а иногда месяцами не знаю женщины".
А ведь был женатым. Вот откуда натуг и напряг в творчестве, чем и прославился.

Беглец
Сразу после достопамятных событий 37-го года, приуроченных к столетнему юбилею смерти Пушкина, Шкловского наградили орденом с примечательным красным флагом. Тынянов прислал ему проникновенную телеграмму: "Счастлив быть с тобою под одним знаменем".
Шкловский всё время куда-то бежал. Хобби у него было такое - бегать. Серапионова сестра Полонская написала о нём стихотворение "Беглец", посвятив почему-то князю Кропоткину, а позже перепосвятила Яше Свердлову - тоже беглец был изрядный - на длинные дистанции, стайер.
А ещё Шкловский по собственному признанию любил кидать бомбы. Позднее эту террористическую привычку он перенёс в литературу - отзвуки взрывов слышатся до сих пор.

Кто есть кто
Из дневника Е. С. Булгаковой (25.03.1939):
"Миша сказал ему: "Валя, вы жопа", и Катаев ушёл, не прощаясь".

Спекулянт
Шкловский о Бабеле (1939):
"Литературным трудом он, конечно, жить не мог. Я думаю, что он спекулировал. Когда Бабеля арестовали, за ним оставалось триста тысяч долга".
Пушкин позавидует.
Никто не умел выуживать авансы так, как это делал Бабель. "Всё просто, - говорил он всякий раз, - нужно называть большие, ошарашивающие собеседника цифры".
Кстати, о больших суммах: Каплер вспомнил последнюю встречу с Бабелем на перроне ленинградского вокзала. В памяти осталось только то, что у него не было переднего зуба...

Забавы
Голлербах о Зинаиде Райх и Всеволоде Мейерхольде (05.07.1939):
"Зинаида жила с режиссёром. У него были: громкая слава, большое влияние, значительные средства. К этому прибавилась ещё и молодая цветущая, не очень талантливая, но пикантная жена. Он полюбил её "минимум навеки". Правда, его мужская сила стала заметно иссякать. Но это его не очень удручало, - он нашёл выход: благословил жену на связи с молодыми людьми и стал непосредственным свидетелем её "эротических забав".
С некоторых пор Зинаида стала невыносимо нервной, резкой, несдержанной. Художник <Осьмёркин>, живший в одном доме с ней, этажом ниже, часто слышал над своей головой душераздирающие крики, грохот разбиваемой посуды. Иногда Зинаида совсем теряла душевное равновесие и, подбежав к окну, кричала прохожим: "Спасите, режут, убивают, скорее на помощь, ради Бога, спасите!"
А однажды художник услышал знакомые крики и стоны: он полагал, что происходит очередная супружеская сцена".

В полицейском порядке
Олеша - особа приближённая к Мейерхольду. Часто оставался в его доме, когда чета Мейерхольда и Райх уезжала в отпуск или на гастроли.
Вот, что пишет Олеша о Зинаиде Райх (15.07.1939):
"Тревога жила в их доме… Её убийство окружено тайной. Убийцы проникли с улицы через балкон. Она защищалась. Говорят, что ей выкололи глаза. Она умерла, привезённая "Скорой помощью" в больницу, от утраты крови. Похоронили её, так сказать, в полицейском порядке, но одевала её для гроба балерина Гельцер".
И ещё о Зинаиде Райх. Она, по словам её дочери, Татьяны, "никого и никогда не любила". Одной из причин частых скандалов в семье считалась педерастия Всеволода Эмильевича: круг гомосексуальных связей Мейерхольда был достаточно широк, в него входили многие известные люди" (Е. Батраков).

Жива?
Сентябрь 1939 года.
- А жива ли Ахматова? – озаботился Риббентроп, будучи в Москве (а, говорят и даже пишут, что у неё не было мировой славы!), и тогда по его настоятельной просьбе после долгого-долгого перерыва издали сборник стихов Анны Андреевны. На русском языке, разумеется.

Кто такая?
Цветаева – Меркурьевой (после возвращения в Россию - 31.08.1940:
"…в бывшем Румянцевском Музее три наши библиотеки: деда Александра Даниловича Мейна, матери Марии Александровны Цветаевой и отца Ивана Александровича Цветаева. Мы Москву задарили. А она меня вышвыривает: извергает. И кто она такая, чтобы передо мной гордиться?"

Шутка
Война. Август 1941 года. Эвакуация. Паустовский вспоминает, как Пастернак пришёл к Цветаевой помочь укладывать вещи, принёс верёвку, дабы перевязать чемодан. Расхваливая, пошутил:
"Хорошая верёвка, всё выдержит, хоть вешайся на ней". Вот на этой верёвке она и повесилась.
И ведь помнила, кто подарил ей верёвку, не могла не помнить – всё, связанное с Борисом Леонидовичем, было для неё свято. Что это - последнее "прощай"?

Федра
Цветаева - советским писателям (31.08.1941):
"Дорогие товарищи!
Не похороните живой! Хорошенько проверьте".

Хищник
Эвакуация. Николай Вирта - спутник Чуковского на пути в Ташкент (19.10.1941).
"Напористость, находчивость, пронырливость доходят у него до гениальности. Надев орден, он пришёл к начальнику вокзала и сказал, что сопровождает члена правительства, имя которого не имеет права назвать. Ничего этого я не знал (за "члена правительства" он выдал меня) и с изумлением увидел, как передо мною и моими носильщиками раскрываются все двери. Вообще Вирта - человек потрясающей житейской пройдошливости. Отъехав от Москвы вёрст на тысячу, он навинтил себе на воротник ещё одну шпалу и сам произвёл себя в подполковники...
На станциях выхлопатывал хлеб для таинственного члена правительства...
Ничего не читает, не любит ни поэзии, ни музыки, ни природы...
Вся его природа хищническая. Он страшно любит вещи, щегольскую одежду, богатое убранство, сытную пищу, власть".

Эвакуация
Подъезжая к Аральску, Катаев увидел верблюда и тотчас вспомнил Мандельштама (октябрь 1941 года):
"Он точно так же держал голову". Казалось, вот-вот – плюнет.

Кто убил Каренину?
Каверин пишет о войне:
"Возгласы "За Сталина!" и "За Анну Каренину!" - стояли рядом".
Да, война всё спишет, даже смерть Карениной. Мы многого не знаем о войне, и до сих пор уверены, что Анну убил Лев Толстой.
Как утверждал видный партийный деятель Поликарпов, Каверин – "один из основателей советской литературы и, следовательно, Советского государства".

Москва
Чуковский (02.06.1943):
"Удивляюсь легкомыслию Москвы. Жители ведут себя так, как будто войны и нету" - говорит Шолохов.
Война в Чечне, год 1999, всё то же самое....
"На бульварах гомон и смех. Москве хочется быть легкомысленной".
И какой же вывод?
Как много лишнего народу в Москве! – говорит Шолохов.
От Шолохова Чуковский проследовал к Маршаку.
"Маршак вновь открылся передо мною, как великий лицемер и лукавец. Дело идёт не о том, чтобы расхвалить мою сказку, а о том, чтобы защитить её от подлых интриг Детгиза. Но он стал "откровенно и дружески", "из любви ко мне" утверждать, что сказка вышла у меня неудачная, что лучше мне не печатать её, и не подписал бумаги, которые подписали <черносотенцы> Толстой и Шолохов".

Толстый, рябой и сытый
Голлербах:
"Поэт М. шёл с женой по Садовой. Жена несла огромный куль с яблоками. Одно яблоко упало на панель. М. стоял, засунув руки в карманы. Женщина нагнулась, подняла яблоко. Куль лопнул, из него выпало ещё несколько яблок. М. стоял, глядя сверху вниз на жену и на яблоки. Наконец Ева собрала яблоки, и супруги двинулись дальше. М. шагал впереди, расставив локти, толстый, рябой, сытый. За круглыми очками сонно мигали маленькие свиные глазки…"
Поэт М. – это Маршак.

Маньяк
Олеша о Достоевском (08.04.1944):
"Я этого "великого" писателя не люблю… Он всё-таки маньяк".

Русофил
"Я был в Кремле, - рассказывал Федин, - на приёме в честь окончания войны. Встал Сталин и произнёс свой знаменитый тост за русский народ, а Эренбург вдруг заплакал. Что-то показалось ему обидным в этом тосте".
Никто не любил русских и Россию так, как любил её Эренбург, - до слёз.

Замусоленные
Чуковский со слов Константина Симонова (21.08.1946):
"Мережковские, оказывается, были заядлыми гитлеровцами и получали подачки от Муссолини. Эти богоискатели всю жизнь продавались кому-нибудь. Я помню, как они лебезили перед Сытиным, перед Румановым".

Себе на уме
Леонид Леонов - сосед Чуковского в дачном посёлке с символическим названием Переделкино.
"При видимом простодушии он всегда себе на уме. Это породистый и хорошо организованный человек, до странности лишённый доброты, но хороших кровей, в нём много поэзии, - типический русский характер".
Он говорит: "Гроссман очень неопытен – он должен был свои заветные мысли вложить в уста какому-нибудь идиоту, заведомому болвану. Если бы вздумали придраться, он мог бы сказать да ведь это говорит идиот!"
Метод Алексея Толстого.

Ох уж эти потомки!
Всеволод Иванов (декабрь 1946 года):
"Шолохов так же далёк от Шекспира, как скрип двери от игры на скрипке, хотя корень один и тот же… как-то неловко перед будущими читателями. А, впрочем, быть может, они и на самом деле поставят Шолохова рядом с Шекспиром? От этих потомков всего можно ожидать".

Любовь
Декабрь 1946 года. Приехал из Парижа Збарский (хранитель восковой персоны) и стал рассказывать, "как любят нас французы".
А француженки?

Тянем - потянем
Василий Катанян-старший пишет:
"Несколько раз после войны Асеев заговаривал с Фадеевым о Сталинской премии для Пастернака.
- Нет, не тянет он на премию, - отвечал Фадеев".

Маски
Чуковский (24.02.1947):
"Он <Меркуров> снимал с умерших маски. Есть маска Макса Волошина, Андрея Белого, Маяковского, Дзержинского, Крупской и т.д. Не меньше полусотни – очень странно себя чувствуешь, когда со стен глядят на тебя покойники, только что бывшие живыми, ещё не остывшие.
Потом он угостил меня ужином… и стал доказывать антисемитизм Грабаря".

Старпёр
Всеволод Иванов (19.04.1948):
"Я переменил любовницу", - сказал Зощенко небрежно, а сам - старый, морщинистый, в потёртом костюме и в жилетке, которая заменяет ему галстук".

Утрата
Юрий Нагибин (30.08.1949):
"Любовь к людям - это утрата любви к себе, это конец для художника".

19.09.1949
Мужики в окопах грозились:
"Вот зададим мы перцу бабам!" Приехали с войны, а силенок уж нет (Нагибин).

Комок грязи
Юрий Нагибин описывает похороны Платонова (07.01.1951):
"Самого русского человека хоронили на Армянском кладбище… Украшение похорон, Твардовский, - присутствие которого льстило всем провожающим… Плакал - над собой - Виктор Шкловский, морща голое обезьянье личико. Плакал Ясиновский, но только оттого, что всё так хорошо получается: Платонов признан, справедливость торжествует, и, значит, он, Ясиновский, недаром "проливал свою кровь" на баррикадах семнадцатого года…
Все присутствующие на похоронах евреи, а их было большинство, находились в смятении, когда надо снять, а когда одеть шляпу, можно ли двигаться, или надо стоять в скорбном безмолвии…
Когда комья земли стали уже неслышно падать в могилу, к ограде продрался Арий Давыдович и неловким, бабьим жестом запустил в могилу комком земли. Его неловкий жест на миг обрёл значительность символа: последний комок грязи, брошенный в Платонова. Наглядевшись на эти самые пристойные, какие только могут быть похороны, я дал себе слово никогда не умирать...
А дома я достал маленькую книжку Платонова, развернул "Железную старуху", прочел о том, что червяк "был небольшой, чистый и кроткий, наверное, детёныш ещё, а может быть, уже худой старик", и заплакал..."

Слеза младенца
Начальник Главного политического управления Красной Армии Ян Гамарник, когда пришли его арестовывать, застрелился. На его место Сталин назначил Мехлиса. "Этот не застрелится, - заявил Иосиф Виссарионович, - ибо чист как слезинка того самого младенца, о котором писал Достоевский".
Когда Мехлис умер, Сталин приказал замуровать его прах в Кремлевской стене.
Время было такое: кого ставили к стенке, а кого и замуровывали.

Суицид
Каверин (март 1953 года):
"Два курсанта выпускного класса, узнав о смерти Сталина, застрелились". Говорят, что они были евреями – до суицида, разумеется.

Денежная реформа
Чуковский (27.06.1953):
"Хотел получить пенсию и не мог: на Телеграфе тысяч пять народу в очередях к сберкассам. Закупают всё - ковры, хомуты, горшки. В магазине роялей: "Что за чёрт, не дают трёх роялей в одни руки!" Всё серебро исчезло (твёрдая валюта!). Ни в метро, ни в трамваях, ни в магазинах не дают сдачи. Вообще столица охвачена паникой - как перед концом света...
Хорошо же верит народ своему правительству, если так сильно боится подвоха!"
Но нет худа без добра: "начался страстный спор о будущих судьбах России..."
Когда русские рассуждают о будущем России, они вспоминают историю. Хорошо пятиться в будущее, сожалея о прошлом.
"Федин начал с очень живописного описания, как он семилетним мальчиком ехал с отцом в какой-то Саратовской глуши, и все встречные крестьяне кланялись ему в пояс. А Леонов стал говорить, что шестидесятники преувеличивали страдания народные и что народу не так плохо жилось при крепостном праве. Салтычиха была исключением и т.д."

Оказывается
Жена Леонова рассказывала, что она не могла лечить Леночку, "так как, вы понимаете, когда врачи были объявлены отравителями, не было доверия к аптекам; особенно к Кремлёвской аптеке: что, если все лекарства отравлены!"
"Оказывается, - пишет Чуковский (27.06.1953), - были даже в литературной среде люди, которые верили, что врачи - отравители!!!"
И что революция – благо.

Дар
У Веры Пановой был не муж, а божий дар. Его так и звали Давид Дар.

Сравнение
Интересно сравнить результаты обысков у Ягоды и Берии – хотя бы по некоторым позициям.
У Ягоды нашли:
- чулки шёлковые и фильдеперсовые заграничные - 130 пар,
- трико дамские шёлковые заграничные – 70 штук,
- искусственный половой член из резины (Идочкин, наверное) – 1.
У Берии обнаружили:
- чулки дамские - 11 пар,
- дамские шёлковые трико - 7 пар
и ни одного искусственного полового члена. Только естественный.

Апофеоз и слёзы
Чуковский (12.07.1953):
"Дикая судьба у горьковского дома - от Ягоды до Берии - почему их так влечёт к гепеушникам такого растленного образа мыслей, к карьеристам, перерожденцам, мазурикам".
Да кто же знал, что их назовут мазуриками? Даже Чуковский. Не верите? Читаем дальше:
"Умер Вышинский, у коего я некогда был с Маршаком, хлопоча о Шуре Любарской и Тамаре Габбе. Он внял нашим мольбам и сделал даже больше, чем мы просили, так что Маршак обнял его и положил ему голову на плечо, и мы оба заплакали".
И апофеоз:
"Человек явно сгорел на работе".

Организация
Ахматова (08.03.1954):
"Как-то говорю Евг. Шварцу, что давно не бываю в театре. Он отвечает: "да, из вашей организации бывает один Зощенко".
А вся организация только два человека" (Чуковский).

Нервы
Чуковский (21.03.1954):
"Оказывается, глупый Вирта построил своё имение неподалеку от церкви, где служил попом его отец - том самом месте, где его отца расстреляли. Он обращался к местным властям с просьбой - перенести подальше от его имения кладбище - где похоронен его отец, так как вид этого кладбища "портит ему нервы".

Негры
Каверин пишет (28.04.1954):
"Писатель Суров работал с помощью "негров"... Этими неграми были космополиты".
Сделать "негров" из космополитов ещё никому не удавалось, и потому Сурова оставили в партии - талант!
Не понимал и до сих пор не понимаю, чем космополиты отличаются от интернационалистов или по-сегодняшнему – глобалистов? Даже национальность у них одна и та же.

Казуистика
"Объявлена война шовинизму", - пишет Корнейчуков (11.11.1954).
В чём это проявляется?
Вычеркнули то место, где Чернышевский говорит: "Филдинг хорош, но всё же не Гоголь".
А ещё нельзя "выходить из зала, когда будет выступать азербайджанец или татарин". Непонятно, правда, кому нельзя - только русским или всем. А если всем, то почему шовинизм?

Восток и Запад
"Пастернак всегда одним глазом смотрел на Запад", - сказал Сельвинский.
Косил весёлым взглядом. А второй глаз - тусклый, славянофильский - смотрел не знамо куда. На Восток?

Пыль и Рахиль
Чуковский (16.11.1954):
"Михалков рассказал мне, что когда его Андрону было 6 лет, к ним пришла Рахиль Баумволь, и Андрон сказал: "В гости к нам пришла Рахиль и в глаза пустила пыль. Из-за этой пыли я не видал Рахили".
Молодой, да ранний. Талант.

Стихи
Кстати, о стихах.
- А почему вы не хотите слушать стихи? - спросили у Льва Гумилёва.
- Стихи испортили мне жизнь, - ответил он.

Графья
Чуковский (23.11.1954):
"Сегодня сообщается в газетах, что умер Игнатьев, которого я видел в Париже блестящим атташе, а потом встречал... на кухне у Горького на Никитской. Тогда ещё жива была рыжая Липа (Олимпиада), домоправительница...
Бывало, к Липе придут два бывших графа - Игнатьев и Ал. Толстой - поздно вечером: Липа, сооруди нам закуску и выпивку - и Липа потчует их, а они с величайшим аппетитом и вкусом спорят друг с другом на кулинарные темы".

Писательский колхоз
Нагибин (декабрь 1954 года):
"Писательский съезд… Ужасающая ложь почти тысячи человек, которые вовсе не сговаривались между собой. Благородная седина, устало-бурый лик, грудной голос и низкая (за такое секут публично) ложь Федина. А серебряно-седой, чуть гипертонизированный, ровно румяный Фадеев - и ложь, утратившая у него даже способность самообновления; страшный петрушка Шолохов, гангстер Симонов и бледно-потный уголовник Грибачёв. Вот уж вспомнишь гоголевское: ни одного лица, кругом какие-то страшные свиные рыла…"
Заманчиво перечислить имена участников съезда… Откажусь, однако, от этой чести.
"После многочисленных рукопожатий на съезде ладонь пахла, как пятка полотера (у всех нечистые и потные от возбуждения руки)".

Зависть
Чуковский (15.12.1954):
"Весь город говорит о столкновении Эренбурга и Шолохова, говорившего в черносотенном духе.
Только что вернулся со Съезда. Впечатление ужасное. Это не литературный съезд, но анти-литературный съезд".
То ли дело первый съезд писателей-победителей! Грандиозное событие. Какие имена! Какие откормленные жертвенные агнцы, разделённые дотошным Кавериным на решающие и совещательные голоса, - "светлое воспоминание".
Есть чему позавидовать...

Шкала и шкалики
Чуковский познакомился с Казакевичем (05.05.1955).
"Он составил очень забавную табель о рангах для писателей - или, как он говорит, "Шкалу" - состоящую, кажется, из 84 номеров, начиная от "Величайший", "гениальный" и кончая "классовый враг". Тут есть и "справедливо забытый", и "несправедливо забытый", и "небезызвестный", и "интересный", и "выдающийся", и "видный", и "крупный", и "крупнейший", и как качественное определение – "детский".
У Шкловского был свой счёт - гамбургский, у Казакевича - свой. Не могут они без счёта.
Кстати – "из писателей он очень любит Твардовского, с которым недавно пил".
Собутыльники…

Лучшие из лучших
Олеша (28.08.1955):
"Кто самый лучший из писателей, которых я читал? Эдгар По. И, конечно, Уэллс.
Гоголь? Нет. Всё-таки это Россия".

Поиск
Нагибин (1955):
"Смысл любви состоит в том, чтобы с трудом отыскать бабу, которая органически неспособна тебя полюбить и бухнуть в нее всё: душу, мозг, здоровье, деньги, нервы".

Возврат
Иногда мне кажется, что ГДР создали только для того, чтобы вернуть в Германию Дрезденскую галерею. Почему тогда же не отдали Калининград?

Увы!
Нагибин (октябрь 1955):
"Русский человек врёт, если говорит о своем стремлении к счастью. Мы не умеем быть счастливыми, нам это ненужно, мы не знаем, что с этим делать".

Не те
Нагибин (октябрь 1955):
"Сейчас вдруг понял, что со мной происходит. Я перестал соперничать с Прустом и Буниным, мои соперники — Брагинский и Радов".

Воля истории
Чуковский (21.02.1956):
"Замечателен, мажорен, оптимистичен, очень умён ХХ съезд, хотя говорят на нём большей частью длинно, банально и нудно.
Впервые всякому стало отчётливо ясно, что воля истории за нас".
Ха-ха-ха…
И через две недели:
"Я сказал Казакевичу, что я, несмотря ни на что, очень любил Сталина…"

Отвага
Каверин (1956):
"М. Ромм напомнил Хрущёву, что они члены одной партии". Шайки-лейки.
Ничего подобного я в воспоминаниях Ромма не нашёл, хотя он охотно рассказывал о своих четырёх исторических встречах с незабвенным Никитой Сергеевичем. Борис Слуцкий, этот да, писал Брежневу, как коммунист коммунисту. Слуцкий, кстати, тот самый большевик, который мечтал о третьей мировой войне, едва завершилась вторая. Не навоевался, не нахолохостился. А вот Ромм – нет. Зато он оставил иную замечательную запись. Излагаю её в своём, сокращённом варианте.
В декабре шестьдесят второго года Ромм получил приглашение в Дом приёмов на Ленинских горах. В зале на триста человек был накрыт стол, за которым согласно новым демократическим веяниям восседали приглашённые и вместе с ними Никита Сергеевич. На столе стояли блюда с осетриной, сёмгой, лососиной, индейкой, необыкновенно вкусными салатами, виноградным соком и т.д. Хрущев сказал: для того, чтобы разговор был задушевней, мы тут посовещались и решили сначала закусить, а потом уже поговорить – по душам, разумеется. А, если по душам, то почему нет водки и вина? А для того, чтобы мысль работала чётче, потому как разговор предстоит серьёзный.
Примерно час они ели и пили. Наконец, подали кофе, мороженое…
А потом Хрущёв встал и объявил перерыв – и все, конечно же, поспешили в туалет, который о ту пору назывался "уборная"… А далее Ромм рассказывает со слов Алова, который стал в цепочку желающих отлить… -
и, вдруг, слышит сзади голоса: "Проходите, Никита Сергеевич". Оглядывается – батюшки мои! за ним стоит Хрущёв, и все его приглашают к писсуару, уступая очередь. А Хрущёв отнекивается: "Ну что вы, что вы, право слово, я постою, я - как все". Алова сомнение взяло: "Что делать? – думает он. – Уступить? Неловко как-то - похоже на мелкий подхалимаж. Не уступить – неудобно". А Хрущёв стоит сзади, сопит, переминается с ноги на ногу. Ждёт… Того и гляди – обоссыться…
И вот, наконец, подошёл черёд Алова. Встал он к писсуару, но от волнения ничего у него не получается. Стоит – а начать не может. Чувствует сзади нетерпение Хрущева, видит злобные взгляды, какие все бросают не него: вот, мол-дескать, стоит, твою мать! у писсуара – а дело не делает. И Хрущёва не пускает…
Поднатужился Алов, поднапрягся, выдавил из себя струйку малую - всем врагам назло. Завершил отлив, стряхнул последнюю каплю, как водится. Выполз боком, уступая место товарищу по партии…
Этот рассказ Алова, подводит итог Ромм, "затмил для меня все воспоминания об этом грандиозном событии".

Жуки
Хрущ по-украински - майский жук. Хрущёв - Жуков. Так они и ходили парой.

Колода карт
Грэм Грин, по словам Чуковского, не понимал, почему такой шум поднялся вокруг этого нескладного, рассыпающегося, как колода карт, романа ("Доктор Живаго").
Надо быть Грином, чтобы не понять этого. А ведь хороший писатель – до сих пор восхищаюсь его "Комедиантами".

Какие-то и какая-то
Олеша (апрель 1956):
"Бунин на фотографиях, привезённых Никулиным из Парижа, отвратителен. Бритое лицо производит впечатление театрального жучка из одесситов. Во весь рост он просто подчёркнуто напоминает о каких-то половых возможностях мужчины - какая-то ощущаемость чресл, силы ног, какая-то, почти похабная, многозначительность фигуры".
И вообще:
"Бунин - самый порнографический писатель из русских, даже не так надо сказать: не самый порнографический, а единственный порнографический".

На злобу дня
Застрелился Фадеев.
Прошло сорок дней. Все сроки выдержаны.
Пришла к Чуковскому одна из вдов писателя, Алигер, "читала письма к ней А.А. Фадеева, спрашивала совета, публиковать ли их" – 03.08.1956.

Асясяй
Пастернак написал "скандально знаменитый роман" (Чуковский – 01.09.1956).
"Казакевич, прочтя, сказал: оказывается, судя по роману, Октябрьская революция - недоразумение, и лучше бы её не делать...
Когда Симонов прочёл роман, он отказался печатать даже "Предисловие":
- Нельзя давать трибуну Пастернаку.
А по определению Федина - это вовсе не роман, а "автобиография великого Пастернака".
После Черчилля это вторая автобиография, удостоенная Нобелевской премии.

Юморист
Олеша (29.09.1956):
"Говорят, при операции Утёсова обнаружился рак прямой кишки. Её вырезали и устроили ему выход для кала через бок. Ардов сказал мне, что этого хватит на месяц".
Знатным юмористом считался Ардов: Леонид Утёсов на двадцать два года пережил Олешу.

Премьера
После окончания спектакля "Ромео и Джульетта" публика потребовала автора. Вместо У. Шекспира на сцену выскочил Б. Пастернак – 21.10.1956.

Обобщённая правда
Чуковский (26.12.1956):
"Читаю Кони - его судейские речи...
Обобщённая правда о русском человеке, о дрянности не только тех, кто совершил преступление, но и тех, против кого оно было совершено".
Во как! - обобщённая правда о русском человеке синтезированная из хроники уголовных дел.
И более того:
"Солодовников был миллионер, которого стоило обокрасть, Филипп Истраки был ростовщик, которого стоило убить, и пожалуй, Емельянова была женой, которую следовало утопить".

Ни одного!
Федин о Чехове (февраль 1957 года):
"…много читать его подряд скучно. Потому что люди его однообразны и неинтересны. Их трудно любить – ни одного выдающегося мужика, или рабочего, или интеллигента!"

Петух
Маршак. "Иногда он повторяется: трижды сказал (по разным поводам), что Данте - петух, разбудивший новую поэзию, что русские писатели - сверхписатели, что эстетика должна быть этична" (Чуковский – 21.02.1957).
У меня, энергетика, как-то раз спросили: что будет, если падёт советская власть – плюс или минус по отношению к электрификации?

Способ доказательства
Чуковский утверждал (29.03. 1957):
"В России надо жить долго". Если позволят, конечно. Чуковский на собственном примере доказал - можно. За это его наградили орденом Ленина.

Современница
Всеволод Иванов (1957):
"Ек. П. Пешкова привилась первой, объяснив: - Как же? Ведь идут чеховские дни. Я последняя, кто видел живого Чехова. Она присутствует на каждом чеховском заседании. Ей 87 лет".

Кишка тонка
Чуковский (30.07.1957):
"Казакевич переводит Пиноккио. С немецкого…
Работа эта слишком уж лёгкая! Переводчики-паразиты выбрали себе легчайшую литературную профессию. Но я вставлю перо Алексею Толстому. Буратино умрёт во цвете лет. Испортил Алексей такую сказку".
Вечное перо в заднице русского писателя, вставленное рукой Казакевича, - оригинально!
Кому нужОн сегодня Казакевич? Вот то-то и оно, что никому. Даже им.
"Буратино" будут читать вечно.

ПОЭТ
Чуковский (12.11.1957):
"Был вчера у меня Твардовский...
У меня такое чувство, будто у меня был Некрасов. Я робею перед ним, как гимназист. "Муравия" и "Тёркин" - для меня драгоценны, и мне странно, что такой ПОЭТ у меня в Переделкине, сидит и курит, как обыкновенные люди...
Вообще он ко мне благоволит, принёс свои два томика и говорит обо многом вполне откровенно.
Об Эренбурге: бездарно переводит французских поэтов, и читая его низкопробные вирши, я не верю ни в его романы, ни в его стихи...
О Маяковском: 25 лет заставляли любить Маяковского… да, да - у меня есть приятель, который был арестован за то, что не считал его величайшим поэтом".
Вспомним шкалу, составленную Казакевичем, - и забудем.

Альманах
Редколлегию нового литературного альманаха называли по-разному: одни – "футбольной командой Израиля", другие – "кружком Петефи". Официальное название – "Литературная Москва". В принципе, идентичные наименования – одно краше другого и все в точку.
Ахматова бранила эту "Москву":
"Совсем дикие люди. Казакевич поместил 400 страниц собственного романа. Редактор не должен так делать. Это против добрых нравов литературы".
Плевать им на добрые нравы. И вообще на всё плевать, в том числе на Ахматову, вот только она этого так и не поняла…
И вот альманах закрыли.
Казакевич и Алигер "ударились в смех и без конца говорят смешное, от которого кошки скребут: изыскивают, например, слова из которых можно сделать имена и фамилии. Пров Акатор, Циля На, Геня Рал, Витя Мин, Злата Уст, Элек Тричка. Я хотел было предложить им Оскар Блять, но постеснялся. Сина Гоголь, Голгофман, Арон Гутанг" (Чуковский – 02.12.1957).
Пособие для псевдонимов.

Наёмные убийцы
Чуковский (22.04.1958):
"Сегодня был у меня Пастернак - трагический - с перекошенным ртом, без галстука".
Получил он письмо из Вильны на немецком языке, где сказано: "Когда вы слушаете, как наёмные убийцы из "Голоса Америки" хвалят ваш роман, вы должны сгореть со стыда".

Зараза
Чуковский (29.04.1958):
"Я в Загородной больнице Кремля. По соседству со мной палата, где лежит Фёдор Гладков…
Болезнь искромсала его до неузнаваемости. Последний раз я видел его на Втором съезде писателей, тогда он выступил против Шолохова. По его словам с этого времени и началась его болезнь".
Какая, однако, восприимчивая натура - слова лишнего не скажи!

Июль 1958
Нагибин:
"Был на похоронах Зощенко…
Ленинградские писатели выглядели так, что печальное торжество напоминало похороны в богадельне. У всех лица пойманных с поличным негодяев, на плечах лохмотья…
Было много бестактностей. У гроба Александр Прокофьев затеял дискуссию о том, был ли Зощенко предателем Родины или нет…
Жалкая, худенькая жена; жалкий, очень похожий на него сын, глупо и растерянно улыбающийся; жена сына — типичная кондукторша. Когда усаживались в головной автобус, она кричала что-то, напоминающее: "Граждане, местов свободных нет!.."

Антисоветизм
Началась травля Пастернака. Чуковский предлагает ему поехать к Фурцевой.
"Пусть он расскажет ей всё: спокойно, искренне. Пусть скажет, что он возмущён такими статейками, которые печатают о нём антисоветские люди" – 27.10.1958.

Возмещение
Издан сборник стихотворений Ахматовой, и Ариадна Эфрон пишет письмо Анне Андреевне (26.12.1959):
"Вы должны подарить мне свою новорождённую книжечку, хотя бы в возмещении того, что мамина книжка не вышла и не выйдет. А попытаться купить вашу, вышедшую, так же бесполезно, как и мамину невышедшую".

Зуд
Нагибин (1959):
"Съездил во Львов—Ужгород… ходил со своими спутниками на знаменитое Львовское кладбище – "второе в Европе". Тут вообще всё "второе": второе кладбище, второй парк, вторая синагога. Эти прозвища лишь подчеркивают второсортность города, вместо того чтобы его возвеличить…
Шофер такси, везший нас на кладбище, рассказывал всякие страшные истории о бандеровцах, которые бесчинствуют среди крестов и могил: грабят, насилуют, убивают. Нас никто не ограбил, не изнасиловал, не убил, хотя вели мы себя довольно шумно: пили коньяк на могиле Ивана Франко и той девушки, что умерла на ложе в первую брачную ночь…
Неважно живет человечество, особенно на окраинах, на стыке границ, всех тут тянет в разные стороны, у всех зудит в одном месте".

Отравители
Чуковский (09.03.1959):
"Кино, телевизор и радио вытеснили всю гуманитарную культуру. Медицинская "сестра" это типичная низовая интеллигенция, сплошной массовый продукт - все они знают историю партии, но не знают историю своей страны, знают Суркова, но не знают Тютчева - словом, не просто дикари, а недочеловеки".
Сегодня они вообще ничего ни знают - ни Суркова, ни Тютчева, ни истории, ни партии - и что? Хуже всего то, что они не знают своего дела, и знать не хотят. У-у, отравители...

Черепки древности
Ариадна Эфрон (29.05.1959):
"Вся история - осколки, всё прекрасное дошло до нас в виде черепков".
И даже демократия - в виде остракизма - черепка древности.

Б – Кузмин
Чуковский (10.06.1959):
"Говорил с Маршаком о поэтах-символистах, почти все их фамилии начинаются на б: Брюсов, Бальмонт, Белый, Бальтрушайтис, Блок.
- Да, да, - сказал он. - А Сологуб даже кончается на б. А Кузмин и сам был б".

Не моргая
Чуковский (15.08.1959):
"Катаева на пресс-конференции спросили: Почему вы убивали еврейский поэтов?
- Должно быть, вы ответили: "Мы убивали не только еврейских поэтов, но и русских", - сказал я ему.
- Нет, всё дело было в том, чтобы врать. Я глазом не моргнул и ответил: - Никаких еврейских поэтов мы не убивали".
Установка была такая: правды не говорить. Убивать можно. Сначала русских поэтов, потом остальных.
Весёлая страна Россия!
Кстати, "Павлу Васильеву сигаретой выжгли глаза, переломили позвоночник, надругались над полумертвым - забили кол. Вёл следствие сын Свердлова – Андрей" (Сидорина и Марков).

Кал
Вознесенский (27.09.1959):
"Хрущёв восхищает меня как стилист".
Поэт признался:
"Одна высокопоставленная американка рассказала мне, что во время хрущёвской поездки в США их спец службы похитили у Никиты Сергеевича его дерьмо. На анализ. По анализу хотели спрогнозировать характер Премьера: количество желчи, вспыльчивость, способность к гневу и т.д. Это, вероятно, помогло во время Карибского кризиса".
И ещё: несмотря на всё говно, "он остался для меня царём-освободителем".
Кредо Вознесенского: люди - хорошие, Эпоха - дурная. А кто такая эта Эпоха и как её фамилия так и не сказал.

Последний поэт СССР
Чуковский (31.05.1960):
"Умер Пастернак…
Когда его сделали пугалом, изгоем, мрачным преступником - он переродился, стал чуждаться людей - я помню, как уязвляло его, что он - первый поэт СССР, неизвестен никому в той больничной палате, куда положили его".
Первым поэтом СССР был, конечно же, Маяковский, а Пастернак – последним, крайним. Так и запишем.

Пока земля ещё вертится
Чуковский (30.07.1960):
"Был на кладбище.
Так странно, что моя могила будет рядом с Пастернаковой... Покуда земной шар не перестанет вертеться - мне суждено занимать в нём с Пастернаком..." – и нарисовал на страничке дневника – "такие места".

Импотент
Из воспоминаний Виктора Кривулина.
Довлатов – "поразительно похож на самодвигающийся памятник Владимира Маяковского" (1960).
Курили как-то раз они, не будучи знакомы, на филфаковской лестнице, и Довлатов подчёркнуто-вежливо и даже доверительно обратился к Кривулину со словами: "А вы знаете, что Маяковский был импотентом?"
Довлатов утверждал это не голословно: его родная тётушка Марго возглавляла Центральное ЛИТО при Союзе писателей и общалась со всеми знаменитыми литераторами, которые знали многое о своей пишущей братии. Слишком много. Так много, что многие слухи невольно расплёскивались вокруг.

Спасибо
Чуковский (12.10.1960):
"Сегодня Таня Литвинова читала мне свой перевод Чивера - открытого мною писателя".
За Чивера - спасибо.

Враги
Чуковский (11.11.1960):
"Вечер памяти Квитко.
Кассиль сказал прекрасную речь, в которой подчеркнул, что враги, погубившие Квитко - наши враги, враги нашей культуры, нашего советского строя".
Враги - наши и не наши - сидели в том же зале.

Любители поэзии
Ариадна Эфрон – Владимиру Орлову (28.03.1961):
"Когда мама умерла, в Елабуге было немало эвакуированных из Москвы литераторов… Все эти люди – (кто больше, кто меньше, кто в кавычках, кто без) – "любили и понимали" стихи. И не нашлось ни одного – слышите, Владимир Николаевич, - ни одного человека, который хоть бы камнем отметил безымянную могилу Марины Цветаевой. Я в то время была "далеко", как деликатно пишет Эренбург, отец погиб в том же августе того же 41-го года, брат вскоре погиб на фронте. От могилы нет и следа. Это ли не преступление "любителей поэзии"?
"Так край меня не уберёг" – писала мама.
И действительно – так не уберёг, что, кажется, хуже не бывает".

Открытия
Она же (11.04.1961):
"Детство – это открытие мира. Юность – открытие себя в мире. Зрелые годы – открытие того, что ты – не для мира, а мир – не для тебя. И установив это – успокаиваешься".

Литобозрение от Твардовского
Твардовский со слов Чуковского (28.08.1961):
"Я даже слово поэт не смею применять к себе. А теперь сплошь говорят: мы трое поэтов…
Как вычурно пишет Паустовский, а обыватель любит…
А какой шарлатан Лев Никулин!..
Бедный Казакевич: не даётся ему солдатская речь. Чуть начнут говорить солдаты – фальшь…
И вот ещё Соболев – как должно быть ему страшно проснуться ночью и вспомнить, что он – Соболев…
Что за чудак Маршак. Он требует, чтобы его переводы печатались так: раньше крупными буквами: Маршак, потом перевод, а внизу мелким шрифтиком Шекспир".
А можно ещё чуднее: Самуил Яковлевич Шекспир - по методу Тынянова.
Самое парадоксальное – Маршак прав.

Их нравы
Чуковский (18.09.1961):
"Познакомился я с нашим израильским послом. Он недавно приехал из Иерусалима. У одного из американских богачей в Иерусалиме есть вилла; в молодости этот богач был (по линии бизнеса) связан с Советским Союзом - поэтому он пригласил к себе нашего посла - и первое, что тот увидел, был Мой Портрет работы Репина...
Между тем Репин торжественно подарил его мне".

Было
Ариадна Эфрон – Владимиру Орлову (17.11.1961):
"С Буниным, пишет она, я простилась в 1936 г., на Лазурном побережье, в нестерпимо жаркий июльский день, в белом от зноя дворике маленького, похожего на саклю домика, купленного на "нобелевские" деньги.
Говорил он мне: "Ну куда ты, дура, едешь? Ну зачем? Ах, Россия? А ты знаешь Россию? Куда тебя несёт? Дура, будешь работать на макаронной фабрике… ("почему именно на макаронной, И.А.?") - на ма-ка-рон-ной. Да. Потом тебя посадят… ("меня? за что?") – а вот увидишь. Найдут за что. Косу остригут. Будешь ходить босиком и набьёшь себе верблюжьи пятки!.. (Я?! верблюжьи?!")… Да. Знаешь, что надо? Знаешь? Выйти замуж за хорошего – только чтобы не молодой! не сопляк! – человека и… поехать с ним в Венецию, а? В Венецию". И потом долго и безнадёжно говорил про Венецию – я отвечала, а он не слушал, а смотрел сквозь меня, в своё прошлое и моё будущее; потом встал с каменной скамейки, легко вздохнул, сказал – "ну что ж, Христос с тобой!" и перекрестил, крепко вжимая этот крест в лоб мне, и в грудь, и в плечи. Поцеловал крепко и сухо, блеснул глазами, улыбнулся: "Если бы мне было столько лет, сколько тебе, - пешком бы пошёл в Россию, не то, что поехал бы – и пропади оно всё пропадом!"
Это "всё пропадом" – была неповторимая панорама сказочного городка Канны, там, внизу, - и эмалевое Средиземное море, и сердоликовые горы вдали, и потрясающей чистоты и пустынности небо, и воздух, душный от запаха цветов…
И пошла я, и поехала – и всё было, кроме макаронной фабрики и Венеции. Были и верблюжьи пятки, и голова, стриженная под машинку в тифу, - и даже муж был – такой, который даруется единожды в жизни, да и то не во всякой! Его расстреляли в последние дни Бериевского царствования, накануне падения всех этих колоссов на глиняных ногах…"

Все и всё
Нагибин (20.01.1962):
"Что-то все и всё сейчас плохо работают: собаки, моё сердце и мозг, наши писатели и деятели, крестьяне, шоферы, водопроводчики, печники и печи, дверные замки и электрические бритвы, проигрыватели и магнитофоны, редакции и почта, и особенно - портные...
Усталость, что ли? Усталость живой и мертвой материи?.."

Не в счёт
Чуковский (1.03.1962):
"Эльсберга исключили-таки из Союза за то, что он своими доносами погубил Бабеля...
Но Люсичевский, погубивший Корнилова и Заболоцкого - сидит на месте!"
Корнилов и Заболоцкий - не в счёт.

Крутой маршрут
Чуковский (29.06.1962):
"Копелевы рассказывают, что, приехав в Тбилиси, они поселились на ул. Сталина, потом переехали на ул. Джугашвили, а в Сухуми оказались на улице Кобы".

Кратность
Нагибин после посещения страны восходящего солнца (июнь 1962):
"Ну и японцы - вот народ! Теперь я знаю их, как облупленных. Они такие же разложенцы, как мы, такие же алкоголики, как мы, но во сто крат грязнее, глупее, темнее и смраднее".

Курилы
По-японски задница, уверяет М. Гаспаров, называется "ваша северная территория". Жопу им, а не Курилы!

Рябь
Чуковский (03.07.1962):
"Читаю Эренбурга в 6-й книге "Нового Мира". Все восхищаются. А мне показалось: совсем не умеет писать. Выручает его тема: трагическая тема о России, попавшей в капкан. Но зачем чехарда имён, и все на одной плоскости без рельефов: Даладье, Пастернак, Лиза Полонская? Рябит в глазах, и какие плохие стихи".

Да, были люди...
Чуковский (30.07.1962):
"Был у меня Женя Пастернак. Рассказал, что его дед, Леонид Осипович, когда-то выгнал из Училища Живописи юного Александра Герасимова за его принадлежность к Союзу Русского народа, а Фальк дал тому же Герасимову пощёчину".
Бедный Герасимов, беспомощная молодёжь.
А Фальк и Леонид Осипович жили долго и счастливо. Герасимов, впрочем, тоже

Почему
Чуковский отдыхал в Барвихе, и "сдуру" (его выражение) выступил перед местной публикой с воспоминанием о Маяковском (11.11.1962). Жена секретаря обкома спросила: - А почему, как вы думаете, застрелился Маяковский?
"Я хотел ответить, а почему вас не интересует, почему повесился Есенин, почему повесилась Цветаева, почему застрелился Фадеев, почему бросился в Неву Добычин, почему погиб Мандельштам, почему расстрелян Гумилев, почему раздавлен Зощенко, но к счастью воздержался".
Зря воздержался.
Заодно бы и объяснил - почему?

Компания
Чуковский (24.11.1962):
"Встретил Катаева. Он возмущён повестью "Один день", которая напечатана в "Новом Мире". К моему изумлению он сказал: повесть фальшивая: в ней не показан протест...
Теперь я вижу, как невыгодна черносотенцам антисталинская компания, проводимая Хрущёвым".

Модная тема
Чуковский (27.11.1962):
"Щипачёв прочитал стихотворение на модную ныне тему: да будет проклят Сталин и да здравствует Постышев и Киров".
Агент ЦРУ Андрей Вознесенский доверчиво сообщил: "Я преступную связь признаю с Тухачевским агентом гестапо". И беспомощно вопросил: "Ну, а ваша преемственность с кем?"
Действительно, с кем? Ах, мода так переменчива!

Перевод
Чуковский (28.11.1962):
"Перевели книгу маркиза де Кюстина, в которой столько правды о Сталине (на сто лет вперёд, дивное пророчество). Кюстин очень хорошо понял, что правительство это - фасад, воплощение лжи и насилия, но всё, что он пишет о русском народе, собачья чушь, клевета, так как никакой народ не восставал так героически самоотверженно против угнетателей как русские люди в XIX веке".
Русский народ в защите не нуждается – не такая это нация. И не надо придумывать народные восстания в XIX веке.
Борис Парамонов пишет о нескольких знакомых, решившихся на эмиграцию по прочтении "России в 1839 году". Я перевёл бы эту книгу (без купюр) ещё в 1916 году и вручил бы каждому революционеру на память, глядишь, и Ленина бы не было.

Пидарасы
Чуковский (01.12.1962):
"Хрущёв пришёл на выставку в Манеж и матерно изругал скульптора Неизвестного и группу молодых мастеров".
- Пидарасы! - кричал и топал ногами друг игрищ и забав. Удивительна прозорливость вождя.
Пидарасы, зная, что расстрела – увы! – не будет, что-то мямлили и артачились.
И Чуковский записал известную французскую сентенцию почему-то на английском языке:
I don’t cherish tender feelings for Neizvestny, but the way they have treated him fills me with intense intense indignation.

Денежный король
Вознесенский пишет поэму о Ленине "Лонжюмо" (1963):
"Я не знаю, как это сделать, процедура не так проста. Уберите Ленина с денег, так идея его чиста!"
Убрали - из поэмы. Четыре строчки выдернули – уже в наше, неподцензурное время.

Оптимист
Паустовский (15.02.1963):
"Я оптимист. Я верю, всё будет превосходно. "Они" выпустили духа из бутылки и не могут вогнать его обратно. Этот дух: общественное мнение".
Дух, духовность, душа – дым.
И дым от отечества нам сладок и приятен...
"Меня пугает в Солженицыне одно, - он враг интеллигенции".

Илиада
Чуковский (17.02.1963):
"В "Известии" целая полоса занята подборкой писем, где Ермилова приветствует тёмная масса читателей, ненавидящих Эренбурга за то, что он еврей, интеллигент и западник".
Если б только за это, цены бы ему не было. А больше всех Илью ненавидели сами евреи. Одни - за необольшевизм; другие - за то, что он "вечный раб" - на потребу: "Не вам, писателю без родины, изгою, вести народ еврейский на врага".
А интересно, читает хоть кто-нибудь сегодня его бессмертную Илиаду?

Ещё раз про любовь
Чуковский (17.02.1963):
"Кальма рассказывала, как Маяковский любил детей. Познакомившись с девочкой Витой, служаночкой, он каждый день встречал её словами: "Вита - немыта, Вита – небрита".
Дальнейшая судьба девочки неизвестна.

Жив курилка
Чуковский (12.04.1963):
"Вчера разнёсся слух, что Евтушенко застрелился.
А почему бы и нет? Система, убившая Мандельштама, Гумилёва, Короленко, Добычина, Маяковского <и его?!>, Мирского, Марину Цветаеву, Бенедикта Лившица, - замучившая Белинкова, очень легко может довести Евтушенко до самоубийства".
Да жив он, жив! Был во всяком случае долгие годы…
А Блока нету. И не надо Блока - в алом венчике из роз...

Барвиха
Чуковский (30.09.1963):
"Со мной за столом сидит старый большевик Ермаков - тёмная посредственность, глухой ко всему человеческому, кроме еды, круглый оголтелый невежда - и оказывается он здесь, в Барвихе, - бесплатно".
Заслужил.
А с Зиновьевым и Каменевым Чуковскому сидеть было бы интересней. Куды Ермакову до них - по совокупности.

Тишина
Всеволод Иванов (21.09.1963):
"От Тихого океана до Балтийского моря Русь собирает, копает картошку".

Про кого?
Илья Эренбург:
"Ни я, ни мои друзья, ни весь наш народ никогда не откажется от Октября".
Интересно, про каких друзей лепетал автор Илиады и какой народ он имел в виду? Не тот ли, который улепётывал со всех ног - куда подале! в глушь! в пустыню! - от грехов и угрызения совести?

Разница
Там же - в Барвихе. Спор с дипломатом Солдатовым.
"Говоря о сталинских временах, Солдатов сказал:
- Особенно пострадали партийцы".
И был прав - по-своему.
Корнейчуков запротестовал и назвал множество имён интеллигентных товарищей.
Я старше спорящих на двадцать лет - их ужасает 37 год, меня - 17-ый.
Тёмные люди.

Мои евреи
Твардовского укусила собака. И вот Александр Трифонович рассказывает писателю Трифонову (1964):
"Прихожу в редакцию с перевязанной рукой. Мои евреи перепугались, переполошились" (со слов Горенштейна).

Мистика и ужас
Чуковский (24.01.1964):
"Явился из Минска некто Сергей Сергеевич Цитович..."
Начало - мистическое.
"…и заявил, подмигивая, что у Первухина и Ворошилова жены – еврейки..." В голосе Корнейчукова - страх и ни капли сочувствия к несчастным.
"что у Маршака (как еврея) нет чувства родины..." Его ни у кого ныне нет, разве что у одиозных фигур.
"что Энгельс оставил завещание, в котором будто написал, что социализм погибнет, если к нему примкнут евреи". Они - в массе своей - бежали не только от социализма, но из России, а он всё равно погиб - незаконнорожденный и недоношенный.
"что настоящая фамилия Аверченко - Лифшиц, что Маршак в юности был сионистом, что Кони (Анатолий Федорович) был на самом деле Кон и т.д. Я сидел оцепенелый от ужаса".
Что же так испугало Чуковского? Всеобщий психоз - непременное условие жанра: "Чувствовалось, что у него за спиной большая поддержка, что он опирается на какие-то очень реальные силы".
Вот именно – не понятно на какие, но очень, очень реальные.

Профессия
Чуковский (17.02.1964):
"Лида и Фрида Вигдорова хлопочут сейчас о судьбе ленинградского поэта Иосифа Бродского, которого травит в Ленинграде группа бездарных поэтов, именующих себя "Русистами".
Фрида Вигдорова - профессиональная палочка-выручалочка. В её честь впоследствии выпустили шоколад.
"Маршак возложил на меня не только составление телеграмм, но и оплату их".
Солженицын отказался защищать Бродского, заявив, что "ни одному писателю ссылка не повредила". И, действительно, придёт время и Бродский назовёт ссылку лучшим временем в своей жизни.

Лето
Нагибин (1964):
"Поэтичное Тригорское было борделем, тон задавал Пушкин, живший со старухой Осиповой, со всеми её дочерями, с сёстрами Керн (в соавторстве с Вульфом), с дворовыми девушками в малой баньке в глубине парка, вообще со всеми существами женского пола, появлявшимися хоть на миг в Тригорском".

Детективная история
Встретился Чуковский с Лебедевым, секретарём Хрущёва, и тот поведал ему жуткую историю.
"Шолохов - великий писатель, надорванный сталинизмом...
Сталин намеревался физически уничтожить Шолохова. К счастью, тот человек, который должен был его застрелить, в последнюю минуту передумал. Человек этот жив и сейчас".
Странно, неудачливого киллера обычно устраняют.
"Леонов - тоже жертва сталинизма".
Готовилось ли на него покушение, Лебедев не рассказал.

Старший брат
Николай Кузьмин:
"Михаил Шолохов был подкидышем. Его родная мать, девка-батрачка, выбрала зажиточный дом в станице и положила на ступеньки крылечка завернутого в тряпьё ребёнка. Она знала, что хозяевам этого дома Бог не дал детей. Сама же она уехала в Туапсе и больше в родных местах никогда не показывалась. Со временем она вышла замуж, у неё родился сын. Комиссар Маркин, возглавлявший в те годы Сочинское ГПУ, арестовал этого брата писателя. Матери ничего не оставалось, как явиться к знаменитому сыну. Михаил Александрович дошел до Сталина и освободил брата".

Специалист
Бродский, вернувшись из ссылки, тут же приехал в Комарово и начал копать для Ахматовой бомбоубежище. Найман пояснил растерянной Анне Андреевне (14.05.1965):
"У него диплом специалиста по противоатомной защите".
Он и в эмиграции собирался работать по специальности. Не получилось. Жаль.

Пиар
Чуковский (08.06.1965):
"Получил из Нью-Йорка брошюру Михайлова "Московское лето": собачья чушь. О Шкловском и о Гудзии пишет как о центральных явлениях советской культуры: выдаёт с головой Дудинцева, который беседовал с ним по душе. Тито, преследуя по нашему настоянию Михайлова, - тем самым создал ему всемирное имя. Наши идиоты, преследуя Пастернака, предав гласному суду Бродского, сделали их знаменитостями на пяти континентах".
Сталин действовал тоньше - убивал. Результат тот же.

Заграница
Нагибин (июнь 1965 года):
"Самая лучшая заграница - мой письменный стол на даче".

Еле-еле
Чуковский (02.07.1965):
"Кома предложил мне подписаться под телеграммой к Микояну о судьбе Бродского. Я с удовольствием подписал - и дал Коме десять рублей на посылку телеграммы. Там сказано, будто Бродский замечательный поэт. Этого я не думаю. Он развязный".
И чуть позже:
"Он производит впечатление очень самоуверенного и даже самодовольного человека, пишущего сумбурные, но не бездарные стихи. Меня за мои хлопоты о нём он не поблагодарил. Его любовь к английской поэзии напускная, ибо язык он знает еле-еле".
Его скоро на курсы отправят в USA. Подучат и даже премию дадут – Нобелевскую. Типа аттестата зрелости.

Брат
Ариадна Эфрон пишет Владимиру Орлову о брате своём, Муре, в очередную годовщину смерти Марины Цветаевой (01.08.1965):
"Вещи и оставшиеся продукты брат распродал и с громадным трудом выхлопотал пропуск в Москву, спас и вывез мамин архив; если мы с Вами сумели сделать хорошую книгу – даст Бог не последнюю! – то поблагодарим за это от имени нынешних и будущих читателей – шестнадцатилетнего мальчика, так жестоко осиротевшего, голодного, больного, сумевшего сохранить и спасти то, чему цены нет и что невосстановимо, как сама жизнь".

Идиллия
У Чуковского поселился Солженицын.
"Поразительную поэму о русском наступлении на Германию прочитал Александр Исаевич…
Стихийная вещь - огромная мощь таланта…
Буйный водопад слов - бешенный напор речи - вначале, а кончается тихой идиллией: изнасилованием немецкой девушки" – 30.09.1965.

Железная леди
Чуковский (05.10.1965):
"Мария Игнатьевна Будберг зашла в какой-то магазин и сунула в свою сумку товару на десятки фунтов...
На суде она держалась развязно. Говорила: в тот день я украла кое-какие вещички ещё и в другом магазине".
Конечно же, "в газетах было сказано, что Будберг уроженка России". О том, что она долгие годы подмахивала знаменитому англичанину, не написали ни строчки.
И сожаление: "вот бы удивились, узнав об этом Горький и Уэллс".

Ещё
Прикольный триколор - видеома Вознесенского:
Икра - красная.
Скатерть - белая.
Гинсберг - голубой.
Первое, что сделал Аллен Гинсберг, приехав в Россию, упал на могилу Маяковского. Второе - залез в ширинку композитору Таривердиеву. А произошло это в театре на Таганке на глазах "просвещённой публики" – только такая и ходила в это заведение.
- Ты пойми, - укорял его через пару лет Вознесенский, - мы отсталые провинциалы, пуритане, ханжи. Мы этого не понимаем - ЕЩЁ.
И называл его "совестью нации", хотя с поэзией в Штатах было из рук вон плохо. Для исправления положения в Америку выслали Иосифа Бродского. Эксперимент оказался удачным: засланному казачку вручили Нобелевскую премию. Этот мой тезис полностью созвучен давним выводам Эдуарда Лимонова: "Заезжий Бродский, неамериканец, стал американским поэтом, ибо туземцы были уж слишком банальны и бесцветны. Я думаю, Гинзберг должен был завидовать Бродскому чёрной завистью".

Ещё один
Ахматова заявила что не любит Чехова, так как он был антисемитом.
Я давно заметил, каждый русский писатель - непременно, хоть чуточку - антисемит. Они знают о методе Гржебина, и любя евреев, слегка подыгрывают им. Без этой малости евреи давно бы превратились в пролетарских или советских писателей, что в принципе одно и то же.
Из всех русских писателей выше всех Ахматова ставила другого антисемита – Достоевского.

Вера
Умерла Ахматова.
Чуковский (05.03.1966):
"С Ахматовой я был знаком с 1912 года - стоит передо мною тоненькая, кокетливая, горбоносая девушка, в которую я больше верю, чем в эту рыхлую, распухшую, с болезненным лицом старуху...
Наши слабоумные устроили тайный вынос её тела".
Крылатые фразы по случаю похорон.
Тарковский сказал: - Жизнь для неё кончилась. Наступило бессмертие.
- Слава богу, что у нас есть ГПУ, - заметил С. Михалков.

И ещё один
Чуковский (01.04.1966):
"Подлая речь Шолохова - в ответ на наше ходатайство взять на поруки Синявского...
Чёрная сотня сплотилась и выработала программу избиения и удушения интеллигенции".
Ну, зачем же так грубо про нобелевского антисемита, которому сам Сартр уступал эти самые лавры?
И парадокс: уж если что и останется из советской литературы на время пока существует русский язык, так это "Тихий Дон"...
Кстати, о черносотенцах. Любимая Ленинская фраза: "Кто не за революцию, тот против революции. Кто не революционер, тот черносотенец".
Совсем я что-то запутался, кто Шолохов - большевик или черносотенец?

Блеск
Письмо в защиту Синявского и Даниэля подписали видные советские литераторы. Они просили выпустить и того и другого на поруки. Мотивировка потрясающая (19.11.1966):
"Этого <то бишь освобождения> требуют интересы мирового коммунистического движения". Блеск!
Среди радетелей мирового коммунистического движения значатся: Богуславская, Войнович, Домбровский, Копелев и даже Чуковская!

Повторение пройденного
Чуковский (20.05.1967):
"Я горячо ему <Солженицыну> сочувствовал - замечателен его героизм, талантливость его видна в каждом слове, но - ведь государство не всегда имеет шансы просуществовать, если его писатели станут говорить народу правду...
Нельзя забывать и о том, что свобода слова нужна очень ограниченному кругу людей, а большинство - даже из интеллигентов - врачи, геологи, офицеры, лётчики, архитекторы, плотники... делают своё дело и без неё".
В общем, повторил то, что говорил полвека назад Бунин, уезжая из России.
И тут же записал, понимая крамолу таких мыслей: "Вот до какой ерунды я дописался".
И причину нашёл: "а всё потому, что болезнь повредила мои бедные мозги".

Пустой сосуд
Чуковский (30.05.1967):
"Прочитал две книги. Одну - о Тынянове, другую – "Прометей" № 2. Автобиография Тынянова - чудо.
В книге нигде не говорится, что он был еврей".
Об этом и в автобиографии не сказано ни слова. Боялся, наверное, или же стеснялся собственного метода.
"Та тончайшая интеллигентность, которая царит в его "Вазир Мухтаре", чаще всего свойственна еврейскому уму".
Интеллигентность - русское явление и свойственна она, разумеется, русскому уму, и еврейскому - приобщённому к русской культуре. Но делились мы ею так щедро, что исчерпались, быть может, без остатка. И слава Богу!

Признание
Каверин (02.06.1967):
"В течение моей жизни я не встречал литератора, который не отступил бы, не поддался обещаниям или угрозам".

Купель
Ариадна Эфрон через десять с лишних лет после возвращения из ссылки предаётся воспоминаниям и мечтам (27.09.1967):
"Вокруг – снега, над головой – чёрное небо с чистейшими, громаднейшими ледяными звёздами, близко – рукой подать! Тишина - космическая, не глухая, земная – а небесная, на грани звучания глубины неба и звёзд. Во всём мире - только твоё сердце бьётся. Удивительно! Была бы я помоложе, а главное – покрепче, махнула бы я в Туруханск на всю зиму, окунулась бы в купель первозданности, Господи, до чего было бы хорошо…"

Примечание
Чуковский (20.10.1967):
"Я исхожу из мне опостылевшей формулировки, что революция - это хорошо, а мирный прогресс - плохо. Теперь последние сорок лет окончательно убедили меня, что революционные идеи были пагубны - и привели... " <не дописано - примечание издательства>.

Люда и Лида
Чуковский (30.01.1968):
"Люда Стефанчук сказала за ужином, что один из рассказов Солженицына понравился ей меньше других. Лида сказала железным голосом:
- Так не говорят о великих писателях.
И выразила столько нетерпимости к отзыву Люды, что та, оставшись наедине с Кларой, заплакала".
Ещё раз вспомним шкалу коллежского асессора Казакевича и снова забудем.

То есть
Чуковский (31.07.1968):
"Два самых бескорыстных человека в моём нынешнем быту - Клара и Глоцер... И оба они - евреи, то есть люди наиболее предрасположенные к бескорыстию".
Корнейчуков готовится к загробному спору с Анной Ахматовой. Убедит?

"Больно
к концу жизни видеть, что все мечты Белинских, Герценов, Чернышевских, Некрасовых, бесчисленных народовольцев, социал-демократов и т. д., и т.д. обмануты и тот социальный рай, ради которого они готовы были умереть - оказался разгулом бесправия и полицейщины" (Чуковский – 17.98.1968).

Сравнение
Нагибин (сентябрь 1968 года):
"Каждый рассказ Бунина кажется написанным так, словно он единственный, другого не было и не будет. Очень много рассказов Чехова написаны с позиции: а вот еще рассказ, не угодно ли?.."

Неужели
У русского одна надежда - лишь бы не было войны, у еврея - только не погром.
В письме к Сосноре Лиля Брик писала (1968 год):
"Всю ночь мне снились кошмары - погром: проверяли мою национальность".
Женщин, кажется, не обрезают, во всяком случае, в религиозном запале. Неужели же она была...
И Маяковский так некстати заметил как-то о Лиле:
"Ты - не женщина, ты – исключение".

БП
Ариадна Эфрон – Владимиру Орлову (24.10.1968):
"…я открыла створку шкафа, достала синий том "Библиотеки поэта", взвесила его живую тяжесть в ладонях и поцеловала переплёт – теми же самыми губами, которыми прикладывалась к материнской груди… спасибо судьбе, что она дала Вам возможность сделать то, что Вы сделали…"

Ольга Яволь
Нагибин о распутнице Ольге Книппер, жене Антона Чехова (30.08.1969):
"Как неостроумен, почти пошл великий и остроумнейший русский писатель, когда в письмах называет жену "собакой", а себя "селадоном Тото" и т. п. Его письма к Книппер невыносимо фальшивы. Он ненавидел её за измены, прекрасно зная о её нечистой связи с дураком Вишневским, с Немировичем-Данченко и др., но продолжал играть свою светлую, благородную роль…
Не зря Андрей Белый вывел её в своём романе под фамилией "Яволь", что означает немедленное согласие".

Совращение
Лидия Гинзбург:
"Я как-то сказала при Н<адеже> Я<ковлевне>, что убедилась - чем талантливей мемуарист, тем больше он врёт. Это ей очень понравилось".

Булат
Нагибин о Булате Окуджаве (03.10.1969):
"Он избалован известностью, при этом неудовлетворён, замкнут и чёрств. Мне вспомнилось, как десять лет назад он плакал в коридоре Дома кино после провала своего первого публичного выступления. Тогда я пригрел его, устроил ему прекрасный дружеский вечер с шампанским и коньяком. По-видимому он мне этого не простил".

Сублимация
Андроников говорил, что ему не нужно пить, он и так пьян - от жизни.

Синонимы
Нагибин записал в дневнике (03.10.1969):
"В профилактории недельное сборище одарённой столичной творческой молодёжи...
Меня попросили провести творческий семинар кинодраматургов. Я пришёл и, вместо доверчивых комсомольцев, увидел старых евреев, политкаторжан и цареубийц".

Любовь
Борис Шкловский назвал Эльзу, сестру Лили Брик, "женщиной со сбитой холкой". Она и муж её Луи Арагон любили советскую власть до самозабвения с первых дней зарождения - и во время красного террора, и во время коллективизации, и во время грандиозной чистки партии, приуроченной к двадцатилетию октябрьского переворота, и во время реставрации большевизма. Любили, несмотря ни на что.
И большевики любили его, лауреата международной Ленинской премии, почётного доктора Московского университета - любили до поры до времени. Пока словесно не изнасиловали Лилю, чего даже Сталин себе не позволял. И любовь кончилась.

Трахман
Нагибин (декабрь 1970):
"Прочтут потомки, что за одним столом сидели Ульянов, Нагибин, Трахман и - разволнуются. И удивлённо подумают: а Трахмана зачем пустили?"

Премия
Варлам Шаламов (1971):
"Государственная (б. Сталинская) премия присуждена Твардовскому… Теперь Твардовский может быть уверен - без пышных похорон его не оставят, как Хрущева, а похороны в нашем деле – всё".

13 декабря
Нагибин (1971):
"После Африки и Парижа. Чуть оглушённый, приглядываюсь к окружающему. Все люди словно разгримированы. Немножко жутковато, но и приятно, что видишь настоящие, а не нарисованные физиономии".

Запрет
Шаламов (1972):
"Ни одна сука из "прогрессивного человечества" к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом".

Застолье
Юрий Нагибин (03.09.1972):
"Застолье в ЦДЛ. Во главе стола - Евтушенко. Среди присутствующих бывшая жена Нагибина Белла Ахмадулина. Компания восседает на веранде за большим столом. "Кругом никого не было, видимо, Женя распорядился не пускать "чёрную публику". Ахмадулина решила отметить моё появление тостом дружбы.
- Господа! - воскликнула она, встав с бокалом в руке. - Я пью за Юру! Пусть все говорят, что он халтурщик... Да, Юра, о тебе все говорят: халтурщик, киношник... А я говорю, нет, вы не знаете Юры, он - прекрасен!..— и она пригубила бокал.
Я тоже выпил за себя с каким-то смутным чувством…"
Итог:
"Б. Ахмадулина недобра, коварна, мстительна и совсем не сентиментальна, хотя великолепно умеет играть беззащитную растроганность. Актриса она блестящая, куда выше Женьки, хотя и он лицедей не из последних. Белла холодна, как лед…
Они оба с Женей — на вынос…
Я долго думал, что в Жене есть какая-то доброта при всей его самовлюбленности, позёрстве, ломании, тщеславии. Какой там! Он весь пропитан злобой. С какой низкой яростью говорил он о ничтожном, но добродушном Роберте Рождественском. Он и Вознесенского ненавидит, хотя до сих пор носится с ним, как с любимым дитятей… Жуткое и давящее впечатление осталось у меня от этого застолья".

Керн
Нагибин (февраль 1973 года):
"Пушкинские горы. Гостевание у сторожа, потомка Ганнибала с пушкинской курчавостью в седых волосах…
В избе с иконой и лампадкой висел большой портрет Пушкина, а рядом репродукция "Незнакомки" Крамского. Хозяин уверял, что это Керн".

Компапа
Нагибин - с удивлением (март 1973 года):
"В Италии все коммунисты, даже папа".

Поклёп
Соснора:
"Арагоша! - зовут его русские коммунистки в Париже. Много их!
А вот кошек в Париже нет".
Русских коммунисток в Париже тоже нет - не верь глазам своим. Это самозванки. Во всяком случае - уж точно не русские.

Красота
Нагибин о Галичах (03.10.1973):
"А Саша и с Аней наркоманятся. Каким бредом обернулась судьба дочери полкового комиссара, уставного начётчика. Но в этом есть мрачноватая красота".

Неведенье
"То, что действительно происходило в стране, мы узнали через сорок лет", - пишет Каверин.
Это он про 37 год, а вот то, что произошло в 1917 году, он знает не понаслышке.
Счастливый человек: с такими знаниями - и на свободе.

Счастье
Нагибин (23.10.1975):
"Как красиво сейчас! Какое золото! Какая медь! И как чудесна зелень елей в лесу и лоз над рекой! И до чего же зелена совсем не увядшая трава. А над всем - чистое голубое небо. Тверда под ногой, будто кованая дорога, лужи подернуты уже не сахаристым, тающим ледком, а тёмным, непрозрачным и твёрдым. И великая пустота тихого, просквоженного от опушки к опушке леса: ни птицы, ни зверька, ни насекомого, ни шороха, ни писка, ни свиста. Не выдержал и начал орать в лесу от непонятного счастья".

Кость
Соснора:
"На похоронах В.П. Арагону подали мозговую кость с хреном, он её высосал и обгрыз до полировки. Сейчас она в его доме-музее".

"Муля"
Именно так назвал Раневскую Брежнев, вручая ей очередной орден, на этот раз "Ленина".
Раневская просила у Татьяны Тэсс денег взаймы.
"И знаете, что она мне сказала?" – Фаиночка, вам будет трудно их вернуть.
Какая изобретательная форма отказа!"

И будет вам щастье
В краткой аннотации об Александре Генисе указано:
"В 1977 году эмигрировал в СЩА".
Именно так: через "Щ".

Привкус
Нагибин (27.10.1977):
"Неделю провёл в Югославии…
Малые народы, населяющие эту небольшую страну, люто ненавидят друг друга…
Как-то не получается с социализмом. Не прививаются людям эти идейки, не соответствуют биологической природе человека. А вообще, будь поменьше портретов - обычная западная страна второго сорта, с южным привкусом".

И опять о Галичах
Нагибин (27.12.1977):
"Был на его могиле на кладбище Сен-Женевье-дю-Буа. Саша лежит в могиле с какой-то женщиной. Не было мест на перенаселённом кладбище. Вот ирония судьбы - всю жизнь Анька вытаскивала его от чужих женщин, а теперь сама уложила в чужую смертную постель".
И когда это кладбище раскоммуналят?

Рожа
Нагибин (28.12.1977):
"А накануне Марина Влади проповедовала у нас на кухне превосходство женского онанизма над всеми остальными видами наслаждения. В разгар её разглагольствования пришёл Высоцкий, дал по роже и увёл".
Обиделся...

Друг
Поэт Пабло Неруда очень хотел стать президентом Чили и потому жил в Париже на Международную Ленинскую премию Мира.
Ещё один пламенный революционер. Мы его потомкам ничего не должны, нет?
А вот интересно, большой друг Советского Союза - это хорошо или плохо? По сегодняшним временам?

Дикарь
Довлатов – Людмиле Штерн (21.03.1979):
"Нью-Йорк жутко провинциальный, все черты провинции – сплетни, блядство, взаимопересекаемость. Блядство совершенно чёрное. Поэтессы … прямо в машине, без комфорта. И одёрнуть неловко. Подумают дикарь".

Поэтому
Нагибин отметил в дневнике (07.06.1979):
"Читал удивительные письма дочери Цветаевой...
Господи, что же Ты так извёл русских людей, ведь они были ближе всего к Твоему замыслу? Неужели Ты американцев любишь?"
К Богу все обращаются на "ты", хотя Он един в трёх лицах и как-никак существо почтенное, сверхъестественное. И все просят, просят, просят... Тут волей-неволей вспылишь и пошлёшь на землю тьму кромешную, устроишь вселенский потоп или придумаешь ещё что-нибудь подобное.
В 1986 году Нагибин напишет:
"От народа все отвернулись, даже последние интеллигенты, теперь он в чистом виде объект эксплуатации. Впрочем, он иного и не заслуживает. Таких безропотных рабов не знал мир".
Плоды перестройки. Она и нужна была, чтобы лжерадетели исчезли - как вид и не путались под ногами.
Последние годы жизни Нагибин жил в Италии, похоронен, однако, на Новодевичьем кладбище.

Вкус беды
Афоризмы Ариадны Эфрон (из писем):
- Почему это у нас уж если бьют (немцев, французов и прочих шведов), так уж до смерти, а если лижут – так уж до беспамятства?
- С нами ничего не случится, что бы ни случилось!
- Хороша книга – дай ей Бог здоровья!
- Ну да авось, небось да как-нибудь.
- Почему-то на склоне лет чаще молишься "пронеси, Господи", чем "дай, Боже!"
- Сколько ни живи, а жизни всё непочатый край - были бы силы.
- Жизнь наша велика и обильна, но порядка в ней нет.
- Россия дивно хороша; хороша до слёз; всегда до слёз, никогда не до улыбки.
- А какой российский город не на крови?
- Дышу во весь горизонт.
- Вкус беды во рту.
Уж кто-кто, а она наелась ею досыта. Ну и наконец:
- Сама жизнь наша - журнальный вариант.
"Я вся курсивом", - написала как-то её рОдная мама.

Кто есть кто, или Сахаровский тон
Довлатов с такими же, как он, безродными космополитами задумал издавать газету. Называлась она "Новый американец". И вот по поводу предстоящего издания он шлёт своей знакомой Людмиле Штерн разъяснения (08.06.1979):
"Само название о чём-то говорит. Еженедельник, 32 полосы. Газета американская, на русском языке. Сначала уточняли – для евреев. Сейчас пользуемся более общей формулировкой – для третьей эмиграции".
В "Марше одиноких" Довлатов напишет: "Через месяц сотрудникам запретили упоминать свинину. Мягко рекомендовали заменить её фаршированной щукой".
И ещё (из письма Штерн):
"Мы будем продавать страницы экстремистам – любавичам, украинцам. Но тактично отмежёвываться. Газета политически – вялая. Умеренно либеральная, сахаровского тона…
Нет ли знаменитого американца? Или не очень знаменитого. В самой иностр. фамилии есть красота".

Не князь
Любимым парикмахером Юрия Нагибина был Святогор Соломонович Галицкий. Не князь, конечно, но какая фамилия! имя! не говорю уже об отечестве.

Позднее признание
Фридрих Горенштейн:
"Участие в изданном Проферами "Метрополе" (1979) было моей ошибкой. Мне среди "наших писателей" и "нашей литературы" не место".
Ну как тут не вспомнить Пастернака, который, как утверждает группа товарищей, с отвращением вспоминал лефовские годы.

Год за два
Гейченко со слов Нагибина очень точно рассказывал о состоянии Пушкина в последний год его жизни (запись от 20.07.1979).
"Пушкин прожил не одну, а десять, двадцать жизней; по самому скупому счету каждый его год следует считать за два. Уходил из жизни очень старый, безмерно усталый, задерганный и запутавшийся человек. Он должен был сто тысяч рублей, отдать такую сумму он, конечно, не мог. Пушкин хотел дуэли. Смерть развязывала все узлы. А насчет интриг двора, травли - всё это неимоверно преувеличенно. При дворе все интриговали против всех, и никто не делал из этого трагедии".
И далее: "Он запечатывал жену. Она все годы их короткой жизни была беременной или рожала. Она бы и рада, да не могла ему изменить. Но и себя он запечатывал, хотя не столь прочно. Известно, какую роль играли бардаки в его жизни, а он наложил на них запрет. Отыгралось это тяжкое самоограничение романом с сестрой жены".

Моралисты
Умер Симонов, и Нагибина посетили следующие мысли (29.08.1979):
"Честолюбие разъело ему душу. Он был абсолютно аморален, начисто лишён сдерживающих центров, когда дело шло о его карьере. Он ничего так не любил, как власть...
И все-таки, ушла незаурядная личность. Фантастическая трудоспособность, громадный организаторский дар, широкая и прочная одарённость во всех литературных жанрах, решительность и волшебная необременённость совестью. И - редкий случай для много зарабатывающего советского человека: он был щедр, не жалел денег, умел жить… Он завершил свой путь царским жестом, завещав "открытые поминки". Послезавтра весь СП будет жрать и пить за счет мёртвого Симонова. Опасаясь повторения Ходынки, секретариат СП крайне ограничил "свободные" поминки, нарушив волю покойного”.

Протест
Лимонов вспоминает, что Натали Саррот "однажды писала Солженицыну, протестуя против того, что его книга <Архипелаг ГУЛаг> показывает только палачей евреев".
Так православно-антисемитское (уменьшительно-ласкательный синоним черносотенного) направление в русской литературе пополнилось именем Солженицына - двести лет рядом никому даром не проходят, будь ты даже семи пядей во лбу...

Страм
Нагибин (1979):
"Из всех побед этот удивительный народ выходил ещё более нищим и плотью и духом".
Как это высказывание напоминает Сталинское утверждение:
"Русских всегда били".
Дядя Юра, дедушка Ёсиф - какие победы у русских?! Один страм.
И Лимонов – не лучше. "В России все лишние", - пишет он. И кто бы сомневался – спросите у американцев.

Тон, настрой, приёмы
Кстати. Нагибин прочёл Лимонова (02.01.80):
"Рекорд похабщины, но не оригинально. Тон и настрой Селина, приемы маркиза де Сада, лексика подворотни, общественной уборной. Как странно, что всё уже было, даже такое. Как трудно создать что-то совсем новое".

Толку-то
Довлатов (1980):
"Ну полетел Гагарин в космос. Ну поднял Власов тяжеленую штангу Ну построили атомный ледокол. А что толку?"
То ли дело успехи скороспелых эмигрантов. Вот, например, дали Бродскому "премию гения": сорок тысяч долларов в течение пяти лет. Не хилое подспорье по мнению Довлатова.
И вообще: "Литераторов поддерживает американское государство. У Парамонова – стипендия. И даже Алешковский грант получил".

На учёбу в Америку
Довлатов (1980):
"Наконец, мы приехали. В чужую непонятную страну. Научились пользоваться туалетной бумагой".

Там и здесь
Довлатов (1980):
"Есть такое понятие – общественное мнение. В Москве оно было реальной силой. Человек стыдился лгать. Стыдился заискивать перед властями. Стыдился быть корыстным, хитрым, злым. Перед ним захлопывались двери. Он становился посмешищем, изгоем, и это было страшнее тюрьмы…
Если крикнут на московской улице "Помогите" – толпа сбежится. А тут проходят мимо. Там в автобусе место старикам уступали. А здесь – никогда. Ни при каких обстоятельствах…
Люди делятся на умных и глупых. Добрых и злых. Талантливых и бездарных. Так было в Союзе. И так будет в Америке".
Ждём…
Сами, однако, всё больше становимся похожими на американцев. Какое уж тут общественное мнение!

Русская трясина
Довлатов (1980):
"Русскую литературу создал Пушкин. Вытаскивают её из провинциальной трясины Бродский с Набоковым".

А если война?
Довлатов (1980):
"Западные государства объявили Союзу частичное хлебное эмбарго. К этому её настоятельно призывали Солженицын, Марченко, Буковский…"
И далее:
"С унынием я гляжу на прогрессивное человечество. Паршивую олимпиаду бойкотировать - и то не смогли как следует договориться. А если война?"

Пустота
Нагибин (23.08.1980):
"Я читаю, но это не то чтение, которое становится вровень с жизнью. Талантливые, но однообразные романы Стейнбека, Ирвина Шоу, ещё каких-то американцев и англичан, это так далеко от прежних сотрясений души Прустом, Джойсом, Жироду, Томасом Манном, Маркесом, Вулфом, Музилем. В этом ряду были и "Гроздья гнева", и "Жемчужина" Стейнбека, но последующие его романы куда жиже, слабее. Чем выше становится средний уровень мировой литературы, тем реже возникают книги-события. И внутри у меня пустота. Нет напряжения, нет главной темы".

Ностальгия
В Америке есть всё кроме ностальгии. Хотя…
Довлатов (1980):
"Лишь иногда среди ночи… В самую неподходящую минуту… Без причин ты вдруг задыхаешься от любви и горя. Боже, за что мне такое наказание?"
"Тоска в Нью-Йорке страшная. Хоть из дома не выходи", - пишет Довлатов Игорю Ефимову (19.11.84).
Признание от 1982 года (в письме Юлии Губаревой):
"Я с некоторых пор очень тоскую по Ленинграду, Таллинну и Пушкинским Горам, но об этом я даже не хочу говорить"

Шанкр
Довлатов (1980):
"Живём мы или тянем срок?"
Прочь сомнения, потому как "хотим быть твёрдыми, как шанкр!"

Дружба
Довлатов (1981):
"Есть в России такой романист - Пикуль… Размашистый, широкий человек. И водку пить мастак, и драться лезет, если что… Взял и посадил своего (и моего) друга Кирилла Успенского" – в смысле донос написал.

Смертельные проблемы
Широко известна фраза Сталина: "Смерть решает все проблемы", но, оказывается, не Сталин сказал эти слова. Они принадлежат Анатолию Рыбакову. В этом он признался в книге "Роман-воспоминание". Дословно: "Возможно, от кого-то слышал, возможно, сам придумал" - 1982.

Един
Нагибин пишет (09.04.1982):
"Все, кого я ни читаю - Трифоновы разного калибра. Грекова - Трифонов (наилучший), Маканин - Трифонов, Щербакова - Трифонов, Амлинский - Трифонов, и мой друг Карелин – Трифонов".
Нагибин - один.

Путаница
Довлатов (1982):
"Эдуард Лимонов заявил, что не хочет быть русским писателем… Все почему-то страшно обиделись".
Речь, разумеется, идёт о третьей эмиграции, так что требуются уточнения: "Национальность определяет язык. Язык, на котором пишут".
И ключевая мысль: "Иначе всё страшно запутывается".
И потому Бабель, Каверин, Даниил Гранин и даже "мерзавец Чаковский" (выражение Довлатова), как бы кому ни хотелось, русские писатели.
Впрочем, Довлатов мог и соврать, говоря о Лимонове. Это такой литературный приём – врать направо и налево. Бывший пожарник Пётр Вайль писал по этому поводу: "Сергей много и охотно сочинял про знакомых".

Уточнение
М. Гаспаров нашёл число зверя в печатном листе и даже уточнил его - 666,6

Беда
Нагибин (17.04.1982):
"Беда Цветаевой, если это беда, что она не создала себе позы, как Анна Ахматова. Та сознательно и неуклонно изображала великую поэтессу. Цветаева ею была".

Успех
Довлатов писал просто, очень просто, проще некуда – так, как удобно переводчикам. И преуспел (1982):
"В Америке меня знают пять тысяч читателей, критиков и журналистов. Книги расходятся микроскопическими тиражами. Тут уж не до славы. Спасибо, что вообще печатают. Есть люди гораздо более одарённые, которых совсем не издают по-английски. Это, к примеру, Марк Гиршин, Наум Сагаловский, Вагрич Бахчанян. Из журналистов Пётр Вайль, Александр Генис".

Контингент
Нагибин сетует (23.10.1982):
"Как в Англии существует теневой кабинет оппозиции, так у нас негласно признан теневой кабинет из ушедших гениев. Глава - Пушкин, 1-й зам - Лев Толстой и т.д. Номенклатура, контингент, руками не трогать".
Да что уж там руками - ногами бы не пинали...
Сюда, как нельзя кстати, следует поместить многочисленные сентенции Эдуарда Лимонова об отечественных писателях:
- Ну что за фамилия для поэта: Бродский. Поэт может называться Гийом Аполлинер, или Пушкин, или Хлебников.
- Бесплодные смоковницы отечественной литературы: Евтушенко и Вознесенский.
- У Пушкина с Татьяной никто не спит, и такую прелестную литературу выносить трудно.
- Достоевского лучше читать в изложении.
И вообще: Лев Толстой - писатель для хрестоматий, как Пушкин - поэт для календарей.
- Юра Гагарин, один из Шарикоых этого мира - дворняга.
- Чтобы стать выдающимся писателем, американец должен покинуть Америку. Чтобы стать выдающимся писателем, русский должен покинуть Россию.
- Верующих в Ницше меньше, чем у Христа, но это отборные люди.

Признание
Нагибин о Москве (09.12.1982):
"Крепко я не люблю породивший меня город".

Чёрный пот
Нагибин (январь 1983):
"Сегодня мне сказали, что в каком-то захолустном госпитале, в полной заброшенности, умер Юра Казаков…
Он пришел в литературу сложившимся писателем, с прекрасным языком, отточенным стилем и внятным привкусом Бунина. Влияние Бунина он изжил в своем блистательном "Северном дневнике" и поздних рассказах…
Слово было дано ему от Бога. И я не встречал в литературе более чистого человека. Как и Андрей Платонов, он знал лишь творчество, но понятия не имел, что такое "литературная жизнь". И она мстила за себя - издавали Ю. Казакова очень мало. Чтобы просуществовать, пришлось сесть за переводы, которые он делал легко и артистично. Появились деньги - он сам называл их "шальными", ибо они не были нажиты чёрным потом настоящего литературного труда. Он купил дачу в Абрамцево, женился, родил сына. Но Казаков не был создан для тихих семейных радостей. Всё, что составляет счастье бытового человека: семья, дом, машина, материальный достаток, - для Казакова было сублимацией какой-то иной, настоящей жизни. Он почти перестал "сочинять" и насмешливо называл свои рассказы "обветшавшими". Эти рассказы будут жить, пока жива литература…
Ходил прощаться с Юрой. Он лежал в малом, непарадном зале… и никогда так нарядно не выглядел. Народу было мало…
Не уходит из памяти Юрино спокойное, довольное лицо. Как же ему всё надоело. Как устал он от самого себя".

От и до
Довлатов – Игорю Ефимову (06.04.1983):
"Может быть это антисемитизм, но я не готов воспринимать такое количество чистокровных евреев – и ни одного человека хотя бы на секунду усомнившегося в своём совершенстве".
Сегодня это чувство ощущает вся Америка – целиком, без изъятий, от и до.

Дос Пассос
Нагибин (22.04.1983):
"Начал читать Дос Пассоса "42 параллель" и "1919". Я и забыл, насколько это хорошо. А вернее сказать, не знал никогда, ибо читал это в незрелую отроческую пору. Вот откуда пошли приёмы "папы Хема", это всё Дос придумал. Да и Фолкнер у него попользовался, не говоря уже о мелкой сошке. Крепкая рука, совершенная беспощадность и нелюбовь к людям. У него не было никаких иллюзий и ни тени сентиментальности, которой не чужд Хемингуэй. Всё серьезно до конца и безнадежно. Но до чего американские писатели любят писать о запахах!"

Дерьмо рядом
Попал Нагибин на спектакль “полупризрачного еврейского театра… все актеры москвичи, а театр считается биробиджанским…
Впечатление такое, будто побывал в сказочной стране…
Какое дерьмо рядом с этими странствующими евреями театр Любимова - плохие актёры, надсадная, заимствованная режиссура, копеечное поддразнивание властей" – 27.10.1983.

Маньяк
Нагибин (07.12.1983):
"Нахимов был маньяк. В его одержимости Севастополю - что-то нездоровое, почти безумное. Для него не существовало ни мироздания, ни культуры, ни Пушкина, ни Лермонтова, ни женщин - один Севастополь".

Ничтожные существа
Довлатов – Игорю Ефимову (23.12.1983):
"Читали ли вы книгу какого-то шведа "Переписка Маяковского и Л. Брик"? Это нечто уникальное по пошлости. Он даёт несколько факсимильных копий, а в остальном сохраняет грамматику и пунктуацию оригиналов: это кошмарная переписка двух безграмотных ничтожных существ. Абсолютно невозможно поверить, что Маяковский написал хотя бы "Левый марш".

Круг
Нагибин (1983):
"Россия никогда не входила в круг европейских государств. Чистейшая Азия".
Её пытались туда втянуть великие европейские просветители Наполеон и Гитлер, но - безуспешно. Рабский народ всё-таки русские...

Насилие
Нагибин (01.01.1984):
"Ненависть - единственное активное чувство, которое осталось во мне. Да и не просто осталось, а набирает силу".

Ошибка
Игорь Шафаревич допустил непростительную лингвистическую ошибку: свою знаменитую книгу он должен был назвать "Антисемитизм", в чём, собственно говоря, его и обвинили. Кого, кроме Шафаревича, интересует русофобия?

Выходцы
Австрия. Съёмки фильма о Петре Первом. Режиссёр фильма Лари Шиллер, одесский еврей.
Нагибин, один из авторов сценария, пишет (август 1984):
"Все знают, что Шиллер лепит халтуру, но это не мешает лорду Оливье ехать сюда, чтобы покрасоваться в роли короля Уильяма, не мешает маститому Шеллу позориться в роли лже-Петра. Деньги решают всё".
Когда Шиллер проворовался, а сделал он это на удивление быстро, его заменил Марвин Чомский, "тоже одесский еврей" - констатирует Нагибин. Одесса, надо понимать, город, где штампуют режиссёров - не по призванию, а по национальному признаку. Кстати, о признаках.
Там же Нагибин познакомился с актрисой Захариас.
"Она родом из Швеции, еврейка, родители - выходцы из России. У неё трое детей, все при ней, на съёмках две девочки - четыре и два года - и годовалый малыш. Он обрезан. Мы заспорили о том, имела ли она право обрезать сына. Ей такого рода сомнения и в голову не приходили: "То, что я сделала - вызов мировому антисемитизму!"
Чего только не сделаешь ради принципа: всё в жертву памяти о нём...

Там же, тогда же
"Взял большой вафельный стакан с мороженым чуть не десяти сортов, уселся на скамейку, вытянул усталые ноги и с наслаждением всосался в холодную сахарную благодать. И тут мимо меня неторопливо, деловито, чуть задев мои брючины, прошествовала в кусты огромная раскормленная крыса.
На другой день за завтраком я развернул целофановую <так у Нагибина> обёртку, в которой подаётся ломтик чёрного хлеба, и обнаружил, что хлеб зацвёл. Не просто заплесневел, а будто мохом <и так у него же> подёрнулся. Меня чуть не вырвало. Мне омерзел мой отель с его рестораном, омерзела Вена и сразу захотелось домой". В люди.

Отнюдь
Довлатов – Юрии Губаревой (24.12.1984):
"Мы живём отнюдь не в раю, и значительная часть эмигрантов тайно или явно полагает, что дома было лучше".
И далее:
"Мы живём в самом криминальном городе мира, в Нью-Йорке за год убивают две тысячи человек (побольше, чем в Афганистане), среди которых десятки полицейских, здесь фактически идёт гражданская война, то же самое, или почти тоже самое происходит во всех крупных городах Америки, и большинство американцев рассуждает так, что лучше сдаться красным, которые ликвидируют бандитизм…
Почти все русские здесь рядятся в какую-то театральную мишуру, Шемяка увесил себя железными масонскими цацками, спит в сапогах, потому что снимать и надевать их – чистое наказание".

Почему?
"Нельзя быть целкой в бардаке", - любимая присказка Микаэла Таривердиева. Чаще всего эти слова адресовались почему-то Андрею Вознесенскому.

Ханжество
Нагибин об Евтушенко (август 1984):
"Он не понимает, чем плох донос. Эта литературная форма ему очень близка, но вместе с тем он знает, что по какой-то ханжеской договорённости донос причислен к смертному греху".

Никогда и никому
Довлатов – Науму Сагаловскому (11.07.1985):
"Никогда и никому, особенно – интеллигентным людям, не говори, что Бродскому далеко до Евтушенко, иначе тебя будут принимать за харьковчанина".
Харьковчанином, кстати, был Эдуард Лимонов, девичья фамилия Савенко.

Жиды и коммунисты
Александр Аронов (1989):
"Жиды и коммунисты, шаг вперед! Я выхожу. В меня стреляйте дважды".
Карабчиевский приписывает это строки Павлу Когану. Зря…

Трижды
В письме к Андрею Арьеву Довлатов рассказывает, как трижды пытался задушить Бориса Парамонова "и один раз задушил бы, если бы не вмешался мой шеф на радио с криком "Не здесь, не здесь! Нас и так презирают чехи и болгары!" – 06.01.1989.

Главное
Довлатов – Андрею Арьеву (12.04.1990):
"Друзей у меня не так много, раздражительность увеличивается с каждым запоем, а главное, я всё же на четырёх работах: литература, радио, семья и алкоголизм".
Истина, не требующая доказательств: лауреаты сталинских премий пили во здравие, диссиденты – за упокой, но пили одинаково много. Разница только в качестве напитков.

Культурный обмен
Горенштейн о евреях (1996):
"Ни в одной нации нет такого количества ренегатов, то есть предателей собственной нации, во всевозможных обличиях, в том числе "интернациональных" и "правозащитных".
И у нас, у русских, таких не меряно. А давайте устроим культурный обмен, тем более, что сам чёрт не разберёт где ваши и где наши.

Мечта
Горенштейн (1996):
"Хорошо бы написать такую сказку: жил-пил Иванушка-жидорез, сын Хамов, внук Каинов..."
Не довелось осчастливить нас таким оголтелым опусом…
Жаль…

Признание и недоумение
Вознесенский, признание:
"Мы готовы продать что угодно - территорию, историю, друзей - за пачку зелёных".
И недоумение:
"Мы всё говорим о дороге к храму. А где он этот наш сегодняшний храм?"

Генис по имени Вайль
Горинштейн (1996):
"Этот автор, Генис-Вайль, ужасно популярен в среде "прогрессивной" интеллигенции. Он всюду и везде. Как говорится, не печатается только на подоконниках. А теперь - и того более. Пока Генис и Вайль писали вместе, было даже немного лучше, компактнее. Теперь они пишут отдельно. Это значит, что их стало вдвое больше".

Прописи
Мы - не рабы, рабы - не мы.
Одна из первых истин, которую я записал под диктовку.
Герцен: "Мы не рабы любви нашей к родине".
Ату её!
"Русский патриотизм - идеология контрреволюционная", - утверждала Лидия Гинзбург.
Её тёзка Чуковская вторила ей, написав про "угрожающий демонстративный патриотизм".
Знатный футурист Лёва Троцкий: "Будь проклят, патриотизм!"
Как они все похожи, как утомительны и однобоки – все эти товарищи на букву "л". И как они превозносили Герцена, о котором Пётр Чаадаев отозвался так: "Наглый беглец, искажающий истину". За этот проступок товарищ Гершензон произвёл Чаадаева в западники, проще говоря, покарал, лишив основополагающих философических мыслей.

Вклад
Вознесенский (1998):
"Жги, Мурка, ты Гимн нашего века, не "Боже, царя храни", не "Союз нерушимый", а эта блатная пародия, наша "Марсельеза", интеллигентский вклад в культуру Зоны".
Жги!..


К О Н Е Ц
Cвидетельство о публикации 573007 © Кочетков В. 21.08.19 21:29