• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Мемуары Перевод
Форма:

Я - Оззи (часть I)

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
                          Оззи Осборн

          перевод с английского Александр Линде

Содержание:

Часть первая: в начале…
1.1. Джон – взломщик
1.2. Оззи Зиг ищет концерты
1.3. Ведьма и нацист
1.4. Вы парни не черные!
1.5. Убийство викария (в ужасном коттедже)
1.6. Конец рядом

1.1 Джон – взломщик
Мой отец любил повторять, что когда-нибудь я добьюсь большого успеха.
«Я это чувствую, Джон Осборн», говорил он после нескольких кружек пива. «Ты или добьешься чего-то особенного, или сядешь в тюрьму».
И он был прав, мой старик.
Я угодил в тюрьму еще до своего восемнадцатилетия.
Кража со взломом – вот за что меня все-таки упекли. Или как было сказано в обвинительном приговоре: «Взлом, проникновение и кража товаров на общую сумму 25 фунтов». Сегодня это около трех сотен. Положа руку на сердце, это не было великое ограбление поезда. Я был дерьмовый взломщик. Я долго подыскивал подходящее заведение для совершения кражи. И, наконец, я присмотрел магазин одежды Сары Кларк на улице за моим домом в Астине. В первый раз я схватил одежду вместе с вешалками и подумал, «О, чудо! Я смогу сбыть все это в пабе». Но я забыл взять с собой фонарик, и в результате оказалось, что я стащил пачку детских слюнявчиков и ползунков.
Мне понадобилось бы много усилий, чтобы сбыть это дерьмо.
Мне пришлось вернутся в магазин снова. На этот раз я стащил 24-дюймовый телевизор. Но чертов телевизор оказался тяжелый, и когда я перелезал с ним через стену, он упал мне на грудь, и я около часа не мог пошевелиться. Я лежал в крапиве на дне канавы, чувствуя себя полным идиотом. Я был как мистер Мэго под воздействием наркотиков. В конце концов мне удалось выползти из-под телевизора, но его я вынужден был бросить.
Во время моей третьей попытки я стащил несколько рубашек. У меня даже возникла великолепная идея надеть перчатки, как делают настоящие профессионалы. Единственной проблемой было отсутствие у одной из перчаток большого пальца, из-за чего я оставил четкие отпечатки по всему магазину. Копы пришли ко мне уже через несколько дней, нашли и перчатки, и груду украденных вещей. «Перчатка без большого пальца, да?» - коп подошел ко мне и защелкнул на руках наручники. «Мы хоть и не Эйнштейны, но…».
Примерно неделю спустя я оказался в суде, и судья оштрафовал меня на сорок фунтов. Мне никогда прежде не доводилось держать в руках такую огромную сумму. У меня не было возможности заплатить штраф, разве только ограбив банк… или заняв денег у отца. Но у моего старика не было желания помочь мне. «Я честно зарабатываю деньги» - отрезал он, - «Почему я должен давать их тебе? Пусть это послужит тебе уроком».
«Но, отец…»
«Для твоей же собственной пользы, сын».
Разговор окончен.
За неуплату штрафа судья приговорил меня к трем месяцам тюрьмы в Winson Green.
Я чуть не наложил в штаны, когда услышал это – меня посадят в тюрьму.
Winson Green была старой викторианской тюрягой, построенной в 1849 году. Охранники там были отъявленные ублюдки. Даже главный инспектор тюрем Британии позже признавал, что второго такого места насилия и беззакония, как Winson Green, он не видел. Я умолял отца заплатить штраф, но он лишь твердил, что пребывание в тюрьме – это единственный способ выбить из меня дурь.
Как и большинство детей, совершивших преступление, я хотел поднять свою репутацию в глазах товарищей. Я думал, что быть плохим парнем круто, поэтому я и пытался быть плохим парнем. Но вскоре, попав в Winson Green, я изменил свое мнение. При поступлении в тюрьму мое сердце колотилось так громко и быстро, что казалось, оно может выскочить из груди и разбиться о бетонный пол. Охранники вывернули мои карманы и сложили все найденные вещи в маленькую пластиковую коробку – бумажник, ключи, сигареты, – а еще они посмеивались над моими длинными распущенными волосами.
«Ты понравишься мальчикам в блоке Н» - шептал один из них. «Наслаждайся душем, сладкий пирожок».
Я совершенно не понимал, о чем он говорит.
Но узнал я это достаточно быстро.
Если ваши амбиции ограничиваются работой на фабрике, потерей здоровье на ночных сменах возле конвейера, то другой жизни ждать и не стоит, особенно когда вы выросли в Астине. Единственным местом работы там была фабрика. В большинстве домов не было сортиров или же они были разрушены во время войны. Ведь львиная доля танков, грузовиков, самолетов была сделана во время войны в Мидленде, и Астон принял на себя безжалостные бомбардировки во время блица. На углу каждой улицы, когда я был ребенком, были воронки от бомбежек – многие дома были разрушены, когда немцы пытались разбомбить фабрику Касл Бромвич спит файер. В детстве я думал, что так и должны выглядеть игровые площадки.
Я родился в 1948 году и вырос в одном из домов с террасами на Лоудж Роуд, 14. Мой отец, Джон Томас, был инструментальщиком и работал по ночам на ГЭК заводе на Винтон Лэйн. Все звали его Джек, это было его прозвище. Он часто рассказывал мне о войне, и как он работал на Кин Стэнли в Глостоншире в начале 1940-х годов. Каждую ночь немцы бомбили Кавентри, который был всего в 50 милях. Немцы сбрасывали осколочно-фугасные и парашютные бомбы, и свет от их взрывов был настолько ярким, что отец читал газету при выключенном свете. Когда я был ребенком, я действительно не понимал, какое то было тяжелое время. Только представьте себе, что люди ложатся спать и не знают, уцелеет ли их дом на следующее утро.
Заметьте, жизнь после войны была не на много легче. Когда отец приходил домой утром после ночной работы на ГЭК, моя мама, Лилиан, начинала свою смену на фабрике Lucas. Это была ужасная рутина, каждый день одно и то же. Но я не слышал от них жалоб.
Мама была католичка, но не была религиозной. Никто из Осборнов не ходил в церковь, хотя некоторое время я ходил в воскресную школу, во-первых потому что и ходить-то больше было некуда, а во-вторых потому, что там давали бесплатный чай и печенье. Я не любил проводить воскресное утро за изучением библейских историй и рисованием картинок с младенцем Иисусом. Я не думаю, что сейчас викарий гордится своим экс-учеником, но то его дело.
Воскресенье было для меня самым плохим днем недели. Я был таким ребенком, который всегда хотел веселиться, но в Астине для этого было мало возможностей. Всегда серое небо, паб на углу, болезненного вида люди, которые работали, как животные, на конвейерной ленте.Однако многие из них были гордостью рабочего класса. Люди обкладывали фальшивым кирпичом внешнюю сторону муниципальных жилищ, от чего им казалось, что они живут в гребаном Винзорском дворце. Не хватало только рвов и разводных мостов. У многих домов были террасы, как впрочем, и у нас, а каменная облицовка заканчиваясь на одном доме, через промежуток начиналась на другом. Это выглядело так уныло.
Я был четвертым ребенком в семье и первым мальчиком. Моих трех старших сестер звали Джин, Ирис и Джиллиан. Я не знаю, когда мои родители решились на это, но через какое-то время у меня уже были два младших брата, Пол и Тони. Итак, на Лоудж Роуд,14 было 6 детей. Это был кромешный ад. Как я говорил, в доме не было водопровода, только в конце кровати стоял ночной горшок. У Джин, старшей сестры, была своя собственная кровать в пристройке в задней части дома. Мы же должны были делить общую кровать на всех, пока Джин не выросла и не вышла замуж, тогда следующая по старшинству заняла ее место.
Я старался сторониться своих сестер. Они постоянно дрались друг с другом, и я не хотел попасть под перекрестный огонь. Только Джин прикладывала много усилий, заботясь обо мне. Она была как моя вторая мать, моя старшая сестра. Даже сейчас мы беседуем по телефону каждое воскресенье без какой-либо видимой причины.
Я вообще не знаю, что бы я делал без Джин, по правде говоря, я был очень нервным ребенком. Страх надвигающейся обреченности довлел над моей жизнью. Я убеждал себя, что, если я провалюсь в яму на тротуаре, пока бегу домой, моя мама не переживет этого. А когда мой отец спал целый день, я просто сходил с ума, думая, что он, наверняка умер, и тыкал его в ребра, желая убедиться, что он еще дышит. Он был чертовски доволен этому, могу вас уверить. Но все же разные ужасны приходили мне в голову.
Я постоянно жил в страхе.
Даже мои самые первые воспоминания были ужасными. Это было 2 июня, 1953 года: день коронации королевы Елизаветы. В то время отец был поклонником Эл Джонсона, звезды американских водевилей. Мой старик постоянно распевал его песни, он читал его комедийные программы и даже одевался как Эл Джонсон, когда у него представлялась такая возможность.
Сейчас Эл Джонсон – один из самых популярных актеров, игравших чернокожих, своего рода политически некорректный образ, за который сейчас могут и выпороть. Так вот, мой отец попросил тетушку Вайолет сделать пару черно-белых костюмов менестрелей для меня и себя по случаю празднования коронации. Они были удивительные, эти костюмы. Тетушка Вайолет даже нашла подходящие белые головные уборы, в тон им белые галстуки-бабочки и две трости красно-белого цвета. Но когда мой отец спустился вниз с лицом, раскрашенным под негра, я просто обезумел. Я кричал, плакал, причитал. «Что ты сделала с ним? Верни моего папу!». Я не мог успокоиться, пока кто-то не объяснил мне, что отец просто нанес на лицо немного ваксы. Затем ваксу попробовали нанести и на меня, и моя истерика началась с новой силой. Я не хотел черной ваксы. Я думал, что останусь черным навсегда.
«Нет! Нет! Нет! Неееееет!», - орал я.
«Не будь как испуганный кот, Джон», - рявкнул мой отец.
«Нет! Нет! Нет! Неееееет!»
Сейчас то я знаю, что безумие давно поселилось в нашей семье. Моя бабушка по отцу была психопаткой. Она постоянно била меня без всякой причины. Я помню, как она шлепала меня. Еще была младшая сестра моей мамы, тетушка Энда, которая покончила жизнь самоубийством, прыгнув в канал. Она только вышла из дурдома и решила утопиться. У моей бабушки по матери тоже были не все дома. Инициалы дедушки – А.Ю., Артур Юнитт, были вытатуированы у нее на руке. Я вспоминаю о ней каждый раз, когда вижу какую-нибудь великолепную цыпочку по телевизору с рисунками по всему телу. Оно, конечно, хорошо смотрится, когда ты свободна как вольная птица, но, поверьте мне, это полный бред, когда ты бабушка, а у тебя висит кинжал и две морщинистые змеи на бицепсе, и ты укачиваешь своих внуков перед сном. Но ей было наплевать, моей бабушке. Я очень ее любил. Она дожила до 99 лет. Когда я начал слишком много пить, она била меня по заднице свернутым журналом Мирроу и говорила, «Ты становишься слишком жирным! Перестань пить! Ты пахнешь, как кроваво-красная подставка для кружки с пивом!»
Мои же предки были относительно нормальными. Мой отец был строг, но никогда не бил меня, не запирал в сарае, не делал что-либо подобное. Самое худшее, что я мог получить от него, была затрещина, если я проказничал, например, прикладывал раскаленную кочергу к колену дедушки, пока тот спал. Правда у отца были большие стычки с матерью, и позже я даже узнал, что он ее бил. По-видимому, она подавала на него в суд, хотя в то время я ничего об этом не знал. Я слышал, как они кричали, но не знал точно причину ссор – деньги, я полагаю. Заметьте, что никто из живущих в реальном мире не тратит время на слова: «Да, дорогая, я понимаю, давай поговорим о наших чувствах.» Люди же, которые никогда не выясняют отношений, живут для меня на другой планете. Быть женатым в то время, не одно и тоже, как быть женатым сейчас. Я не могу даже представить, чтобы я работал каждую ночь, в то время как моя миссис работает каждый день, и в то же время по-прежнему остро нуждаться в деньгах.
Он был хороший человек, мой старик, просто он был старомодным. По комплекции он был в полулегком весе и носил толстые, черные очки Ронни Байкер. Он говорил мне: - «Ты не можешь получить хорошее образование, но хорошие манеры тебе ничего не будут стоить.» И сам он делал то, что проповедовал: всегда уступал женщине место в автобусе или помогал пожилой леди перейти через дорогу.
Хороший человек. Я действительно скучаю по нему.
Но сейчас я понимаю, что он был немного ипохондрик. Может быть, и я где-то перенял это от него. У него всегда была какая-то проблема с ногой. Он постоянно бинтовал ее, но никогда не ходил к врачам. Он скорее бы умер, чем пошел к врачу. Он боялся врачей, как боится большинство людей его возраста. И у него никогда не было выходных. Если бы он остался дома, почувствовав себя плохо, то было бы самое время звать гробовщика.
Одно я не смог унаследовать от старика, это то, что я был увлекающейся натурой. Мой отец выпивал несколько кружек пива после работы, но он не пил лишнего. Подумать только, он любил Мэкесон Стоут. Он ходил в рабочий клуб, веселился с ребятами с фабрики и возвращался домой, напевая «Покажи мне путь домой». И так всегда. Я никогда не видел его катающимся по полу или писающим в трусы, или порывающимся уйти из дома. Он просто веселился. Иногда я ходил с ним в паб по воскресеньям, затем играл на улице и слушал, как он поет за дверью. Я слушал и думал, что лимонад, который сейчас пьет мой отец, должен быть удивительным. У меня было неимоверное воображение. Меня много лет интересовало, какое пиво должно быть на вкус, пока, наконец, я не выпил немного и подумал, «Что это за дерьмо? Мой отец никогда это не пил!» Но скоро я узнал, как пиво может изменять сознание, а мне нравилось это делать. К тому времени, когда мне было всего 18 лет, я мог проглотить пинту за пять секунд.
Мой отец был не единственным в нашей семье, кто любил петь, когда немного выпьет. Моя мама и мои сестры тоже любили петь. Джин приносила домой пластинки Чака Берри и Элвиса Пресли, и они разучивали их, а потом давали маленькие семейные представления по субботам.У моих сестер в какой-то степени даже получалось созвучие, как у Эверли Бразес. Когда я в первый раз выступил на одной из Осборновских тусовок, то спел «Живая кукла» Клиффа Ричарда, которую услышал по радио. Я тогда даже представить не мог, что сделаю карьеру певца через много лет. Мне даже не приходила в голову такая мысль. Я не думал, что это возможно. Насколько я понимал, единственным способом заработать деньги было работать на фабрике, как и у всех других жителей Астина. Или разве что ограбить долбанный банк.
А об этом не могло быть и речи.
У меня рано обнаружились преступные наклонности. У меня даже был соучастник, парень с улицы по имени Патрик Мэрфи. Мерфи и Осборны были дружны, хотя дети Мерфи были правильными католиками и ходили в другую школу. Сначала мы воровали яблоки, я и Пэт. Мы не продавали их или что-то подобное, мы их просто ели, потому что хотели есть. Время от времени мы так объедались гнилыми яблоками, что потом у нас весь день болел живот. Недалеко от того места, где мы жили, было место под названием Тринити Роуд, которое выходило на улицу ниже, и я мог просто перегнуться через стену и наполнить рубашку яблоками. Однажды я стоял на стене, как беременный яблочный контрабандист, а хозяин участка спустил на меня двух немецких овчарок. Они напали на меня сзади,и я упал со стены головой вперед. Через несколько секунд мой глаз опух и стал похож на большой черный шар. Мой старик был в бешенстве, когда я вернулся домой. Затем я пошел в больницу, и доктор тоже накричал на меня.
Однако, это не остановило ни меня, ни Пэта.
После яблок мы переключились на кражу парковочных счетчиков. Затем мы тырили какую-то мелочь в магазинах. У моих предков было шесть детей и мало денег, а если ты в такой отчаянной ситуации, то будешь делать что угодно ради еды. Я не горжусь этим, но я не из тех, кто скажет: «О, у меня все прекрасно сейчас, у меня есть много денег, я уже забыл о своем прошлом.»
Ведь именно мое прошлое сделало меня тем, кем я стал.
Еще одно жульничество, которое мы придумали, заключалась в том, что в дни проведения матчей на стадионе Астон Виллы под предлогом присмотра за машинами мы брали с каждого болельщика полшилинга. Машины оставались незапертыми, поэтому во время игры мы забирались внутрь и шарили там. Иногда мы пытались получить дополнительные деньги за мытье машин. План был блестящим, пока мы не решили почистить одну несчастную машину металлической щеткой. К тому моменту, как мы закончили, половина краски была счищена. Хозяин машины был в бешенстве.
На самом деле я не был плохим парнем, хотя хотел им быть. Я просто был ребенком, пытающимся быть принятым в местные банды. Я помню, что у нас были отличные игры. Одна улица дралась с другой камнями с мостовой, а вместо щитов мы использовали крышки от мусорных баков, ну прямо как в битвах греков с римлянами. Было весело, пока кто-то не получал камнем в лицо и не отправлялся в отделение скорой помощи. Также мы играли в войну и делали наши собственные бомбы: вы берете пенсовый фейерверк, высыпаете порох, сплющиваете один конец медной трубы, сверлите отверстие посередине, засыпаете туда порох, сворачиваете другой конец, затем берете фитиль от фейерверка и заталкиваете в отверстие. Затем все, что вам осталось, так это поджечь фитиль и быстро убираться подальше.
Бабах!
Хе-хе-хе.
Не все, что мы делали, было рискованно, как бомбы, но большая часть наших проделок были очень опасны.
Как-то мы с Пэт построили подземное укрытие, выкопав его в твердом глинистом берегу реки. Мы взяли каркас старой кровати, обложили его досками, и получилось отверстие в крыше для трубы. Затем мы взяли ржавые бочки из-под нефти и спрыгивали с бочек на кусок старого гофрированного металла, который служил прекрасным трамплином – Бум! – затем мы приземлялись на крышу логова. Мы делали это неделями, пока в один прекрасный день я с грохотом не провалился через трубу и чуть не сломал себе шею.
Пэт на мгновение подумал, что мне крышка.
Но самым лучшим местом для игр были разбомблённые дома. Мы пропадали там часами, крушили все вокруг, разводили огонь. А еще мы искали сокровища… у нас было сумасшедшее воображение. Так же было много заброшенных викторианских домов, их ремонтировали в то время. Они были великолепны, те старые дома – трех или четырехэтажные – и в них можно было делать разные мерзости. Мы покупали сигареты и покуривая их отдыхали в заброшенных комнатах или где-то еще. Вудбайн или Парк Драйв были нашими любимыми сигаретами. Вот сидишь там в этой грязи и пыли, куришь сигарету и вдыхаешь запах желтого бирмингемского смога.
О, да. Вот же были деньки.
Я ненавидел школу. 
Я ясно помню мой первый день в младшей школе Принс Алберт в Астине: родителям пришлось тащить меня туда силком, потому что я сильно пинался и кричал.
Единственное, что я с нетерпением ждал в школе был звонок в четыре часа дня. Я плохо читал, поэтому не получал хороших оценок. Ничего не откладывалось в моей голову, и я не знал, почему я был тупой, как пробка. Я смотрел на страницу в книге, и она могла с таким же успехом быть написана на китайском. Я чувствовал, что я хуже других, что рожден неудачником. Только когда мне было уже за тридцать, я узнал о своей дислексии, синдроме дефицита внимания и гиперреактивности. Никто тогда ничего об этом не знал. В нашем классе было сорок детей, и если кто-то что-то не понял, учителя не пытались помочь. Они просто не обращали на нас внимания и разрешали нам делать всё, что мы хотели. Что, собственно, я и делал. И всякий раз, когда мне делали втык за то, что я глупый, например, когда я читал вслух, я пытался развлекать класс. Я придумывал всякие безумства, чтобы повеселить других детей.
Единственным положительным качеством у людей, страдающих дислексией было то, что дислексики обычно очень креативны, во всяком случае мне так говорили. Мы мыслим не так, как другие. Но это и большой недостаток не быть способным читать как нормальные люди. По сей день я жалею, что у меня не было хорошего образования. Я действительно думаю, что книги – это самое святое, что придумали люди. Уметь раствориться в книге – чертовски здорово. Я сумел осилить целиком всего несколько книг за свою жизнь. Может когда-то моя мечта реализуется, и я прочитаю столько, сколько не читал прежде, ведь когда вам что-то не дано, рано или поздно вы это сделаете, но в моем случае все заканчивается тем, что я просто сижу и смотрю, как баран на новые ворота.
До сих пор я помню людей, которые в школе звали меня «Оззи». Я не имею понятия, кто первым, когда и почему назвал меня так. Думаю, что это просто было прозвищем для Осборна, что соответствовало моей клоунской натуре. Как только у меня появилось это прозвище, только мои близкие продолжали звать меня Джон. Сейчас я даже не узнаю свое имя. Если кто-то скажет, «О, Джон!» Я даже не обернусь.
После начальной школы Принс Алберт, я поступил в среднюю современную школу Бичфилд Роудв Перри Барре. Там нужно было носить форму. Это было необязательно, но большинство ребят носило ее, включая моего паиньку брата Пола. Он каждый день появлялся в сером фланелевом блейзере, галстуке и рубашке. Я же ходил в резиновых сапогах, джинсах и старом вонючем свитере. Директор, мистер Олдхэм делал мне выговор каждый раз, как я попадался ему на глаза. «Джон Осборн, приведи себя в порядок, ты позорище!» кричал он в коридоре. «Почему ты не можешь быть таким, как твой брат?»
За все время только однажды мистер Олдхэн сказал хорошо обо мне, когда я рассказал ему, что один из старший ребят пытался убить школьную рыбку, налив какую-то жидкость в аквариум. Он даже похвалил меня при всех. «Благодаря Джону Осборну,» - произнес он, - «мы смогли задержать злодея, ответственного за этот подлый поступок.» Что мистер Олдхэн не знал так это то, что я был тем, кто пытался убить школьную рыбку, налив в аквариум жидкость для мытья посуды, но я струсил на полпути. Я знал,что все могли обвинить меня в этом, поскольку меня обвиняли за все, поэтому я и подумал, что если я первым обвиню кого-то, то мне это сойдет с рук. И это сработало.
Учитель, который мне нравился был мистер Черрингтон. Он был любителем местной истории, и однажды он взял нас в место под называнием Пимпл Хилл, где располагался старый замок в Бирмингеме. Это было великолепно. Он рассказывал о крепостях, погребениях и средневековых пытках. Это был самый лучший урок, какой у меня когда-либо был, но я все же не получил хорошую оценку, потому что не сумел ничего записать. Достаточно смешно, но единственная вещь, за которую я получал золотые звезды в Бичфилд Роуд, был «тяжелый металл.» Я полагаю, что это было потому, что мой отец был инструментальщиком, и это передалось по наследству и мне. Я даже выиграл первый приз в классе за поделку металлической защелки для окна. Однако, это не помешало мне и дальше валять дурака. В итоге, учитель, мистер Лэйн, отшлепал меня по заднице большой палкой. Он бил меня так сильно, что я думал, что моя задница отвалится. Вообще-то он был хорошим человеком, мистер Лэйн. Правда, ужасный расист. За то, что он говорил тогда… сегодня меня бы посадили в тюрьму.
Моей любимой шуткой с металлическими изделиями было в течение трех или четырех минут нагреть пенни паяльной лампой и оставить на столе мистера Лэйна, чтобы он, увидев пенни, взял его из любопытства.
Сначала слышалось: «Ваааааа!»
Затем: «Осборн, ты маленький мерзавец!»
Хе-хе-хе.
Старый трюк с горячим пенни. Бесценный чувак,
Надо мной недолго издевались, когда я был меньше. Несколько старших парней поджидали меня по дороге из школы и стаскивали с меня брюки. Мне тогда было одиннадцать или двенадцать лет. Это было отвратительно. Они не хотели трахнуть меня или что-то в этом роде – это была просто мальчишеская игра – но мне было стыдно, поэтому я не мог рассказать это родителям. В нашей семье практиковалось подшучивание, что вполне нормально, когда в семье шесть детей в маленьком домике с террасой – но это еще и означало, что я не мог обратиться за помощью к кому-нибудь. Я чувствовал, будто это была моя вина.
Во всяком случае я твердо решил, что когда я вырасту и у меня будут дети, я скажу им, «Никогда не бойтесь обращаться к матери или к отцу с любой проблемой. Вы знаете, что правильно и неправильно, и если кто-то обижает вас, не думайте, что вы круты и справитесь сами, но просто скажите нам.» И поверьте мне, что если я узнавал, что что-то плохое происходило с моими детьми, я устраивал разборки.
В конце концов я нашел способ избавиться от хулиганов. Я познакомился с самым большим парнем на детской площадке и развлекал его. Поступая таким образом, я подружился с ним. Он был самым сильным парнем, начиная от наших кирпичных домов и заканчивая горой Сноудон. Если ходишь вместе с ним, то можешь есть свой школьный обед, никого не опасаясь. Но в глубине души он был нежным великаном. Хулиганы оставили меня в покое, когда мы стали друзьями, и это было облегчением, поскольку я также плохо дрался, как и читал.
В школе же парнем, который никогда не бил меня, был Тони Айомми. Он был на год старше меня, и все знали, что он умеет играть на гитаре. И хотя он не бил меня, я до сих пор испытываю священный трепет перед ним: он был большой, симпатичный парень,и все девочки были без ума от него. В драке ему не было равных. Вы не смогли бы уложить этого парня. Может, он и врезал мне по яйцам несколько раз, но и только. Мои самые яркие школьные воспоминания, связанные с ним, - это когда нам разрешили принести рождественские подарки в класс. Тони принес ярко-красную электрогитару. Я еще подумал, что это была крутейшая вещь, что я когда-либо видел в жизни. Я всегда хотел купить себе инструмент, но мои предки не имели достаточно денег, да и у меня в любом случае не хватило бы терпения научиться играть. Моего терпения хватало на пять секунд. Но Тони действительно умел играть. Он был потрясающим, талантливым человеком от природы: вы могли бы дать ему монгольские волынки, и он за пару часов научился бы играть на них блюзовые рифы. В школе я всегда задавал себе вопрос, что будет с Тони Айомми дальше.
Но прошло еще несколько лет, прежде чем наши дороги снова встретились.
По мере того, как я становился старше, я начал меньше времени проводить в классе и больше в мужском туалете, где курил. Я курил так много, что всегда опаздывал на утреннюю регистрацию, которую проводил школьный учитель по регби, мистер Джонс. Он ненавидел меня. Он постоянно задерживал меня, выделяя из числа других ребят. Его самым любимым занятием было бить меня ботинком. Он говорил мне подойти к вешалке в конце класса, взять самый большой ботинок и принести ему. Затем он шел к вешалке сам, и если он находил еще больший ботинок, я получал по заднице в два раза больше. Он был самый большой тиран во всем мире.
Другая штука, которую проделывал мистер Джонс,состояла в том, что каждое утро он выстраивал детей в ряд в классе и ходил взад-вперед, изучая наши шеи, чтобы быть уверенным, что мы мылись утром. Если он думал, что ты не помыл шею, он тер ее белым полотенцем, и если на нем оставалась грязь, он тащил тебя к раковине в углу класса и скреб, как животное.
Он был самым мерзким отморозком во всей школе, этот мистер Джонс.
Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что у моих предков было меньше денег, чем в других семьях. Конечно, мы не проводили каникулы на Майорке каждое лето, с шестью маленькими детьми это невозможно, когда их надо кормить и одевать. Я никогда не видел море до четырнадцати лет. Так что спасибо моей тетушке Аде, которая жила в Сандерлэнде. До двадцати лет я не видел океана, в воде которого не плавает дерьмо, и где не получишь гипотермию за три гребаные секунды.
Но были проблемы и похлеще, мы были на мели. Даже вместо туалетной бумаги мы использовали газеты. Даже летом я носил резиновые сапоги, поскольку у меня не было другой обуви. Так же должен признаться, что мама никогда не покупала мне нижнее белье. Был один скользкий парень, который ходил от дома к дому и просил денег. Мы звали его «мистер тук-тук». По существу он был коммивояжёром, он продавал моей маме всякое барахло по каталогу, используя разные хитрые схемы кредита, а потом приходил каждую неделю за деньгами. Но у моей мамы никогда не было наличных, поэтому она посылала меня сказать, что ее нет дома. В конце концов мне это надоело. «Мама говорит, что ее нет дома», - говорил я.
Много лет спустя также открыв дверь и увидев «мистера тук-тук», я полностью оплатил мамин счет. Тогда же я сказал ему убираться и никогда больше не возвращаться. Но это не сработало. Две недели спустя я пришел домой и обнаружил, что моей матери принесли совершенно новый трехсоставный гарнитур. Не нужно было иметь много воображения, чтобы понять, где она его взяла.
С деньгами было так туго, когда я был ребенком; самым худшим днем всего моего детства был день, когда мама дала мне десятишиллинговую монету на мой день рождения, чтобы я купил себе фонарик. Это был фонарик, который мог светить разными цветами, и по пути домой я потерял сдачу. Я потратил четыре или пять часов на поиски в каждой канаве и дренажном отверстии Астина ради нескольких монет. Смешно, но я не могу вспомнить сейчас, что мама сказала, когда я пришел домой. Помню только, что я был ужасно испуган.
Но  это не значит, что жизнь на ЛоджРоуд, 14 была плохой. Но ее вряд ли можно назвать сказкой.
Для начала моя мама не была Джулией Чайлд.
Каждое воскресенье она потела на кухне, готовя обед, и мы в ужасе ждали финальный результат. Но мы не имели права жаловаться. Один раз я ел капусту, и ее вкус был, как у мыла. Джин посмотрела на мое лицо и пихнула меня под ребра, сказав, «Не говори ни слова.» Но у меня болел живот, а я не хотел умереть от отравления капустой. Только я сказал что-то, как мой отец вернулся из паба, повесил пальто и сел ужинать. Он взял вилку, положил себе капусту, и когда он поднес вилку ко рту, на ее конце была запутанная проволока. Господи, храни мою старую маму, она сварила шерстяную мочалку!
Мы все побежали блевать в сортир.
В другой раз мама сделала на обед сэндвичи с отварными яйцами. Я развернул хлеб и увидел там сигаретный пепел и ракушки.
Привет, мама!
Все, что я могу сказать, так это то, что школьные обеды спасли мне жизнь. Это была та маленькая часть моего школьного образования, которую я любил. Школьные обеды были восхитительны. На обед давали основное блюдо и пудинг. Это было невероятно. В наши дни, когда вы берете товар и читаете, - «О, в этом 200 калорий» или «0,8 граммов насыщенного жира»,то автоматически проходите мимо. Но тогда не было этих калорий. На тарелке была только еда. А насколько я понимал, ее никогда не было достаточно.
Каждое утро я старался придумать предлог, чтобы не пойти в школу. Но никто не верил мне, даже если предлог был реальным.
Как в тот раз, когда я услышал призрака.
Я на кухне, вот-вот пойду в школу. Зима, на улице мороз, а у нас в кране нет горячей воды, поэтому я кипячу чайник, чтобы помыть посуду. Но вдруг я слышу голос, «Осборн, Осборн, Осборн».
Поскольку мой отец работал в в те дни ночью, то утром он собирал нас в школу перед тем, как лечь спать. Я повернулся к своему старику и сказал, «Папа! Папа! Я слышу, как кто-то называет нашу фамилию! Я думаю, что это призрак! Я думаю, что за нашим домом следят!»
Он посмотрел на меня, оторвавшись от газеты.
«Хорошая попытка, сынок», - сказал он, - «Ты пойдешь в школу, призрак там или не призрак. Мой скорее посуду».
Но голос не исчезал.
«Осборн, Осборн, Осборн.»
«Но, папа!» закричал я. «Это голос! Слушай!»
Наконец отец тоже его услышал.
«Осборн, Осборн, Осборн.»
Нам показалось, что голос доносился из сада. Мы выбежали в сад, я босиком, но сад был пуст. Затем мы снова услышали голос, на этот раз громче, чем прежде. «Осборн, Осборн, Осборн.» Голос раздавался с другой стороны забора. Мы заглянули в сад через калитку и увидели лежащую на льду нашу соседку, старую леди, которая жила одна. Наверное, она поскользнулось и упала, и не смогла подняться без посторонней помощи. Если бы не мы, она бы замерзла до смерти. Мы с отцом перелезли через забор и перенесли ее в дом и положили в гостиной, где мы никогда до этого не были, хотя все эти годы жили рядом с этой женщиной. Это было самое печальное зрелище. Раньше эта леди была замужем, и у нее были дети, но во время войны ее муж отправился во Францию и был убит нацистами. В довершение всего, ее дети погибли в бомбоубежище при бомбежке. Но она жила так. как будто все они еще живы. Везде были их фотографии, лежала одежда и детские игрушки. Дом словно застыл во времени. Это было самое большое горе, которое мне довелось видеть. Я помню, что моя мама выплакала все глаза после того, как вернулась от нее в тот день.
Это удивительно, не так ли. Можно жить в нескольких дюймах от соседа и ничего не знать о нем.
Я опоздал в школу в тот день, но мистера Джонса не интересовала причина, поскольку я опаздывал каждый день. Ему нужен был только повод превратить мою жизнь в ад. Однажды утром, это мог быть день, когда мы нашли старую леди на льду, но я точно не уверен, я так сильно опоздал на регистрацию, что она уже закончилась, и регистрировался другой класс.
Это был особый день для меня в школе, потому что отец дал мне металлические стержни с ГЭК фабрики, поэтому я мог сделать несколько отверток в мастерской по металлу мистера Лэйна. Стержни были у меня в сумке, и я не мог дождаться, когда смогу показать их товарищам.
Но день не задался с самого начала. Я помню, как я стоял возле стола мистера Джонса, как он был зол на меня, как дети из другого класса занимали свои места. Я был так смущен, что желал провалиться сквозь землю.
«Осборн» кричал он, «Ты позоришь себя и эту школу. Принеси мне ботинок».
В комнате было так тихо, что можно было слышать, как бьется мое сердце.
«Но, сэр!»
«Принеси мне ботинок, Осборн и постарайся, чтобы он был самый большой, или я набью твою задницу до крови так, что ты месяц не сможешь сидеть».
Я посмотрел на все эти незнакомые лица, глядящие на меня. Я хотел провалиться на месте. Дети были старше меня на год и смотрели на меня, как на урода. Я опустил голову и поплелся в конец класса. Кто-то пытался подставить мне подножку. Один парень кинул свою сумку мне на пути, и мне пришлось обойти ее. Все мое тело дрожало и оцепенело, а лицо горело. Я не мог плакать перед более взрослыми детьми, но я уже ощущал спазмы рыдания. Я подошел к вешалке и взял ботинок – я был так взволнован из-за всеобщего внимания, что не мог даже определить, какой из них больше – и отнес мистеру Джонсу первый попавшийся. Я отдал его ему не глядя.
«Ты принес самый большой?», спросил мистер Джонс. Затем он направился в конец класса, посмотрел на вешалку и вернулся с другим, еще большим ботинком, и приказал мне наклониться.
Все смотрели широко раскрытыми глазами. В этот момент я сделал невероятное усилие над собой, чтобы не зареветь, из моего носа текли сопли, и я вытирал их рукой.
«Я сказал наклонись, Осборн.»
Итак я сделал так, как он говорит. Затем он поднимает руку так высоко, насколько это возможно, и изо всей силы ударяет меня ботинком сорок третьего размера.
«Ахххххххххххххх!»
Боль невероятная. Затем этот ублюдок ударяет еще раз. Потом еще. Но после третьего или четвертого раза во мне проснулся гнев. Я просто впадаю в какую-то слепую ярость. И когда он поднимает ботинок для следующего удара, я нахожу в своей сумке металлические стержни отца и бросаю их с такой силой, как только могу, в жирное и потное лицо мистера Джонса. Я никогда не был спортивным, но английская команда по крикету могла бы позавидовать силе моего броска. Мистер Джонс отшатывается и кровь течет у него из носа, а я понимаю, что натворил. Класс задерживает дыхание. О, проклятье. Я выбегаю из класса и бегу так быстро, как только могу, подальше от класса, по коридору, прочь из школы, через дорогу, через ворота, домой, на Лоудж Роуд, 14. Я бегу наверх, в комнату, где спит отец и бужу его. Затем я расплакался.
Отец был ужасно зол.
Не на меня, слава Богу, а на мистера Джонсона. Он не мешкая пошел в школу к мистеру Олдхэму. Я мог слышать его крик из другого конца школы. Мистер Олдхэм сказал, что ничего не знает о мистере Джонсе и теннисных ботинках, но обещал разобраться в произошедшем. Мой отец сказал, что это охрененно, что тот разберется в произошедшем.
После этого случая меня больше не били в школе.
Я точно не был Ромео в школе, большинство подруг думали, что я сумасшедший, но какое-то время у меня была подружка по имени Джейн. Она ходила в школу для девочек вверх по дороге. Я был без ума от нее. Успех. Всякий раз,когда мы должны были встретиться, я первым делом шел в мужской туалет и натирал волосы мылом, чтобы они ложились назад, поэтому она думала, что я крут. Но однажды пошел дождь, и пока я шел, моя голова превратилась в мыльную пену, и мыло стекало мне на лоб и на глаза. Она бросила на меня только один взгляд и ушла, «Что за дерьмо ты сделал?» Она бросила меня в один момент. Мое сердце было разбито. Затем, через несколько лет, я видел, как она пьяная выходила из клуба в Астоне, и я подумал, из-за чего же я так тогда расстроился...
Были и другие девушки, но в большинстве случаев это ни к чему не приводило. Очень скоро я узнал, как больно видеть девушку, которую любишь, с другим. Вовсе невесело стоять в стороне. Один раз я планировал встретить ее около «the Crown and Cushion» в Перри Барр. Шел проливной дождь, когда я добрался туда в семь тридцать, но ее нигде не было видно. Я сказал себе, «О, она будет здесь через полчаса.» Так я прождал до восьми. Но она не появилась. Я прождал еще полчаса. Опять ничего. В конце концов я пробыл там до десяти. Только тогда я пошел домой, в промокших ботинком, с чувством грусти и ненужности. Сейчас, когда я уже сам отец, я часто думаю, что было со мной не так? Я не разрешу своей дочери идти под проливным дождем, чтобы встретиться со школьными друзьями.
А в те дни это была просто щенячья любовь. Я думал, что я уже взрослый, но на самом деле еще не был таковым. В другой раз, когда мне было четырнадцать, я повел девочку в кино. Я думал, что я был «крутым Джеком», поэтому я решил покурить, чтобы произвести на нее впечатление. К тому времени я уже курил, но не любил крепкие сигареты. В тот вечер у меня было пять сигарет и коробок спичек в кармане. Итак, я сидел в кинотеатре, пытаясь быть большой шишкой, как вдруг меня пробил холодный пот. Я еще подумал, что случилось со мной? Потом меня начало тошнить. Я побежал в туалет, меня рвало. Мне было очень плохо. Я вышел из кинотеатра и пошел прямо домой,  всю дорогу меня тошнило. Я не знаю, что стало с девушкой, но она, по крайней мере, получила коробку конфет Maltesers.
Это не был мой единственный отрицательный опыт с сигаретами, когда меня рвало. Помню, что на другую ночь, где-то в это же время, я курил у себя в спальне на Лоудж Роуд, я затушил сигарету, чтобы оставить ее еще на утро. Но я проснулся через несколько часов, задыхаясь. Дым был повсюду. Я подумал, что я поджег дом! Но затем я посмотрел в пепельницу у своей кровати и увидел, что моя сигарета не была даже зажжена. Я не знал, что мой отец пришел домой навеселе и тоже курил в доме. Но вместо того, чтобы затушить сигарету, он бросил ее на диван, и тут же диванная подушка стала тлеть, наполняя дом ужасным черным дымом.
Когда я спустился в гостиную, то увидел моего отца с похмелья с виноватым лицом и мою маму в слезах, согнувшуюся от кашля.
«Джек Осборн,» говорила она между всхлипываниями. «Какого черта ты наделал?»
Затем она так сильно закашлялась, что ее вставные зубы буквально вылетели изо рта и разбили стекло окна. Холодный воздух ворвался с улицы, раздув огонь, и диван вспыхнул, как костер. Я не знал – смеяться или плакать. Во всяком случае мы с отцом потушили огонь, пока мама вышла в сад, чтобы найти челюсти.
Но в доме еще не одну неделю стоял запах гари.
Однако, этот случай не отвадил меня от курения. Я был убежден, что это делает меня крутым. И, возможно, я был прав, потому что через несколько недель после пожара я в первый раз получил веселый результат. Я только что открыл для себя, что мой пенис был не только для писания. Я дрочил везде. Я не мог уснуть, не сделав этого. Как-то я был на танцах в астонском пабе. Это было до того, как я начал пить, возможно, в задней комнате был чей-то день рождения или что-то еще. Там была девушка старше меня – клянусь Богом, я не могу вспомнить ее имя,– она даже немного танцевала со мной. Затем она отвела меня в дом своих родителей и трахала меня всю ночь. У меня нет ни одной мысли, почему она решила подцепить меня. Возможно, она чувствовала возбуждение, и я был один в комнате? Кто знает? Но я не внакладе. Конечно, я хотел большего после этого. Я хотел повторения. Поэтому на следующий день я прибежал к ее дому, как собака, обнюхивающая обосанный столб.
Но она выпалила мне, «какого черта ты хочешь?»
«Как насчет еще одного перепиха?»
«Пошел ты.»
Это был конец нашего прекрасного романа.
Мне было пятнадцать, когда я бросил школу. И что я получил за десять лет в британской образовательной системе? Кусок бумаги, который гласил,
Джон Осборн посещал среднюю современную школу Бричфилд Роуд.
Подпись,
Мистер Олдхэм (директор)
И это все. Никакой квалификации. Ничего. У меня было два возможных пути: физический труд и физический труд. Первым делом я стал искать работу на последней странице бирмингемской вечерней газеты. В ту неделю они размешали объявления о работе для только что закончивших школу. Я просмотрел их все – молочник, мусорщик, монтажник, каменщик, уличный уборщик, водитель автобуса – я остановился на водопроводчике, потому что это действительно была профессия. И я сказал, что я ничего не достигну в жизни, если только не буду водопроводчиком. Со временем я нашел работу, которую я хотел, был конец года, и становилось холодно. Я не знал, что водопроводчики работают зимой, когда лопаются трубы. Я проводил большую часть времени, наклонившись над люком, когда температура опускалась до минус пяти, отмораживая свою задницу. Я не продержался и неделю. Но не из-за мороза. Я был уволен из-за поедания яблок во время перерыва на обед.
Старые привычки умирают тяжело.
Следующая работа была менее амбициозная. Это был промышленный завод возле Астона. Там изготавливались запчасти машин, и я отвечал за большую машину для обезжиривания. Я наполнял полные корзины стержнями, пружинами, рычагами и бросал их в бак с химикатами, которые их очищали. Химикаты были токсичные, и сверху на машине была надпись, которая гласила, «экстренная опасность! Во время работы не снимать защитные маски. Никогда не наклоняться над баком.»
Помню, я спросил о том, что в баке, и кто-то сказал мне, что это метилен хлорид. Я подумал про себя, хммм, интересно, можно ли сойти с ума от этой штуки? Итак, в один прекрасный день я снял маску и нагнулся над баком всего на секунду. Меня так поперло… «Хуууууууаааах!» Это было все равно, как обнюхаться клеем… сто долбанных раз. Так каждое утро я начал нюхать старую обезжиривающую машину. Это было дешевле, чем ходить в паб. Затем я начал делать это два раза в день. Затем три раза в день. Затем каждые пять минут. Однако возникла одна проблема. Каждый раз, когда я перегибался над баком, мое лицо становилось черным и жирным. И это не могло долго оставаться тайной для парней, работавших на заводе. Я приходил на перерыв на обед, они видели мое лицо, покрытое этой черной штукой, и говорили: «Ты снова был в этой чертовой обезжиривающей машине, не так ли? Ты убьешь себя, парень».
«О чем вы говорите?», - спрашивал я как сама невинность.
«Эти чертовы токсины, Оззи».
«Вот почему я всегда ношу защитную маску и никогда не наклоняюсь над баком, как написано на табличке».
«Идиот. Перестань делать это, Оззи. Ты убьешься.»
Через несколько недель я дошел до точки, мой разум был далек от реальности, я кружил на одном и том же месте и пел песни. У меня даже начались галлюцинации. Но я все равно продолжал делать это, я не мог остановиться. Затем, в один прекрасный день я потерял сознание. Меня нашли лежащим возле бака. «Несите его на скорую помощь», - сказал начальник. – «И никогда не разрешайте этому идиоту возвращаться сюда снова».
Мои родители были в ярости, узнав, что меня снова выгнали. Я все еще жил на Лоудж Роуд, 14, и они ждали, что я сниму себе жилье, хотя я и так старался проводить дома как можно меньше времени. Поэтому моя мама поговорила со своим руководством, и меня взяли на работу сортировщика на фабрику Лукас, где она могла присматривать за мной. «Это ученичество, Джон», - сказала она. – «Большая часть людей твоего возраста отдали бы правую руку ради такой возможности. У тебя появится навык. Ты будешь квалифицированным настройщиком автомобильных гудков».
У меня сжалось сердце.
Настройщиком автомобильных гудков?
В те дни рабочий рассуждал примерно так: вы получили образование, какое только смогли, вы стали учеником мастера, вы получили гребаную работу и вы гордитесь этим, даже если эта работа дерьмовая. А затем вы выполняли эту дерьмовую работу до конца своей жизни. У всех была дерьмовая работа. Многие люди в Бирмингеме никогда даже не выходили на пенсию. Они падали замертво прямо на рабочем месте.
Мне нужно было как-то выбираться, пока я окончательно не попал в тот же капкан. Но я понятия не имел, как уехать из Астона. Я пытался иммигрировать в Австралию, но у меня не было 10 фунтов на проезд. Я даже пытался пойти в армию, но меня не взяли. Парень в форме бросил взгляд на мою уродливую рожу и сказал, - «Извини, но нам нужны личности, а не недоразумения».
Итак я работал на фабрике. Я рассказал моему другу Пэту, что я получил халтуру в музыкальном бизнесе.
«Что значит музыкальный бизнес?», - спросил он.
«Настройка», нечетко ответил я ему.
«Настройка чего?»
«Занимайся своим делом.»
В мой первый день на Заводе Лукас начальник показал мне звукоизоляционную комнату, где должна была проходить моя смена. Я должен был брать автомобильные гудки, когда они двигались по конвейеру, и вставлять их в шлемоподобную машину. Затем я подключал к ним электрический ток и регулировал их при помощи отвертки, они издавали звуки, «бах, бууу, веее, уррх, бииооп». 900 штук в день – столько машинных гудков я должен был настроить. Гудкам велся учет, и каждый раз, когда гудок был готов, нажималась кнопка. Нас было пятеро в комнате, поэтому пять машинных гудков рыгали, пищали все время с восьми утра до пяти вечера.
Я приходил из этого долбаного места с таким сильным звоном в ушах, что не слышал даже самого себя.
У меня был такой распорядок дня:
Беру гудок.
Присоединяю разъемы.
Регулирую отверткой.
Бах, бууу, веее, уррх, бииооп.
Кладу гудок обратно на конвейер.
Нажимаю на кнопку.
Беру гудок.
Присоединяю разъемы.
Регулирую отверткой.
Бах, бууу, веее, уррх, бииооп.
Кладу гудок обратно на конвейер.
Нажимаю на кнопку.
Беру гудок.
Присоединяю разъемы.
Регулирую отверткой.
Бах, бууу, веее, уррх, бииооп.
Кладу гудок обратно на конвейер.
Нажимаю на кнопку.
Пока я работал, моя мама с гордостью наблюдала за мной через стекло. Но после нескольких часов слушания этого шума, я просто сходил с ума. Я был готов убить кого-нибудь. Так я начал нажимать на кнопку дважды за каждый гудок, думая, что так я смогу раньше закончить работу. Главное поскорее выбраться из этой чертовой будки. Когда я понял, что это может помочь быстрее мне покончить с работай, я начал нажимать три раза. Затем четыре. Затем пять.
Так продолжалось несколько часов, пока я не услышал отрывистый визг обратной связи где-то надо мной. Конвейерная система остановилась. Затем я услышал гневный голос, доносящийся из громкоговорителя:
«Осборн. Офис руководителя. Сейчас».
Они хотели знать, как мне удалось сделать пять тысяч машинных гудков за двадцать минут. Я сказал им, что, вероятно, что-то не так с кнопкой. Они сказали, что родились не вчера, и с кнопкой не так только то, что есть идиот, который на нее нажимает, и если я сделаю это еще раз, мне дадут пинок под зад и конец истории. Ты понял? Я сказал, «Да, я понял», - и вернулся в свою маленькую будку.
Беру гудок.
Присоединяю разъемы.
Регулирую отверткой.
Бах, бууу, веее, уррх, бииооп.
Кладу гудок обратно на конвейер.
Нажимаю на кнопку.
После нескольких недель этого дерьма, я решил поговорить с Гарри, стариком, который работал рядом со мной.
«Как долго ты работаешь здесь?» – спросил я.
«Э?»
«Как долго ты тут?»
«Перестань шептать, сынок»
«Как долго ты работаешь здесь?» - закричал я. Гарри совершенно оглох от каждодневного слушания этих автомобильных гудков.
«Двадцать девять лет и семь месяцев» - сказал он с усмешкой.
«Ты обманываешь меня?»
«Э?».
«Ничего».
«Перестань шептать, сынок»
«Это же так чертовски долго, Гарри».
«Ты знаешь, что самое замечательное?».
Я поднял руки и покачал головой.
«Через пять месяцев я получу золотые часы. Исполнится тридцать лет, как я здесь!»
Мысль о тридцати годах в этой комнате вызвала у меня желание, чтобы русские сбросили бомбу и покончили со мной сразу.
«Если ты хотел золотые часы», - ответил я. – «Тебе надо было просто ограбить ювелира. Даже если бы тебя поймали, тебе дали бы только десятую часть того времени, что ты провел в этой дыре».
«Повтори еще раз, сынок».
«Ничего».
«Э?».
«Ничего».
С меня было довольно. Я бросил отвертку, вышел в дверь, мимо своей мамы, через ворота фабрики и прямо в ближайший паб. Это был конец моей первой работы в музыкальном бизнесе.
Мысль найти настоящую работу в музыкальном бизнесе была смешной. Это было также невозможно, как стать космонавтом или каскадером, или трахать Элизабет Тейлор. Еще с того времени, как я пел «Живая кукла» на наших семейных вечеринках, я подумывал собрать группу. Я даже некоторое время хвастался, что я был членом группы Черные пантеры. Чепуха! Моя «группа» была пустым гитарным футляром с надписью на боку «Черные пантеры» (я использовал эмульсионную краску, которую я нашел в садовом сарае). Все это было в моем воображении. Я также говорил людям, что у меня есть собака: это был ботинок, который я нашел в мусорном контейнере, и который я привязал на веревочку. Я ходил по улицам Астина с пустым гитарным футляром, тянул этот старый ботинок за собой и думал, что выгляжу как блюзмен с Миссисипи. Все же думали, что я тронулся.
Когда я не был со своей придуманной группой и со своей собакой, я обвешивался фигурками игрушечных пижонов. Они появились задолго до меня, эти пижоны, у меня же никогда не было длинного пальто, бардельных лиан и прочего дерьма. Но я любил музыку, которая играла в музыкальных автоматах. Я ходил вокруг, напевая: «Эй, Пола» Пола и Полы неделями. Эти старые мелодии были великолепны. Затем я вошел во вкус, мне стали нравиться мохеровые костюмы. Потом я был рокером, с кожаными куртками и полосатыми ремнями. Так я все время переключался с одного занятия на другое. Я просто искал приключений для себя. Всего, что не связанно с фабрикой.
И тут грянули Beatles.
Внезапно эту патлатую ливерпульскую четверку постоянно передавали по радио и телевизору. На последние деньги, оставшиеся с завода Лукас, я купил их второй альбом «With the Beatles».
Момент, когда я вернулся домой, изменил все.
В голове моей прояснилось, когда я услышал их пластинку. Она запала мне в душу. Гармонии Леннона и МкКартни были подобны магии. Они уносили меня прочь из Астона в этот фантастический мир Beatles. Я не мог перестать слушать те четырнадцать песен (шесть были каверами, включая версию Чака Берри Рок по мотивам Бетховена). Сейчас он может звучать через чур высокопарно, но тогда в первый раз я почувствовал, что в моей жизни есть смысл. Я проигрывал пластинку снова и снова на большой гордости нашей гостиной, полированной отцовской радиоле, которая была комбинацией радио и старомодного фонографа и смотрелась, как часть мебели. Тогда я ходил на каток Silver Blades, и там пластинку проигрывали на системе Tannoy. Иногда я ходил с альбомом под мышкой, я был ужасно доволен этим. Скоро я начал коллекционировать все, что было связано с Beatles. Фотографии. Постеры. Открытки. Все. Все это я вешал на стене в спальне. Мои братья тоже были без ума от Beatles.
Но не настолько, как я.
Очевидно, я должен был сэкономить немного денег и купить первый альбом Beatles, Please please me. Но когда A hard day’s night вышел, я был одним из первых, кто купил его в магазине. Спасибо битломании, казалось, что все идет нормально, и я не хотел работать на фабрике. Джон Леннон и Пол Маккартни тоже не хотели там работать. Они нравились мне – дети из рабочего класса, с задворок, из далекого от Лондона индустриального городка. Правда, было одно отличие – Ливерпуль не был Астоном. Я подумал – если они смогли собрать группу, почему не могу это сделать и я. Я был на восемь лет младше Леннона и на шесть лет младше Маккартни, поэтому у меня еще было очень много времени для собственного прорыва. Проблемой было то, что у меня не было ни одной идеи, как сделать этот самый прорыв. Помимо Тони Айомми, которого я не видел с того момента, как бросил школу, я не знал никого, кто мог играть на музыкальных инструментах. Поэтому вместо этого я решил отпустить длинные волосы и сделать татуировки. Во всяком случае, так я был похож на музыканта.
Волосы отрастить было легко. А вот делать татуировки - мучительно больно.
Сначала я выбил на руке кинжал. Потом я научился делать наколки сам при помощи иглы и индийских чернил. Все, что нужно было для татуировки, так это большую каплю чернил на конце иглы довольно глубоко ввести под кожу. Когда мне было семнадцать, я проводил целый день в Саттон Парк, прекраснейшем районе Бирмингема, выписывая «О-з-з-и» на пальцах. Я вернулся домой ночью очень довольным собой.
Мой отец не был так счастлив. Он бледнел, когда видел меня.
«Сын, ты выглядишь, как идиот», - говорил он.
В 1964 году произошло нечто совершенно неожиданное.
Я нашел работу, которая мне действительно нравилась.
Меня выгоняли, так как я не был хорошим водопроводчиком или настройщиком машинных гудков, или рабочим на стройплощадке, или работником полдюжины других работ, откуда меня выгнали, но я был хорош на скотобойне. Говорят, что когда обычный человек видит скотобойню изнутри, он становится вегетарианцем. Но это не обо мне. Однако нужно сказать, что здесь приобретался какой-то опыт. Я быстро понял, цыплята – это не маленькие куски курятины, а коровы – не маленькие куски говяжьих гамбургеров. Животные – это здоровые вонючие существа. Я думаю, что тем кто ест мясо, следует посетить скотобойню хотя бы раз в жизни только для того, чтобы посмотреть, как это происходит.. Это кровавая, грязная и гнилая работа.
Скотобойня, что приняла меня на работу, находилась в Дигбесе, в одной из старейших частей Бирмингема. Моя первая работа была чистить внутренности. Мне показали большую кучу овечьих желудков в углу, и я должен был их вскрывать один за другим и вычищать их изнутри. В первый день я рыгал, как сукин сын. И еще долгое время мне не становилось лучше. Меня рвало каждый час целых четыре недели. Мой желудок горел. Иногда другие парни в шутку давали мне желудок забракованного животного как, например, старой овцы, которая была непригодна для потребления человеком. Один раз я взял этот забракованный желудок, и он разорвался у меня в руках, гной и кровь забрызгали мне лицо. Всем было очень смешно.
Но мне стало нравиться на скотобойне. Я привык к вони, и как только я зарекомендовал себя, как потрошитель внутренностей, меня перевели на убийство коров.
Какая дерьмовая это была работа. Я расскажу вам: если вас когда-либо лягала корова, вы знаете,что я имею в виду. Когда одна из них лягнула меня в пах, я думал, что у меня вывернет все внутренности.
Процесс начинается, когда пять или шесть парней тянут животное в помещение для бойни.Оно поднимается по рампе, а я стою в другом конце с пневматическим ружьем. Ружье заряжено холостым патроном, который создает достаточное давление для того, чтобы выпустить большой шип для удара словно долотом прямо в коровьи мозги.
Устройство так сделано, что животное не чувствует боли – кроме того момента, когда болт попадает ей в голову – но на самом деле не убивает ее. Проблема в том, что приходится находиться близко от коровы, чтобы стрелять из пневматического ружья, и если животное злится, вы не можете точно выстрелить с первого раза. Но у вас нет выхода. Я не могу сказать, сколько коров я убил на скотобойнев Дигбес. Я стрелял в одного быка пять или шесть раз, пока он не упал. Он бесился. В один момент я превратился в булку, покрытую кетчупом.
Как только вы забиваете корову, вы связываете ее ноги и цепляете их за движущуюся перекладину, которая тянет животное вверх. Затем кто-то разрезает ей горло, и кровь стекает по желобу вниз. В итоге, животное умирает от потери крови. Один раз корова была еще в сознании, когда я подвешивал ее к перекладине, но я не знал об этом. Как только она повисла в воздухе, она ударила меня копытом по заднице, и я полетел головой вперед в кровавый сток. Когда меня подняли, я выглядел, как новорожденный. Моя одежда была в крови, моя обувь была заполнена кровью, и волосы были запачканы кровью. Я даже наглотался крови. В этой чертовой дряни есть всевозможные неприемлемые вещества. Никто не садился возле меня в автобусе неделями, так от меня воняло.
У меня были разные работы в Дигбес. Какое-то время я специализировался на требухе: вырезал коровий желудок, выкладывал его в большую тачку, затем давал ему отмокнуть ночь. Я также работал съемщиком копыт – другими словами, отделение копыт от коров. Рубя эти копыта, я не понимал, кто их вообще ел. Я также забивал свиней. Говорят, что свиньи отличаются визгом, и это правда. Каждая отдельная часть животного превращалась в какой-то продукт тем или другим путем. Моя работа заключалась в следующем: взять щипцы с губками на конце, окунуть их в воду, надеть на голову свиньи, нажать кнопку и убедиться, что свинья в полной "отключке". Однако, это не всегда срабатывало с первого раза. Иногда парни совершали со свиньями всевозможные зверства. Это было, как Освенцим в плохой день. Иногда свиньи падали в бак с кипящей водой, до того как их убивали. Или они приходили в себя, когда их пропускали через печь, которая удаляла шерсть на спине.Сейчас я сожалею о многих вещах. Убийство свиньи на мясо – это одно дело. Но нет оправдания жестокости, даже если вы скучающий тинэйджер.
После работы на скотобойне иначе смотришь на мясо. Помню, как я поехал в кемпинг после Дигбес, и я готовил стейки на барбекю. Несколько коров с ближайших полей подошли ко мне, обнюхивая все вокруг, как будто зная, что что-то случилось. Я начал чувствовать что-то таинственное в этих стейках. «Я уверен, что это не родственник», сказал я им, но они все не уходили. В конце концов, они испортили обед. Я не очень хорошо себя чувствовал, поедая говядину в компании коров.
Однако мне нравилась моя работа в Дигбес. Парни, с которыми я работал, были сумасшедшими и всегда веселились. А как только забой заканчивался, я был свободен и шел домой. Итак, если работу начинал рано, то мог быть свободен в девять или  к десяти часов утра. Я помню, что мы получали деньги в четверг и шли прямо в паб. Там я всегда проделывал мою любимую шутку – бросал коровьи глаза в выпивку посетителям. Я дюжинами украдкой тащил их со скотобойни именно для этой цели. Любимой уморой было найти сентиментальную на вид девчушку и, когда она шла в сортир, положить глаз на ее банку колы. Они просто сходили с ума, когда видели это дерьмо. Однажды домовладелец сказал мне, что кого-то вырвало на туалетный коврик. Тогда я взял другой глаз, положил его перед дверью и вскрыл его ножом. Это заставило еще трех или четырех человек уйти, что меня очень позабавило.
Другой замечательной достопримечательностью, связанной с Дигбес, был ночной клуб через дорогу под названием Midnight City. Там играли негритянскую музыку, после шатания допоздна по улицам, я приходил в клуб, где мог танцевать до пяти часов утра, приняв декседрил. Затем я шел прямо на скотобойню и убивал коров. Так продолжалось всю неделю до ночи воскресенья, когда я возвращался на Лоудж Роуд, 14.
Это было волшебство.
Я проработал на скотобойне около восемнадцати месяцев. Я был потрошителем, забойщиком и съемщиком копыт, забойщиком свиней, в конце я стал собирателем жира. Вокруг желудка у животного есть так называемый сальник, что-то наподобие пивного животика, и моя работа заключалась в том, чтобы вырезать его, растянуть и повесить его на столбы на ночь, чтобы он высох до такой степени, чтобы на следующее утро его можно было уложить в мешок. Его большая часть использовалась для женского макияжа. Но перед тем как повесить его сушить, необходимо было его очистить. У них была большая цистерна с кипящей водой, и трюк состоял в том, чтобы очистить жир паром, затем отмыть его, положить на стойку и повесить на столбы.
Но ребята на скотобойне постоянно подтрунивали один над другим. Они отрезали завязки на фартуке, и когда наклонялся над цистерной, то одежду забрызгивало кровью, дерьмом и черт знает чем еще. Мне надоели их проделки, и особенно я взъелся на одного парня. Итак, я наклоняюсь над цистерной, а этот парень подкрадывается ко мне сзади и отрезает завязки на моем фартуке. Не задумываясь, я просто оборачиваюсь и бью его по голове толстым багром. Чувак, я буквально утратил самообладание. Это была довольно тяжелая сцена. Я ударил его несколько раз, и у него по лицу потекла кровь. В результате его увезли в больницу. Это был конец моей работы на скотобойне.
«Убирайся и не приходи сюда больше», - сказал босс.
Вот почему я стал Джеком взломщиком. Я не мог работать на другой фабрике. Я не мог не думать о Гарри, его золотых часах и двух фунтах в неделю.
Но скоро мне дали урок, когда я попал в Winson Green. Время тянется долго в дерьмовом месте, не важно, что три месяца. Прежде всего я кого-то спросил, что охранник имел в виду, говоря о моих длинных распущенных волосах и душе. Узнав же, я целую неделю выпрашивал ножницы, я меньше всего хотел походить на девочку. Каждое утро во время умывания я держал одну руку на яйцах и спиной прижимался к стене, я реально был напуган. Если я ронял мыло, я его не поднимал.
Я не собирался ничего делать в наклон.
Я беспокоился об этом больше, чем о половом акте. Людей убивали в этом месте, если они разозлили не того парня. Каждый день случались драки, а я был дерьмовый боец. Поэтому я сделал точно то, что я уже делал на Бичфилд Роуд с хулиганами: я нашел самого большого, самого плохого парня во дворе и смешил его, делая самые невероятные вещи.
То была моя защита.
Внутренняя часть тюрьмы была именно такой, как я себе представлял, запирающиеся двери, грохочущие замки и разными уровнями для разных категорий заключенных, у каждого из которых был свой балкон, выходящий на центральную площадь. Меня поместили в «Крыло ЯП», где содержались молодые правонарушители, а над нами были взрослые заключенные, которые находились в предварительном заключении, ожидая суда или вынесения приговора. Убийцы, насильники, грабители банков – все виды нежелательных элементов, которые только можно себе представить, были здесь. То, что сюда попадало контрабандой, были потрясающими.У них было пиво, сигареты, всякое дерьмо, хотя любой табак очень ценился. Курение помогало убивать скуку, которая была в тюрьме злейшим врагом. Даже мокрые старые окурки сигарет стоили гребаного состояния.
Набивание татуировок было еще одним способом заставить время идти быстрее. Один парень показал мне, как это сделать без настоящей иглы и индийский чернил. Шариковой ручкой он нарисовал на моей руке картину из сериала «Святой»– я был поклонником этого шоу с момента его показа в 1962 году – а затем он использовал штифт для шитья, который он стащил из мастерской и немного расплавленного колосникового лака.
После того как я вышел из Winson Green, я начал делать татуировки повсюду. Я даже набил улыбающееся лицо на коленях для поднятия настроения утром, когда я сиду в сортире. Другое умение, которое я приобрел в тюрьме, было раскалывание спичек. Они были дефицитным товаром, поэтому из одной делали четыре, раскалывая спичку штырем. Помню, что я думал, что если эти люди достаточно умны, чтобы додуматься до этого, то почему они негребаные миллионеры?
Моим самым ярким воспоминанием о Winson Green было то время, когда привезли Брэдли. Он был печально известным растлителем детей, и его посадили на уровень выше крыла ЯП. На его двери повесили большую надпись, которая гласила: «Правило 43». Это означало, что ему полагалась 24-часовая охрана для защиты от других заключенных. Они могли бы повесить его на шнуре освещения, но охранники ненавидели Брэдли так же сильно, как и его противники. Поэтому, пока он находился в камере предварительного заключения за 17 преступлений сексуального насилия над детьми, включая его собственного, они сделали все от них зависящее, чтобы сделать его жизнь адом. Однажды я видел, как огромный парень с татуировкой змеи на лице бил Брэдли, а охранники просто смотрели в другую сторону и ничего не говорили. Первый же удар должен был сломал ему нос. Весь в крови и соплях, которые текли из носа, со сломанным носом, он выл от боли.
Моя работа в тюрьме заключалась в раздаче пищи. Заключенные подходили с небольшими лотками с маленькими отсеками, и я накладывал требуху, горох или еще какую-нибудь отвратительную гадость, которую готовили в тот день. Всякий раз, когда подходил Брэдли, дежурный охранник говорил мне, - «Осборн, ничего не давай ему». Поэтому я почти ничего не давал ему. Брэдли нужно было сопровождать в столовую, чтобы быть уверенным, что с ним ничего не случится, но это не всегда срабатывало. Я помню, как один раз, когда ему неделями почти не давали еду, он сказал парню, который был на раздаче, - «Пожалуйста, дайте мне побольше?» Парень на раздаче посмотрел на него. Затем он погрузил большой тюремный ковш в котел, вытащил его, размахнулся и ударил им Брэдли по лицу. Я никогда не забуду звук ковша с кашей о его голову. Удар! Его нос еще не зажил после предыдущего нападения, и вот его снова разбивают. Брэдли плакал и кричал, еле держась на ногах, но охранник ударил его по заднице палкой и сказал ему убираться прочь. Это было тяжелое дежурство.
После этого Брэдли снова отказался выходить из своей камеры.
Это стало проблемой для охраны, потому что согласно тюремным правилам каждую ночь должен производиться осмотр камеры, должно опорожняться ведро с дерьмом, и каждое утро должен мыться пол. Итак, когда начальник тюрьмы заметил, что Брэдли не выходит из камеры для того, чтобы поесть, раздались все эти гребаные свистки и крики. В это время я был на кухне. Ко мне и другим парням подошел охранник и сказал, - «Ты и ты, я хочу, чтобы вы вынесли этот отвратительный кусок дерьма из камеры и отнесли его в душ. Затем я хочу, чтобы вы помыли его щеткой с мылом».
Я не знаю, как долго они разрешали Брэдли гнить в камере, прежде чем объявить тревогу, но судя по всему, прошло несколько дней. Помойное ведро, которое он должен был использовать вместо сортира, было опрокинуто, и повсюду была моча и дерьмо. Брэдли сам тоже весь был в дерьме. Итак, мы вытащили его в душ и включили холодную воду. Затем мы взяли метлу для улицы, чтобы отскребать его. Все его лицо было опухшее и черное, на месте носа было месиво, он дрожал и плакал. К концу дня мне стало жаль парня. Люди говорят, что растлители детей очень мягкие по натуре. Поверьте мне, они ошибаются. Я был удивлен, но Брэдли не был лучше. Может, он просто был трус. Может, у него не было лезвия бритвы.
В один из моих последних дней в Winson Green я прогуливался по двору и увидел знакомого парня.
«Эй, Томми!» - закричал я.
Томми поднял на меня глаза, улыбнулся и подошел ко мне, размахивая руками и куря сигарету.
«Оззи?», - закричал он. – «Чувак, это ты!»
Томми работал со мной в Дибсет на скотобойне. Он был одним из тех парней, которые привязывали коров до того, как я стрелял в них из пневматического ружья. Он спросил меня, как долго я тут, и я рассказал ему, что мне дали три месяца, но из-за моей работы та кухне и помощь с Брэдли мне разрешили выйти после шести недель.
«Хорошее поведение», - сказал я, - «А тебя сюда надолго?»
«На четыре», - ответил он, сделав еще одну затяжку.
«Недели?»
«Года».
«Черт возьми, Томми. Что ты сделал?»
«Ограбил забегаловку».
«Много денег?»
«Черт возьми, мужик. Я взял пару сотен пачек сигарет и несколько шоколадных батончиков, и вот».
«Четыре года за сигареты и шоколад?»
«Третье преступление. Судья сказал, что я не сделал для себя никаких выводов.
«Какого черта, Томми».
Свисток, и один из охранников велел нам двигаться.
«Когда-нибудь увидимся, Оззи».
«Да, когда-нибудь увидимся, Томми».
Мой старик сделал правильно, что не заплатил за меня штраф. У меня не было больше желания вернуться в Winson Green, и я этого не сделал. Тюрьма – это несчастье.
Я не был горд, что сидел в тюрьме, но это была часть моей жизни. Итак, я не стараюсь притворяться, что этого никогда не было, как это делают некоторые люди. Если бы не было этих шести недель, кто знает, как бы все закончилось. Может, со мной было бы тоже, что с моим приятелем Пэтом с Лоудж Роуд, с которым мы вместе крали яблоки. Он был замешан во все более и более тяжкие преступления. Он действительно связался с плохой компанией. Думаю, это были наркотики. Я не знаю деталей, так как я никогда о них не спрашивал. Когда я вышел из тюрьмы, я стал сторониться Пэта, потому что я не хотел совершить еще какой-то поступок. Но время от времени я встречался с ним, и мы выпивали или делали что-то еще. Он был хороший парень. Люди всегда торопятся заклеймить другого, но Патрик Мерфи не был таким. Просто он сделал плохой выбор, а затем было слишком поздно.
В конце концов он стал свидетелем королевы, что значит, что вам смягчают наказание, если сообщаете что-то важное. Затем, когда вы выходите из тюрьмы, вам дают новое имя. Они послали его на юг или в какое-то другое отдаленное место. Он был под полицейской защитой двадцать четыре часа в сутки. Но после стольких лет ожидания его из тюрьмы, его жена подала на развод. Пэт пошел в гараж, завел машину, вставил шланг в выхлопную трубу и через окно подал его в салон. Затем он остался внутри и ждал, пока монооксид углерода убьет его.
Ему было чуть больше тридцати.
Когда я услышал это, я позвонил его сестре, Мэри, и спросил ее, был ли он под кайфом, когда совершил самоубийство. Она сказала, что они ничего не нашли: он сделал это абсолютно трезвым.
Была середина зимы 1966, когда я вышел из тюрьмы. Было чертовски холодно. Охранники испытывали сочувствие ко мне и дали мне старое пальто, которое воняло нафталином. Мне выдали пластиковую коробку с моими вещами и высыпали на стол. Бумажник, ключи, сигареты. Помню, как я подумал,- «Каким должно быть возвращение вещей после тридцати лет, когда она похожа на капсулу времени с другой планеты? Потом я расписался в формуляре, мне открыли дверь, толкнули ворота с колючей проволокой, и я вышел на улицу.
Я был свободным человеком, и я выжил в тюрьме, не будучи изнасилованным или избитым до полусмерти.
Но почему мне было так чертовски грустно?




1.2.Оззи Зиг ищет концерты
Бум! Бум!
Я просунул голову между занавесками в гостиной и увидел носатого парня с длинными волосами и усами, стоящего на пороге моего дома. Он был кем-то средним между Гаем Фоксом и Иисусом из Назарета. И эта пара… Черт меня возьми! На нем были бархатные брюки!
«Джон! Открой дверь!»
Своим криком моя мама могла разбудить добрую половину обитателей астонского кладбища. С тех пор, как я вышел из тюрьмы, она доводила меня до белого калена. Каждые две секунды я слышал, - «Джон, сделай это. Джон, сделай то». Но я не спешил открывать дверь. Этот парень выглядел серьезно. Это могло быть важно.
Бум! Бум!
«Джон Осборн! Конченный кретин!»
«Открываю!» - затопал я в сторону входной двери, снял защелку и толкнул дверь. «Ты… Оззи Зиг?», - сказал Гай Фокс с сильным бирмингемским акцентом.
«А кто его спрашивает?», - ответил я, скрестив руки.
«Терри Батлер», - сказал он. – «Я видел твое объявление».
Это было именно то, что я надеялся от него услышать. Действительно я ждал этого момента уже много времени. Я мечтал о нем. Я фантазировал о нем. Я разговаривал сам с собой в сортире о нем. В один прекрасный день, думал я, люди напишут газетную статью о моем объявлении в окне Ringway Music, говоря, что это была поворотная точка в жизни Джона Майкла Осборна, бывшего настройщика гудков для автомобилей. «Скажите мне, мистер Осборн», - спросил бы меня Робин Дэй на ББС, - «когда вы жили в Астоне, вы могли представить, что простое объявление в окне музыкального магазина сделает вас пятым членом Beatles, а ваша сестра Ирис выйдет замуж за Пола МакКартни?», - и я бы сказал. – «Никогда в жизни, Робин, никогда в жизни».
Это было чертовски классное объявление. «Оззи Зиг нужен ангажемент на одно выступление», оно было написано фломастером большими буквами. Ниже я приписал, «Опытный вокалист, имеет собственный усилитель», и затем я указал адрес (14 Лоудж Роуд), где меня можно было найти с 6 до 9 часов вечера. При условии, что я не был бы в пабе, надеясь выпросить у кого-либо выпивку. Или на катке Silver Blades. Или где-то еще.
В те дни у нас не было телефонов.
Не спрашивайте меня, откуда взялся «Зиг» в «Оззи Зиг». Это просто как-то пришло мне в голову. После тюрьмы я постоянно думал о путях продвижения себя как певца. Шанс добиться этого был один на миллион – и даже это выглядело оптимистично, но я хватался за что угодно, что могло уберечь меня от судьбы Гарри с его золотыми часами. Кроме того группы типа The Move, Traffic и Moody Blues были доказательством того, что ты не должен обязательно быть из Ливерпуля, чтобы добиться успеха. Говорили, что «Brumbeat» идет на смену «Merseybeat». Что бы это, черт возьми, значило.
Я не обманываю, но я помню каждое слово из разговора с незнакомцем в бархатных брюках на пороге моего дома в тот вечер, во всяком случае, я лично уверен, что он был именно таким:
«Итак, у тебя есть концерт для меня, Теренс?»
«Парни зовут меня Гизер».
«Гизер?»
«Да».
«Ты смеешься?»
«Нет».
«Это как в «Это пахнет старикашкой (Geezer), который только что наделал в штаны?»
«Это очень смешная шутка для человека, назвавшего себя «Оззи Зиг», и что это за пух на твоей голове, чувак? Будто она попала под газонокосилку. Ты не можешь выходить на сцену в таком виде».
Действительно, я побрил голову, опять изменив свой стиль, но к тому моменту я снова был рокером и снова отращивал волосы. Я чувствовал себя неловко из-за этого, честно говоря, мне не понравилось, что Гизер обратил на это внимание. Я уже почти хотел высмеять его большой нос, но подумал, что лучше всего будет спросить, «Итак, у тебя есть для меня ангажемент или нет?»
«Ты слышал Rare Breed?»
«Конечно. Ты один из тех, у которых стробоскоп и парень-хиппи с бонго или чем-то таким, правильно?»
«Это мы. Только мы потеряли нашего вокалиста».
«О, да?»
«В объявлении сказано, что у тебя есть усилитель», - сказал Гизер, переходя прямо к делу.
«Все правильно».
«Ты пел в группах до этого?»
«Конечно, черт возьми».
«Хорошо, тогда работа твоя».
* * *
Вот так я познакомился с Гизером.
Или по крайней мере сейчас помню это именно так. Я был мерзким, маленьким ублюдком в те дни. Станешь таким, когда ищешь свой шанс. Я был также очень нетерпеливым: очень многое, что меня до этого не беспокоило, начало меня раздражать: проживание со своими предками на 14 Лоудж Роуд, нехватка денег, отсутствие своей группы.
Хипповское дерьмо, которое постоянно передавали по радио после того, как я вышел из Winson Green,тоже очень злило меня. Все эти онанисты в водолазках из средней школы покупали записи типа «Сан Франциско (Вплети в волосы пару цветов)». Цветы в волосы? Сделайте мне охуенную услугу.
Это дерьмо даже стали играть в пабах возле Астина. Можно было сидеть со своей пинтой, сигаретой и маринованным яйцом в этой дрянной пивной с желтыми стенами, шатаясь ходить в сортир каждые пять минут, уставший, разбитый и умирающий от асбестового отравления или какого-то другого токсичного дерьма, которым дышишь каждый день. Затем вдруг можно было услышать все это хипповское дерьмо о «нежных людях» влюбляющихся в Haight-Ashbury, неважно где это чертово Haight-Ashbury.
В любом случае непонятно, что люди делают в Сан Франциско. Единственные цветы, которые можно было увидеть в Астине, были те, которые бросали в могилу умершего в возрасте 53 лет из-за непосильного труда.
Я ненавидел эти дерьмовые хипповские песни, чувак.
Действительно ненавидел их.
В пабе как раз играли одну такую песню, когда началась драка. Я помню,как какой-то парень зажал мою голову и старался выбить мне зубы, и все, что я мог слышать, так это как музыкальный автомат отбивал какой-то кумбайский бред, и какой-то певец ледяным голосом издавал странные вибрирующие звуки. Тем временем парень, пытавшийся меня убить, вытащил меня на улицу и ударил по лицу, я чувствовал, как мой глаз опухает, и кровь брызжет из носа, а я пытаюсь дотянуться до ублюдка, чтобы тоже ударить его, делая все возможное, чтобы он отвалил от меня, парни, собравшиеся вокруг нас, кричат, «Прекратите! Прекратите!». Затем, УДДДААААРРР!
Когда я открываю глаза, то я лежу в полубессознательном состоянии в куче битого стекла, кожа на руках и ногах содрана, мои джинсы и джемпер в клочьях, люди кричат, везде кровь. Так или иначе, за время драки мы оба потеряли равновесие и влетели в окно магазина тарелок. Боль была невероятная. Затем я увидел отрезанную голову, лежащую возле меня, и чуть не обгадился. К счастью, это была голова одного из манекенов магазина, ненастоящая голова. Затем, я услышал звук сирены. Потом все стало черным.
Я провел большую часть ночи в больнице, зашивая раны. Стекло так сильно меня порезало, что я потерял половину татуировок, и доктора сказали мне, что шрамы на голове останутся на всю жизнь.Однако это не было проблемой, ведь я еще не облысел. Возвращаясь домой на автобусе на следующее утро, я помню, как напевал мелодию «Сан-Франциско» и думал, что мне следует написать свою собственную анти-хипповскую песню. Я даже придумал название: «Астон (Одень очки на свое лицо)».
Смешно, но я никогда не был драчуном. Лучше живой трус, чем мертвый герой – это был мой девиз. Но, по какой-то причине, я попадал во все потасовки в те ранние дни моей юности. Думаю, что я должно быть выглядел так, как будто мне это нравилось. Моя последняя большая драка была в другом пабе рядом с Digbeth. Я не знаю, как она началась, но я помню стаканы, пепельницы и стулья, летающие по всему помещению. Я разозлился, когда какой-то парень упал на меня, и я с силой оттолкнул его от себя. Парень поднялся, лицо его побагровело, и он сказал мне: - «Ты ведь не хотел сделать это, солнце».
«Сделать что?» - спросил я, как сама невинность.
«Не играй в долбанные игры со мной».
«Как насчет этой игры тогда?», - спросил я, и попытался достать до подбородка этой суки. Это было бы очень разумно, если бы не имелось пары условий: во-первых, я упал, когда сделал взмах; и во-вторых, парень оказался полицейским после смены. В следующее мгновение я лежал лицом вниз с пивным ковриком во рту, и голос надо мной говорил, - «Ты только что напал на полицейского. Ты – маленький придурок. Ты арестован».
Стоило мне услышать это, как я подпрыгнул и рванул прочь. Но коп погнался за мной и несколькими движениями, как в регби, уложил меня на мостовую. Неделей позже я был в суде с опухшей губой, с фонарем под каждым глазом. К счастью, штраф был всего пару фунтов, я мог себе их позволить. Но это заставило меня задуматься: я действительно хочу обратно в тюрьму?
После этого мои боксерские дни закончились.
Когда мой старик узнал, что я пытаюсь присоединиться к группе, он предложил мне помочь купить усилитель. До сего дня, я не понимаю почему: он с трудом зарабатывал на пропитание, я никогда не забуду эти 250 фунтов на усилитель и на два микрофона. Но в те дни нельзя было называться певцом без собственного усилителя. Можно было попытаться стать ударником без собственной установки. Даже мой старик это знал. Итак, он повел меня в George Clay's музыкальный магазин около ночного клуба Rum Runner в Бирмингэме, и мы выбрали 50-вольтную Vox систему. Я надеюсь, что мой отец знал, как я ему благодарен за это. Я имею ввиду, что он ведь даже не любил музыку, которую я слушал все время.
Он говорил мне, - «Разреши мне сказать тебе что-то о Beatles, сынок. Они не продержатся и пяти минут. У них нет мелодии. Ты не можешь петь этот набор звуков в пабе».
Меня убивало то, что он думает о The Beatles, как о музыке «без мелодии». «Сборщик налогов?» «Когда мне будет 64?» Нужно быть глухим, чтобы не оценить эти мелодии.
Я просто не мог понять, что с ним не так. К тому же я не хотел спорить, после того как он раскошелился на 250 фунтов.
Я был совершенно уверен, что как только люди узнают, что у меня есть усилитель, я буду чертовски популярен. Первая группа, в которую меня пригласили, называлась Music Machine, и ею руководил парень по имени Микки Бриз.
«Амбиции» были неподходящим словом для нашего описания. Нашей большой мечтой было играть в пабе, и так мы могли заработать на пиво. Проблема заключалась в том, что для того, чтобы играть в пабе, нужно было уметь играть. Однако, мы так никогда и не научились этому, потому что всегда проводили время в пабе, обсуждая то, как однажды мы будем играть в пабе и заработаем себе на пиво. Насколько я помню, Music Machine никогда так и не выступили ни на одном концерте.
Однако, после нескольких месяцев безделья мы наконец стали что-то делать: прежде всего мы изменили наше название. С тех пор Music Machine стала называться The approach. Но это ничего не изменило. Все наши занятия сводились к постоянной настройке инструментов. После чего я пел звонким голосом, в то время как остальные члены группы пытались фальшиво воспроизвести какие-то каверы. Я в шутку говорил, что можно сказать, что я работал на скотобойне, так как мне хорошо удавалось портить песни, как например, «Сидя в доке на берегу бухты». Но знайте, что я хотя бы мог выводить мелодию и брать высокие ноты, при этом не вызывая недовольства соседей и не привлекая внимание местных котов, что уже было неплохо для начала. А нехватку техники пения я компенсировал энтузиазмом. Я знал по школьным выходкам в Бичфилд Роуд, что мог развлекать людей, но для этого мне нужны были концерты. Но The Approach могли только с грехом пополам вместе репетировать, никогда не задумываясь о выступлении.
Вот почему я разместил объявление в Ringway Music. Магазин располагался в The Bull Ring, бетонном мегамагазине, который только что построили в центре Бирмингэма. С самого начала на это место смотрели, как на бельмо на глазу. Попасть туда можно было только по провонявшим мочой подземным туннелям, где постоянно болтались грабители, дилеры и бомжи.
Но это никого не беспокоило: The Bull Ring был новым местом для встреч друзей, вот люди и ходили туда.
А Ringway Music, которые специализировались на продаже таких вещей, как George Clay's, очень подходили для этого места. Вся круто выглядевшая ребятня околачивалась в округе, куря, поедая чипсы, споря о записях, которые они слушали в это время. Я думал, что все, что мне было нужно сделать, так это сблизиться с единомышленниками, и я решил это осуществить. Итак, я написал объявление и, действительно, несколько недель спустя, Гизер постучал в мою дверь.
Он необычный парень, этот Гизер. Для начала, он никогда не коверкает язык. Его нос всегда смотрит в книгу о китайской поэзии, о войнах древних греков или какое-то другое большое дерьмо. Также он не ест мясо. Только один раз я видел, как он притронулся к мясу, это было, когда один раз мы были в затруднительном положении в Бельгии и умирали от голода, и кто-то дал ему хот-дог. На следующий день он попал в больницу. Мясо просто не совместимо с ним – он не был создан для хорошего бутерброда с беконом. Когда я впервые встретился с ним, он курил очень много дури. Можно было находиться с ним в клубе, разговаривать, и он начинал рассказывать о туннелях в вибрациях сознания или какое-то другое сумасшедшее дерьмо. Но у него также было очень скудное чувство юмора. Я всегда паясничал перед ним, просто пытаясь добиться, чтобы он растаял и лопнул от смеха, который я мог зачесть на свой счет, затем мы хихикали часами.
Гизер играл на ритм-гитаре в Rare Breed, и в целом он был неплох. А это было более важно чем то, как он выглядел со своими волосами Иисуса и усами Гай Фокса. Он мог себе позволить все самое последнее. Он окончил среднюю школу и поэтому имел настоящую работу бухгалтера-стажера на одной из фабрик. Ему мало платили, но он, вероятно, зарабатывал больше денег чем я, хотя он был на год младше. И он спускал почти все на вещи. Стиль ничего не значил для Гизера. Он появлялся на репетициях в брюках клеш цвета лайма и в ботинках на серебряной платформе. Я просто смотрел на него и говорил: «Какого черта ты хочешь носить это?»
Имейте ввиду, что я не был полностью консервативным в вопросах собственной одежды. Я ходил по городу в старой пижамной рубашке, поверх которой красовалось колье с водопроводным краном, надетым на гитарную струны. Скажу вам, что было не легко выглядеть как рок-звезда, не имея долбанных денег. Приходилось использовать воображение. И я никогда не носил ботинки, даже зимой. Люди спрашивали меня, где я черпал свое вдохновение в моде, и я отвечал им: «Будь грязным ублюдком и никогда не мойся».
Многие считали, что я шел прямой дорогой в сумасшедший дом. Но на Гизера смотрели и думали: «Держу пари, что он в группе». У него было все, чтобы стать рок-звездой. Он такой умный парень, у него, возможно, могла быть своя собственная компания: Гизер и Гизер Ltd. Но что у него лучше всего получалось, так это писать песни: действительно чертовски сильные о войне, супергероях, черной магии и других шокирующих вещах. В первый раз, когда он показал их мне, я просто сказал: «Гизер, мы должны начать писать наши собственные песни, так мы сможем использовать эти слова. Они удивительные».
Мы с Гизером стали очень близки, я и Гизер. Я всегда буду помнить, как когда мы гуляли возле the Bull Ringвесной или в начале лета 1968 года, внезапно выскочил непонятно откуда взявшийся парень с длинными вьющимися светлыми волосами и облегающих брюках, какие только можно было когда--то видеть, и ударил Гизера по спине.
«Гизер, чертов, Батлер!»
Гизер повернулся и сказал: «Роб! Как твои дела, чувак?»
«О, ты знаешь… могло быть хуже.»
«Роб, это Оззи Зиг», - сказал Гизер. – «Оззи, это Роберт Плант – он пел с the Band of Joy.»
«О, да», - сказал я, узнав его, - «Я ходил на твой концерт. Чертовски потрясный голос, чувак.»
«Спасибо», - сказал Плант, расплывшись в большой, обаятельной улыбкой.
«Итак, чем ты занимаешься сейчас?», - спросил Гизер.
«Ну, раз ты спросил об этом, мне предложили работу».
«Прекрасно. Что за выступление?»
«TheYardbirds».
«Ух, ты! Поздравляю, чувак. Это дорого стоит. Но они же распались?»
«Да, но, Джимми, ты знаешь гитариста Джимми Пейджа? Он по-прежнему там». Еще есть басист. У них контрактное обязательство в Скандинавии, итак, они хотят сделать что-то вместе».
«Это великолепно», - сказал Гизер.
«Да, но,честно говоря, я не уверен, что приму участие в выступлениях», - сказал Плант, пожимая плечами. – «У меня, знаете ли, достаточно работы и здесь. На самом деле я только что собрал новую группу».
«О, да… круто», сказал Гизер. – «Как она называется?»
«Hobbstweedle», - сказал Плант.
Позже, когда Плант ушел, я спросил Гизера,в своем ли уме этот парень. – «Он серьезно собирается пропустить выступления с Джимми Пейджем ради Hobbstweedle?» - спросил я.
Гизер пожал плечами. «Я думаю, что он просто волнуется, что это не получится», - сказал он. – «Но он сделает это, раз уж они изменили название. Они не могут ездить повсюду, все время называя себя «Тhe New Yardbirds.»
«Это лучше, чем долбанное Hobbstweedle».
«Верно».
Не было ничего удивительного в компании Гизера случайно встретиться с кем-то таким, как Роберт Плант. Казалось, что он знает всех. Он был частью крутой компании, поэтому он ходил на правильные вечеринки, принимал правильные наркотики, тусовался с правильными деятелями и влиятельными персонами. Это открыло мне глаза, и я любил быть частью этого. Но все равно у нас была большая проблема: наша группа, Rare Breed, была дерьмом. Мы сделали Hobbstweedle похожим на гребаные The Who. Когда я присоединился, они налегали на «эксперименты»: у них был весь этот странный реквизит и вспышки света, как будто они пытались быть новым Pink Floyd. Тогда не было ничего плохого пытаться быть следующими Pink Floyd. Позднее, пока слушал «Interstellar Overdrive», мне нравились эти промывающие мозги темы. Но сами мы не могли воспроизвести что-то подобное. Музыка Pink Floyd была музыкой для богатых детей из колледжа, а мы были полной противоположностью им. Итак, наша группа Rare Breed не становилась лучше, и мы с Гизером знали это. Репетиции были только подтверждением этого, особенно когда игралось соло на барабанах бонго. Хуже всего был парень в группе, который звал сам себя Брик, и он воображал себя Сан-Франциским хиппи.
«Брик -хер», - убеждал я Гизера.
«О, с ним все в порядке».
«Нет, Брик – хер».
«Перестань, Оззи».
«Он хер, этот Брик».
И так далее.
Я хорошо ладил с другими членами группы. Но когда мы с Бриком были на сцене, я все больше и больше злился, Rare Breed не собиралась развиваться. Даже Гизер через некоторое время начал терять терпение.
Единственное выступление тех первых дней, которое я помню, – и я думаю, что оно было с Rare Breed, но могло быть и с группой под другим названием, с другими членами группы, потому что состав тогда менялся так часто– было на рождественской вечеринке в Бирмингемской пожарной станции. Аудитория состояла из двух пожарных, ведра и стремянки. На шестерых мы заработали достаточно денег для полшанди (пиво смешанное с лимонадом).
Но этот концерт произвел на меня впечатление, потому что я в первый раз испытал боязнь сцены.
И, черт возьми, чувак, у меня случилась неприятность из-за коричневых брюк.
Говорить, что я нервничал на прогоне, все равно, что сказать, что когда вас поражает атомная бомба, то это немного больно. Я совершенно окаменел, когда выходил на сцену. Потный. Во рту суше, чем на мормонской свадьбе. Оцепеневшие ноги. Колотящееся сердце. Дрожащие руки. Чертов труд, чувак. Я буквально почти обоссался. В жизни я никогда не чувствовал чего-то подобного. Я помню,что заранее выпил пинту, чтобы успокоиться, но это не работало. Мне нужно было выпить 20 пинт, если бы у меня было достаточно денег. В конце концов я отхрипел свою партию в паре номеров, пока у нас не сломался один из динамиков усилителя. Тогда мы пошли домой. Я не рассказал своему старику о динамике. Я просто поменял его местами с одним из динамиков его радиолы.
Я куплю ему новый, когда устроюсь на работу, сказал я себя. И казалось, что я должен искать работу, потому что, судя по выступлению на пожарной станции, у меня не было дороги в музыкальном бизнесе.
Через пару дней я принял решение оставить пение навсегда.
Я помню, как говорил Гизеру, спускаясь в паб, - «С меня достаточно, чувак, это дорога в никуда».
Гизер только хмурился и крутил большими пальцами. Затем он сказал подавленным голосом: «Мне предложили продвижение на работе. Я буду третьим в бухгалтерии».
«Хорошо, это всё. Не так ли?», - сказал я.
«Полагаю что так».
Мы выпили, обменялись рукопожатием и пошли каждый своей дорогой. «Пока, Гизер», - сказал я.
«Смотри на это проще, Оззи Зиг».
Бум-бум.
Я просунул голову между занавесками в гостиной и увидел парня сомнительного вида с длинными волосами и усами, стоящего на пороге моего дома. Какого черта, дежа вю? Но нет, несмотря на волосы и усы, парень не выглядел как Гизер. Он выглядел… бездомным. И еще один парень стоял рядом с ним. У него также были длинные волосы и большая родинка на верхней губе. Но он был выше, и выглядел немного как… Не, этого не могло быть. Не он. За ними на улице был припаркован старый синий фургон Commer с большой ржавой дырой над колесной аркой и выцветшей надписью на боку, которая гласила «Mythology».
«Джон! Открой дверь!»
«Я открываю».
Прошло несколько месяцев с тех пор, как я покинул Rare Breed. Мне было уже двадцать, и я оставил все надежды быть певцом и когда-нибудь выбраться из Астона. Есть усилитель или нет усилителя, ничего не изменилось. Я убедил себя, что больше не было смысла пытаться делать что-либо, поскольку я был неудачником в школе, на работе и везде, где я когда-либо был. «Ты не такой хороший вокалист», - говорил я себе. – «Ты не умеешь даже играть на инструменте, поэтому на что ты можешь надеяться?» Это была жалость к самому себе на Лоудж Роуд, 14. Я уже поговорил с мамой о возможности вернуться на мою старую работу на завод Лукас. Она обдумывала, как это лучше сделать. Я попросил хозяина Ringway Music убрать надпись «Оззи Зиг ищет ангажементы». Дурацкое имя, в любой случае. Гизер в этом был прав. Поэтому просто не существовало причины, почему два длинноволосых парня стояли у моей двери в девять часов вечера во вторник. Может они приятели Гизера? Или имели какое-то отношение к Rare Breed? Но в этом не было никакого смысла.
Бум-бум
Бум-бум
Бум-бум-бум-бум.
Я снял защелку и толкнул дверь. Неловкая пауза. Затем небольшой и неопрятный парень спросил, - «Ты… Оззи Зиг?»
До того, как я ответил, больший парень наклонился вперед и, прищурясь, посмотрел на меня. Сейчас я знал точно, кто это был. И он тоже узнал меня. Я замер. Он тяжело вздохнул. «О, твою мать», - сказал он. – «Это ты».
Я не мог этому поверить. Парнем на моем пороге был Тони Айомми: симпатичный пацан, на год старше меня в Бичфилд Роуд, который приносил электрогитару в школу на Рождество, выводя учителей из себя ее шумом. Я не видел его пять лет, но я слышал о нем. Он стал своего рода легендой Астона после школы. Все дети знали, кто он. Если хотел быть с кем-то в группе, то это был Томи. К сожалению он, похоже, не испытывал такое же чувство ко мне.
«Пойдем, Билл», - сказал он парню, похожему на бездомного. – «Это трата времени. Пошли».
«Подожди минутку», - сказал Билл. – «Кто этот парень?»
«Я скажу тебе одну вещь: его не зовут Оззи Зиг. И он вообще не вокалист. Он Оззи Осборн, и он идиот. Давай, пошли отсюда».
«Подождите минуту», - перебил я. – «Откуда у вас этот адрес? Как вы узнали об Оззи Зиг?»
«Оззи Зиг ищет ангажементы», - сказал Билл, пожав плечами.
«Я сказал им убрать эту гребаную надпись месяц тому назад».
«Хорошо, тебе следует пойти и сказать им снова, поскольку она была там сегодня».
«Где?»
«В окне».
Я старался не выглядеть слишком довольным.
«Тони», - сказал Билл, - «Разве мы не можем дать этому парню шанс? Он выглядит нормальным».
«Дать ему шанс?», - Тони уже потерял терпение. – «Он был школьным клоуном. Я не буду в группе с таким придурком».
Я не мог ничего сказать и просто стоял, пялясь на свои ноги.
«Нищие не выбирают, Тони», - прошипел Билл. – «Вот почему мы тут, не так ли?»
Но Тони только фыркнул и пошел к фургону.
Билл покачал головой и пожал плечами, как если бы говорил, «Извини, приятель. Я больше ничего не могу сделать».
И казалось, что так оно и будет. Но затем что-то бросилось мне в глаза. Это была правая рука Тони. С ней было что-то не так.
«Что за хрень, Тони», - сказал я. – «Что случилось с твоими пальцами, чувак?»
Оказалось, что я был не единственным, у кого были тяжелые времена с работой после изгнания из школы в пятнадцать лет. Пока я отравлял себя обезжиривающей машиной и глох, тестируя автомобильные гудки, Тони работал подмастерьем у жестянщика. Позже он рассказывал мне, что его обучение, в основном,было связано с изучением, как пользоваться сварочным аппаратом.
Это чертовски опасная штука, сварочный аппарат. Самый большой риск был подвергнуться ультрафиолетовой радиации, которая могла буквально растопить кожу до того, как вы узнаете об этом, или выжжет дырки в твоих глазных яблоках. Тебя может убить электрическим током, или можно в конечном счете отравиться токсичным, антикоррозийным дерьмом, которым покрывают панели. Так или иначе, Тони работал сварщиком днем и играл в группе под названием The Rocking Chevrolets в клубе округа ночью, в ожидании своей большой удачи. Он был всегда талантливым, но постоянная отработка всей программы Чака Берри, БоДидли и Эдди Кочрэн, приблизила его к цели. В конечном счете агент заметил его и предложил профессиональное выступление в Германии. Поэтому Тони решил оставить работу на фабрике. Он думал, что достиг желаемого.
Но затем все пошло не так.
В последний рабочий день Тони в мастерской, парень, который должен был резать прессом метал и до этого делал сварку, не пришел на работу. Поэтому Тони должен был выполнять эту работу. Я до сих пор точно не знаю, что случилось – или Тони не знал, как правильно пользоваться машиной, или она сломалась, или что-то еще –но этот долбанный массивный металлический пресс в итоге отсек кончики среднего и безымянного пальцев на правой руке. Тони – левша, поэтому этими пальцами он зажимал струны на грифе гитары. Меня начинает бить дрожь, как только я даже сейчас думаю об этом. Я не могу представить, какая это была ужасная сцена, повсюду кровь, вой и суета, попытка найти на полу кончики его пальцев, а затем доктор в отделении скорой помощи сказал Тони, что он не сможет больше играть. Он перебывал у дюжины специалистов в следующие несколько месяцев, и они все говорили одно и тоже: «Сынок, твои дни в рок-н-ролле закончились, конец истории, найди себе другое занятие». Он думал, что все кончено. Это было бы похоже на выстрел в голову.
После несчастного случая Тони долго страдал от ужасной депрессии. Я даже не знаю, как он вставал с постели утром. Затем, однажды, его старый мастер принес ему пластинку Джанго Рейнхардта, бельгийского цыганского джазового гитариста, который играл все соло, используя только два пальца своей зажимающей руки, потому что обжог другие на пожаре.
Тогда Тони подумал, хорошо, если старый Джанго может делать это, так и я могу.
Сначала он попытался играть, как правша, но это не получилось. И он вернулся к левосторонней игре, пытаясь зажимать лады двумя пальцами, но так ему не понравилось. В итоге, он понял, что надо делать. Из расплавленной бутылки он сделал пару наперстков для поврежденных пальцев, отшлифовал их так, чтобы они стали приблизительно такого же размера, как кончики его пальцев, и затем наклеил кожаные подушечки на кончики, чтобы улучшить зажатие струн. Он немного ослабил струны, тогда ему не нужно было сильно прижимать их.
Затем он просто научился играть на гитаре с нуля, несмотря на то, что два пальца потеряли чувствительность. По сей день я понятия не имею, как он это делает. Куда бы он не ездил, он берет с собой сумку, полную самодельных наперстков и кожаных подушечек, и паяльник чтобы делать корректировку. Каждый раз, когда я вижу, как он играет, меня поражает, сколько трудностей ему пришлось преодолеть. За это я испытываю благоговение и уважение к Тони Айомми. Вот таким странным образом, я полагаю, несчастный случай помог ему, поскольку, когда он снова учился играть, он выработал уникальный стиль, который никто не мог повторить. А ведь пытались.
После несчастного случая Тони играл в группе под названием The Rest. Но она была ему не по душе. Он думал, что вся шумиха вокруг «Brumheat» была херней, и он хотел уйти. Когда же его пригласили на прослушивание в группу под названием Mythology, он поехал в Карлайл, его и след простыл. Он даже убедил вокалиста из The Rest поехать туда вместе с ним. Однако, когда ребята из Mythology услышали их вместе, они не сразу подписали контракт с ними. Через пару месяцев Mythology покинул ударник. И Тони позвал своего старого приятеля Билла Уорда из Астона, который был очень счастлив получить это место.
Я никогда не ходил на концерты Mythology, но мне рассказывали, что они вызывали бурю оваций, куда бы они не ездили: у них был грязный, низкий, тяжелый блюзовый звук, и они делали каверы песен таких групп, как Jimi Hendrix Experience и John Mayall and the Bluesbreakers – чьим новым гитаристом в это время был Эрик Клэптон, который только что покинул TheYardbirds, давая Джимми Пэйджу шанс.Это была классическая эра рок-н-ролла, и все шло хорошо для Mythology. Группа быстро приобрела массу поклонников в Камберлэнде, играя аншлаги повсюду при поддержке, например Гэри Уолкера из The Walker Brothers. Но затем начались проблемы с законом. Это случалось в те дни, если у тебя были длинные волосы, усы и облегающие кожаные штаны. Из того, что я слышал, первое время они решили использовать эмблему от бутылки Newcastle Brown Ale вместо наклейки транспортного налога на их гастрольном фургоне. Следующий фургон был более большегрузный, и это попалило их. Их дилер наркотиков – студент из Лидса, я думаю, что его арестовали. Копы составили список его клиентов, получили ордер на обыск и произвели облаву на квартиру Mythology на Комптон Хаус в Карлайл. Это была плохая новость.
Все четверо членов группы были обвинены в хранении марихуаны. Это может звучать как ерунда сейчас, но в те дни это было чертовски устрашающе. Не столько из-за наказания – они все признали себя виновными и были оштрафованы на пятнадцать фунтов каждый – сколько из-за позора. Никто не хотел покупать билет на группу, которая занималась наркотиками, поскольку их считали дурной компанией. Никому не нужны были проблемы с законом, особенно когда у них были лицензии, которые можно было аннулировать. К лету 1968 концертовMythology стало так мало,что они были все без гроша в кармане. Они едва могли позволить себе еду. У Тони и Билла был выбор: оставить музыку и получить надлежащую работу в Карлайле, как планировали сделать их товарищи по группе; или вернуться в Астон, где они могли жить у своих предков, пытаясь спасти свою карьеру. Они выбрали Астон, вот почему они оказались у меня на пороге.
Я не помню, что я сказал Тони на улице тем вечером, что изменило его отношение ко мне и дало мне шанс. Возможно помогло то, что у меня был усилитель. А может он просто понял, что прошло пять лет после школы, и мы оба значительно выросли с тех пор. Ну, пожалуй, я не слишком повзрослел, но на самом деле я знал, что не хочу снова возвращаться в тюрьму или на работу на фабрике. Я думаю, что Тони чувствовал тоже самое после наркотиков и несчастного случая в мастерской. И хотя его предки добились достойной жизни – они владели маленьким магазином на углу Пак Лэйн – он вернулся на Бичфилд Роуд без надежды на будущее, также как и я.
Без музыки мы оба были в жопе.
Билл также помог успокоить Тони. Билл – самый приятный парень, которого я когда-либо знал. Феноменальный барабанщик – как я скоро узнал – но также простой и надежный парень. Об этом говорила его манера одеваться: он был анти-Гизер, когда это вошло в моду. Если бы не знал его лучше, то можно было подумать, что он живет в картонной коробке на обочине дороги М6. За все время, что я знал его, он также никогда не менялся. Годы спустя я впервые летел на Конкорде с Биллом. Он опаздывал, а я сидел на борту и думал:, «Где он, черт возьми?» В конце концов, он вошел в салон, одетый в старое мужское пальто, неся две сумки Теско с банками сидра. Я смерил его взглядом и сказал: «Бил, ты же знаешь, что на Конкорде дают выпивку, не так ли? Не нужно приносить свой сидр». Он ответил: «О, я не хочу доставлять им никакого беспокойства».
Вот таким был Билл Уорд.
Когда Тони немного отошел, мы провели остаток ночи в фургоне, куря и рассказывая истории о тюрьме, Карлайле, наркотиках, отрезанных пальцах, мистере Джонсе из школы, о том как убить корову из пневматического ружья и блюзовых пластинках, которые мы слушали за последнее время. Затем мы начали планировать наши дальнейшие действия.
«До того как мы сделаем что-то, нам нужно название и бас-гитарист», - сказал Тони.
«Я не знаю ни одного бас-гитариста», - сказал я. – «Но я знаю парня по имени Гизер, который играет на ритм-гитаре».
Тони и Билл посмотрели на меня. Затем друг на друга. «Гизер Батлер?» - сказали они в унисон.
«Да».
«Этот парень сумасшедший», - сказал Билл. – «Последний раз я видел его, когда он сходил с ума в ночном городе».
«Это от того, что Гизер уже рок-звезда в своем воображении», - сказал я. – «Что на самом деле хорошо. И он не ест мяса, т. е. это сохраняет наши деньги в дороге. И он квалифицированный бухгалтер».
«Оззи прав». – кивнул Тони. – «Гизер хороший парень».
«Я поеду к нему домой завтра и спрошу его, хочет ли он славы», - сказал я. - «Ему нужно время научиться играть на басу, но как трудно это может быть? Там четыре гребаные струны».
«А какие есть идеи о названии?» - спросил Тони.
Мы посмотрели друг на друга.
«Нам надо пару днем подумать над этим», - сказал я. – «Я не знаю о вас двоих, но у меня есть особое место, куда я хожу поразмыслить о важных вещах. Оно никогда еще меня не подводило».
Через сорок восемь часов я выпалил: «Я сделал это!»
«Должно быть, это была достойная телка, которой ты вставил этой ночью», - сказал Гизер. – «Твой уже прыщ позеленел?»
Тони и Билл хихикали над своими тарелки с яйцом и картошкой. Мы сидели в забегаловке в Астоне. До сих пор все были в хорошем настроении.
«Очень смешно, Гизер», - сказал я, размахивая перед ним вилкой. – «Я имел ввиду название нашей группы».
Хихиканье утихло.
«Продолжай», - сказал Тони.
«Хорошо, я был в сортире прошлой ночью и…»
«Это твое особое место?» - брызнул слюной Билл, капли перемешанного яйца и соуса вылетели из его рта.
«Где, черт, ты думал это было, Билл?», - сказал я. – «В висячих садах Вавилона? Да, в сортире, и у меня есть право, данное Ричардом III на самом интересном месте спустить воду».
Гизер застонал.
«И я смотрю прямо на полку передо собой. Моя мама поставила банку с присыпкой талька туда, понятно? Она ей нравится. Когда идешь в туалет после того, как она мылась в ванной, он выглядит как гребаный грот Санта. В любом случае это та дешевая марка талька, с черными и белыми горошинами по бокам…»
«PolkaTulk» - сказал Тони.
«Точно», - сказал я. «PolkaTulk!» - я посмотрел вокруг стола, ухмыляясь. – «Чертовски гениально, да?»
«Мне не нравится», - сказал Билл с набитым ртом. – «Какое отношение дурно пахнущие подмышки твоей мамы имеют к нашей группе?»
«The Polka Tulk Blues Band»? – сказал я. – «Вот наше название!»
За столом стало так тихо, что можно было слышать, как у нас урчало в животе после четырех кружек выпитого чая.
«У кого-нибудь есть лучшая идея?» - спросил Тони.
Молчание.
«Тогда вопрос решен», - сказал он. – «Мы The Polka Tulk Blues Band – в честь дурно пахнущих подмышек Оззиной мамаши».
«Эй!» - сказал я. – «Хватит об этом! Я не хочу больше ни слова против дурно пахнущих подмышек моей мамаши».
Билл захохотал, и большая капля перемешанного яйца с соусом вылетела у него изо рта.
«Вы просто два животных», - сказал Гизер.
Название не было единственным решением, которое мы должны были принять. Также был поставлен на голосование вопрос о необходимости увеличения числа членов группы. В конце концов мы согласились, что песни, которые мы будем играть – грязный, тяжелый, блюз южан –лучше звучит с использованием большего количества инструментов, поэтому в идеале мы могли использовать саксофониста и гитариста, играющего бутылочным горлышком, что добавляло полноты звука. Тони знал саксофониста по-имени Алан Кларк и моего приятеля по школе Джимми Филипса, который мог играть бутылочным горлышком.
Буду честным с вами, мы хотели скопировать состав группы Fleetwood Mac, чей второй альбом – Mr.Wonderful – только что вышел и потряс нас всех. Тони перенял манеру игры гитариста Fleetwood Mac, Питера Грина. Как и Клэптон до него, Грин играл с John Mayall & the Bluesbreakers, но сейчас он был профессиональным рок богом в своем деле. Вот так гитаристы достигали большого успеха: они присоединялись к раскрученной группе, а затем они уходили, чтобы создать свои собственные проекты. К счастью для нас Тони был выброшен с рынка просто из-за его травмы, когда он был уже близок к успеху.
Их потеря была нашим приобретением.
В те выходные мы собрались на нашу первую репетицию в Six Ways, расположенном в центре одного из самых старых и мерзких районах Астона. Была только одна проблема: мы с трудом могли слышать усилитель из-за шума туннеля трассы A34. Еще больше шума было от машин и грузовиков, которые двигались по огромной кольцевой бетонной развязке, только что построенной над этим чертовым туннелем. В те дни в Астине заливали так много бетона, что на эти деньги с таким же успехом можно было купить меховые шапки и начать обращаться друг к другу товарищ. Я имею в виду, что само по себе место было достаточно серым и без добавления этого цвета повсюду.
Чтобы немного поднять настроение я вышел однажды вечером с тюбиком аэрозоли – у меня было несколько банок пива – и сделал несколько «надписей». Одной из написанных на стене около развязки фраз была «IronVoid». Хрен знает, что мне пришло в голову.
Репетиции шли хорошо, если принять во внимание, что я никогда до этого не пел с настоящей группой. В основном, парни импровизировали, и Тони кивал мне, когда мне следовало петь.Что касается слов, то я пел какую угодно чушь, которая в тот момент приходила мне в голове.
У Гизера также были сложности. В то время у него не было достаточно денег для покупки бас-гитары, поэтому он выжимал все соки из своего телекастера – нельзя поставить бас-струны на обычную гитару, поскольку они испортят гриф. Я думаю, что в начале Тони сомневался относительно Гизера, но я убедил его, что он превосходный бас-гитарист – просто от природы. И он больше кого-либо в группе походил на рок-звезду.
Наш первый концерт состоялся в Карлайле благодаря старому контракту Тони с Mythology. Это означало, что мы проехали две сотни миль по М6 в старом ржавом фургоне Тони, который плохо заводился и постоянно глох на дороге, где, к тому же, еще не закончили укладку асфальта. Подвеска микроавтобуса умерла вместе с динозаврами, поэтому всякий раз, когда мы поворачивали, нужно был наклоняться в противоположном направлении, чтобы обезопасить колесную арку от соскабливания шины. Мы скоро приноровились делать это. Наклоняться в противоположное повороту направление почти невозможно, был ужасный запах паленой резины, просачивающийся в кабину, искры разлетались повсюду, и можно было слышать шум трения, постепенно колесо протерло большую дыру в кузове. «Хорошо, когда умеешь пользоваться сварочным аппаратом», - сказал я Тони. Другой проблемой были дворники лобового стекла: они не работали. Ну, они немного поработали, но шел такой сильный дождь, что,когда мы добрались до Стэффорда, мотор и заглох. Поэтому Тони должен был под проливным дождем съехать с дороги на обочину, в то время как мы с Биллом высунули в окно кусок струны, привязали ее к дворнику, затем натянули ее через другое окно. Так мы могли протирать стекло вручную, я дергал за один конец, Билл за другой. И так всю дорогу до гребаного Карлайла.
Но восьмичасовая езда стоила того.
Когда мы,наконец приехали в Карлайл, я просто не мог насмотреться на флаер нашего первого официального выступления. Он гласил:
С.Е.SPROMOTIONS с гордостью представляют…
’68 Танцы для подростков и двадцатилетних.
County Hall Ballroom, Carlisle
Суббота, август, 24-го, с 19.30 до 23.30 –
Новая восхитительная группа из Бирмингэма, POLKA
ГруппаTULKBLUESBAND ( с экс-членом MYTHOLOGY)
Плюс
CREEQUE
Танцы нон-стоп (Вход 5 /-)
Вот оно, сказал я себе.
И вот наконец это случилось.
Концерт был удивительный, кроме почти обосраных штанов из-за боязни сцены. Это стало позже началом неприятностей. Мы собирали наши вещи – ассистенты были роскошью, мы не могли их себе позволить– и какой-то парень с яркими красными волосами и гнойной сыпью на лице подошел ко мне. Он держал кружку пива, а его цыпочка стояла возле него. «Эй, ты», - начал он. – «Тебе нравится моя подруга?»
«Повтори снова», - сказал я.
«Ты услышал меня. Тебе нравится моя подруга? Ты смотрел на нее. Думаешь, как дать ей, не так ли?»
«Ты, должно быть, с кем-то меня спутал». – сказал я. – «Я ни на что не смотрел».
«Ты смотрел на нее. Я видел. Своими собственными чертовыми глазами. Может быть, тебе хотелось подкатить к ней, не так ли?»
В тот момент парень был так близко ко мне, что я мог вдыхать запах его потной футболки. Он был огромным, и его голова была похожа на наковальню. Он был даже крупнее, чем мой старый приятель, хулиган с Бичфилд Роуд. Отступать было некуда. Я точно знал, что произойдет дальше. Я бы сказал: «Если честно, приятель, мне не нравится твоя подруга», и он бы сказал: «Ты назвал ее уродиной, не так ли, ты брюнетный мудак?» - затем он оторвал бы мне голову. Или я бы сказал: «Смешно, тебе следует сказать, что поскольку я думал, как много я бы хотел дать твоей подруге при ближайшем рассмотрении», а он бы ответил, «Да, я так и думал, ты низкопробный мудак», затем оторвал бы мне голову.
В любом случае я влип.
Затем мне пришла идея: может, если я привлеку кого-то еще, это снимет напряжение.
«Эй, Билл», - закричал я в другой конец сцены. «Подойди сюда на минутку, ладно?»
Билл присел рядом, руки в карманах, насвистывая. «Что тебе, Оззи?»
«Ты хочешь трахнуть его подругу?» - сказал я.
«Что?»
«Его цыпочку. Ты думал, что она шлюха, или дал бы ей уйти».
«Оззи, ты сумасшедший?»
Это было, когда парень дошел до пятого уровня психоза. Он взревел, бросил на землю пинту – пиво и стекло разлетелось повсюду – после этого он рванулся ко мне, но я отскочил. Ух, подумал я. Могут быть неприятности. Затем он попытался ударить Билла, у которого был такой вид, словно его привязали к железнодорожному полотну, а Flying Scotsman несется на него. В это мгновение я был уверен, что один из нас или мы оба проведем следующий месяц в больнице, но я не учел, что может сделать Тони. Он увидел, что происходит, подбежал к рыжему гиганту, толкнул его и сказал ему убираться на хрен отсюда. Сейчас Тони был меньше, чем рыжий, намного меньше, но он был потрясающим бойцом. Рыжий, конечно, этого не знал, и он вцепился Тони в горло. Они поборолись недолго, рыжий нанес несколько ударов, но Тони треснул ему по лицу со всей силы и продолжал бить – бам-бам-бам-бам-бам-бам! – пока парень не упал, как Титаник.
Падееееенниие!
Я смотрел, широко открыв рот, как Тони наносил удары кулаком, вытер кровь с лица, затем спокойно продолжил собирать свое оборудование. Никто не произнес ни слова.
Позже, когда мы были уже в фургоне по дороге к нашего следующему концерту в Вокинтоне, я поблагодарил его, что сохранил наши задницы. Он только отмахнулся от меня, попросив больше не вспоминать об этом.
Билл, с другой стороны, не разговаривал со мной неделю.
Не могу сказать, что я его осуждаю.
* * *
Когда мы вернулись в Астон, Тони сказал, что он не был доволен Аланом и Джимми. Джимми слишком много лажал на репетициях, он также сказал, что нам не нужен саксофонист, если у нас нет полной духовой секции. Но никто из нас не хотел полной духовой секции – нам бы тогда понадобился двухэтажный гастрольный автобус, для начала, и мы ничего бы не заработали после дележа полученного с дюжиной тромбонистов и трубачей.
Так что: Алан и Джимми ушли и The Polka Tulk Blues Band стала квартетом. Но Тони все еще не был доволен. «Это название», - сказал он на репетиции во время перерыва. «Это дерьмо».
«Что с ним не так?» - запротестовал я.
«Каждый раз,когда я слышу его то все, что я могу представить, так это тебя со спущенными брюками в сортире».
«Хорошо, ты очень много думаешь об этом», - разбушевался я.
«На самом деле», - объявил Билл, - «Я думал об этом и у меня есть идея».
«Продолжай», - сказал Тони.
«Ты должен представить, что это написано на большой плакате, на билл-борде или чем-то еще».
«Я представляю это», - сказал Тони.
Билли глубоко вдохнул. Затем он сказал, - «Earth».
Тони и Гизер посмотрели друг на друга и пожали плечами. Я проигнорировал их и претворился обеспокоенным.
«С тобой все в порядке, Билл?», - спросил я, прищурившись.
«Я в порядке. Что ты имеешь ввиду?»
«Ты уверен?»
«Конечно, я охрененно уверен».
«Это просто… Я думал, я слышал, как ты блювал тут».
Что?
«ЭЭЭЭРРРРРРФФФФФФ!»
«Иди в жопу, Оззи!»
«ЭЭЭЭРРРРРРФФФФФФ!»
«Просто дайте мне объяснить, хорошо? Это просто, мощно, без дерьма, просто пять букв – E-A-R-T-H».
«Билл, честно парень, думаю, тебе нужно показаться врачу. Я слышал, как ты только что блювал снова».
«ЭЭЭЭРРРРРР!»
«Оззи, заткнись», - произнес Тони. «Это лучше чем Polka, долбанный Tulk».
«Я согласен», - сказал Гизер.
Это был конец.
Официально, у нас не было лидера в группе. Неофициально, мы все знали, что им был Тони. Он был самым старшим, самым высоким, самым лучшим бойцом, самым симпатичным, самый опытным и, очевидно,самым талантливым. Он даже начал выглядеть соответственно. Он купил черную замшевую ковбойскую куртку с кисточками на рукавах, которая так нравилась девкам. Мы все знали, что Тони принадлежит к тем, кому нравятся Клэптон и Хендрикс. Если сравнивать его с ними, то он был не хуже любого из них. Он был нашим билетом к успеху.
Может вот почему я чувствовал себя таким запуганным даже после того, как мы стали друзьями. Или, может, это было просто потому, что он такой скрытный и замкнутый человек. Никогда точно не знаешь, что происходит в голове Тони Айомми.. Он полная моя противоположность. Другими словами: никто никогда не сомневается в том, что происходит в куче старого желе внутри моего толстого черепа.
Я не чувствовал себя хуже Гизера, даже хотя он ходил в нормальную школу и реально много знал. Что касается Билла, он был козлом отпущения. Мы всегда подшучивали над ним. Он напивался и вырубался, а мы оставляли его на скамейке где-то в парке, накрытого газетой, и мы думали, что это была самая смешная штука, которая когда-то случалась в мире. Он был прекрасным парнем, просто казалось, что он сам просит об этом.
А я? Я все еще был клоуном. Сумасшедший. Крикун, который делал все на спор. Меня всегда заставляли делать то, что никто не хотел делать – например, как спросить дорогу, когда мы куда-то ехали и пытались проехать к нужному месту. Однажды мы были в Борнмуте, и дорогу переходил парень с ковром под мышкой. Все кричат, - «Давай, Оззи, спроси его, спроси его». Итак, я открываю окно фургона и говорю, - «О! Мистер! Не могли бы вы сказать нам, как проехать на М1?». Он поворачивается и говорит, - «Нет, отвали, мудак». В другой раз мы в Лондоне, и я кричу парню, - «Прости, шеф, не знаешь ли ты дорогу к Марки» Он говорит, - ««Начальник? Главный? Я похож на гребаного индеийца?»
Чертовски бесценный, чувак. Мы много смеялись. Что нас никогда не покидало, так это чувство юмора. Именно это заставляло нас так хорошо вместе работать – во всяком случае на первых порах. Если у вас нет чувства юмора, когда вы в группе, то вы завершаете свою карьеру так, как долбонутые Emerson, Lake and Palmer, записывающие восемь долгоиграющих дисков, так что у вас у всех может быть ваше собственное дурацкое трехчасовое соло.
А кто хочет слушать эту чушь?
Если бы не родители Тони, я не уверен, что мы не умерли бы от голода во второй половине 1968 года. Мы были так сильно на мели, что ночью воровали овощи в садах, чтобы просто что-нибудь поесть. Один раз мы с Биллом нашли десять пенсов, и это было так приятно, словно мы выиграли в лотерею. Мы не могли решить, что купить на них: четыре пачки чипсов или десять сигарет и коробку спичек.
В конце концов мы пошли за сигаретами.
Только мама и папа Тони поддерживали нас. Они давали нам сэндвичи из магазина, банки фасоли, пакет Player № 6, даже деньги на бензин. И не то, чтобы они были богатыми: у них был угловой магазин в Астоне, конечно не Harrodsof Knightbridge. Я любил маму Тони, Сильвию – она была прекрасной дамой. Старик Тони тоже был шикарен. Он был одним из тех парней, которые покупали старые машины и чинили их. Вот почему у нас всегда был фургон для поездок.
А мы в нем нуждались, потому что мы никогда не отклоняли предложения – никогда – даже когда за вычетом затрат платой за двухчасовой сет была небольшая сумма денег, разделенная на четверых. Мы принимали все предложения, которые могли получить. Даже Гизер к тому времени бросил свою дневную работу, и Earth была единственным источником, который давал нам уверенность, что мы никогда не вернемся на фабрики. Мы должны были этого добиться – у нас не было выбора.
Мы были невероятно целеустремленными. Самой безумной штукой, что мы делали – и это была идея Тони, я думаю – было узнать, когда известная группа приезжает в город, погрузить все наши вещи в фургон, и затем только ждать возле места выступления удачи, они, возможно, не появятся. О шансах не стоило думать, но, если бы это когда-либо произошло, мы рассчитывали получить шанс выступить перед несколькими тысячами… даже если бы они были в бешенстве и бросались бутылками потому что мы не были группой, ради которой они бы отдали зарплату за пару дней.
И знаете что? Это сработало.
Однажды.
Популярной группой был Jethro Tull. Я не помню где они играли – это мог быть Бирмингэм, или, к примеру, Стаффорд – но они не приехали. А мы были там, в синем фургоне, готовые к выступлению.
Тони пошел во внутрь поговорить с менеджером по рекламе.
«Группа еще не приехала?» - спросил он, через десять минут после предполагаемого начала.
«Не начинают, черт возьми, солнце», - прозвучал разгневанный ответ. Очевидно у менеджера была плохая ночь. «Их нет здесь, я не знаю почему, я не знаю как, но их здесь нет, и, да, мы звонили в гостиницу. Пять раз. Приезжайте завтра, и мы вернем вам деньги».
«Мне не нужно возвращать деньги», - сказал Тони. «Я просто хотел дать вам знать, что я и моя группа приехали на место концерта – случайно, кто знает? – и если ваш главный участник не выступает, вы можем заменить его».
«Заменить?»
«Да».
«На JethroTull?»
«Да».
«Как называется твоя группа, сынок?»
«Earth».
«Эф?»
«Earth».
«Earth».
«Эф?»
«Как планета».
«О, хорошо, Хххх. Я думаю, я, возможно, слышал о вас. Сумасшедший певец. Блюзкаверы. Правильно?»
«Да. И несколько собственных».
«Где ваше оборудование?»
«В машине. На улице».
«Ты бой-скаут или что-то в этом роде?»
«Да?»
«Я вижу, что вы очень хорошо подготовились».
«О, е… да».
«Хорошо, вы выйдете через пятнадцать минут. Я заплачу вам десять фунтов. И будьте осторожны с бутылками, толпа встревожена».
Как только сделка была завершена, Тони выбежал из здания, широко улыбаясь, держа два пальца вверх. «Мы через пятнадцать минут!» - закричал он. 'Пятнадцать минут!'
Удар адреналина был невероятным. Он был таким сильным, что я почти забыл о боязни сцены.И концерт был настоящим триумфом. Толпа роптала первые несколько минут, и я должен был увернуться от пары брошенных камней, но закончили мы, покорив их.
Самым лучшим в этом было то,что Йен Андерсон –ведущий вокалист Tull, который славился тем, что играл на флейте с этим головокружительным взглядом на лице, стоя на одной ноге, придворный шут, - наконец, появился, когда мы сыграли половину сета. Автобус группы сломался на М6 или где-то еще, и у них не было возможности связаться с местом проведения концерта, чтобы предупредить. Я думаю, что Андерсон добрался туда автостопом,чтобы извиниться. Итак, я пел в микрофон, и когда я посмотрел вверх, то увидел Андерсона, который стоял в конце зала, кивая головой. Похоже было, что ему действительно нравилась музыка. Это было потрясающе.
Мы ушли со сцены под гул толпы. Менеджер концерта был просто счастлив. Даже казалось, что Андерсон был благодарен. И после этого, все торговцы билетами знали наше название, даже если они не могли его произнести.
Все закрутилось. Концертов становилось больше, наша игра становилась более жесткой, и местные менеджеры начали кружить вокруг нас. Один парень особенно заинтересовался нами: его звали Джим Симпсон, и он был трубачом в хорошо известной Бирмингемской группе под названием Locomotive. Джим оставил музыку и создал компанию, управляющую инвестиционным обществом, под названием Big Bear, что было прозвищем Джона Пила, поскольку он был приземистым, волосатым, краснолицым парнем, который неторопливо ходил по Бирмингему, как большой прирученный гризли. Он также открыл клуб над пабом The Crown на Стэйшн Стрит, назвав его Henry's Blues House. Это было одним из наших любимых мест для тусовки. Я помню, как на одном из первых выступлений, возможно незадолго до их поездки в Скандинавию, Роберт Плант и Джон Бонэм импровизировали. Чувак, меня пробрало до мурашек.
Затем, в конце 1968 года, Джим пригласил нас играть в клубе вместе с Ten Years After, которые были большой знаменитостью в то время. Элвин Ли, гитарист и вокалист группы, позже стал нашим хорошим другом. Это был замечательный вечер – поворотная точка для Earth, так как был концерт Jethro Tull. Несколькими днями позже, после выпитого пива, Джим сказал мне и Биллу, что он подумывает заняться нашим менеджментом. Big Bear уже опекал и две местные группы: Bakerloo Blues Line и Tea and Symphony. Это был важный момент. То, что Джим с нами, означало, что у нас будет намного больше работы больше реальных возможностей зарабатывать на жизнь музыкой, а не надеяться на подачки родителей Тони. Мы могли поехать в Лондон и играть в Marquee Club. Мы могли гастролировать по Европе.
Нам были открыты все дороги.
На следующий день, мы с Биллом не могли дождаться, чтобы рассказать Тони. Мы сняли репетиционную комнату в Six Ways, и как только Тони вошел, я сказал, - «Ты никогда не думал…»
Но когда я рассказал ему о возможной сделке, он только сказал, - «О», - и посмотрел в пол. Он казался расстроенным и рассеянным.
«Ты в порядке, Тони?» - спросил я.
«У меня есть новости», - сказал он тихо.
Мое сердце йокнуло. Я побледнел. Я подумал, что его мама или папа должно быть умерли. Во всяком случае, что-то ужасное, что не давало ему радоваться, что у нас наконец-то был менеджер. «В чем дело?»
«Йен Андерсон связался со мной», - сказал он, все еще смотря в пол. «Гитарист группы только что ушел от них. Он предложил мне заменить его, и я согласился. Я сожалею, парни. Я не могу отказаться. Десятого декабря мы играем с The Rolling Stones в Уембли».
Наступила гробовая тишина
Все кончено. Мы были так близки, а теперь мы были на расстоянии в миллион световых лет.
«Тони», - наконец выдавил я из себя, но слова застревали у меня в горле. «Это чертовски замечательно, чувак. Это то, чего ты всегда хотел».
«Поздравляю, Тони», - сказал Гизер, кладя свою гитару и подходя, чтобы хлопнуть его по спине.
«Да», - сказал Билл. «Никто этого так не заслуживает, как ты. Я надеюсь, что они понимают, как им повезло с тобой».
«Спасибо, парни», - сказал Тони, пытаясь говорить бодрым голосом. «У вас все будет великолепно со мной или без меня. Увидите».
Я могу сказать, положа руку на сердце, что мы не врали Тони, когда это говорили. Мы были вместе последние несколько месяцев, и все мы трое искренне радовались за него.
Даже если это была самая плохая новость, которую мы когда-либо слышали.



1.3. Ведьма и нацист
Мы были в полной растерянности..
Был только один Тони Айомми, и мы знали это.
Мы хорошо сработались с Тони. Возможно причиной было то, что мы вчетвером жили и выросли недалеко друг от друга. Или может быть потому, что все мы были на мели и в отчаянии и точно знали, какая у нас будет жизнь без рок-н-ролла. Так или иначе, мы понимали друг друга. Это было очевидно для каждого, кто видел нас на сцене.
Помню, что придя домой с репетиции, на которой Тони сообщил эту новость, я лежал на кровати на Лоудж Роуд 14, закрыв лицо руками. Мой отец вошел в комнату и сел рядом со мной. «Иди и выпей со своими друзьями, сын», - сказал он, вкладываю десятишиллинговую монету мне в руку. Я должно быть показался ему чертовски расстроенным, раз он так поступил, учитывая то, что на кухонном столе лежали неоплаченные счета, над которыми рыдала мама. «Тони не единственный гитарист в мире», - сказал он. «Будут и другие гитаристы».
Он был хорошим парнем, мой старик. Но на этот раз он ошибся. Других гитаристов не было.
Не было таких, как Тони.
Итак, я пошел в паб с Биллом, и мы изрядно нализались. Билл, как обычно, пил сидр: это такая фермерская штука, которая очень неприятная на вкус. Для того, чтобы снять напряжение, он всегда смешивал его с соком черной смородины. В те дни сидр продавали по два шиллинга за пинту, и это было единственной причиной, почему его все пили. Но Билл продолжал его пить даже через несколько лет, когда уже мог позволить себе шампанское. Ему действительно нравился сидр. Когда этой штуки выпьешь несколько пинт, то сильно не опьянеешь, просто у тебя потом будет тяжелая голова.
Тони был главной темой разговора в тот вечер, и я могу честно сказать, что мы не завидовали тому, что он нашел что-то лучшее. Мы просто были убиты горем. Хотя нам обоим нравился Jethro Tull, но мы думали, что The Earth должен быть лучше – в сто раз лучше. До своего ухода Тони пришел с собственными мощными рифами. Они были тяжелее чем все, что я слышал где-либо до этого, и Гизер сразу же начал писать отпадную лирику для них. Что же касается нас с Биллом, то наше мастерство улучшалось от концерта к концерту. И в отличие от множества одноразовых Top-Forty групп того времени мы не были фальшивыми. Нас не собирал какой-то кадр в костюме и галстуке где-то в прокуренном офисе в Лондоне. У нас не было славы, крутого имени, мы не были сезонными музыкантами, которые менялись в каждом туре.
Мы были настоящими.
Тони ушел в декабре 1968 года.
Та зима было такой холодной, что я вспомнил то время, когда я работал водопроводчиком. Когда я наклонялся над люком, то моя задница замерзала. Без Тони мы с парнями целыми днями сидели по своим домам, ныли и пили чай. Все наши выступления были отменены, и мы давно отказались от своей дневной работы, ни у кого из нас не было денег, и даже не было возможности сходить в паб.
Однако никто не хотел и думать о том, чтобы найти «реальную» работу.
«В 1968 году Джон Осборн был подающей надежды звездой рок-н-ролла», говорил я неестественным голосом диктора за кадром, бродя по дому. «В 1969 году он был подающим надежды мусорщиком».
Единственное, чего мы ждали с нетерпением, так это увидеть Тони по телику. ББС собиралось транслировать его выступление с The Rolling Stones в Лондоне. Оно должно было называться «Рок-н-ролльный цирк The Rolling Stones». Ничего подобного раньше не было: фактически The Stones выступали со своей собственной программой и с несколькими приятелями рок-звездами в Intertel Studios в Wembley, где выступление должно было проходить под большим куполом на арене цирка. Jethro Tull должен был открывать концерт. Мик Джэггер даже уболтал Джона Лэннона сделать версию песни «Yer Blues» с одноразовой группой The Dirty Mac, в которую входили Эрик Клэптон (гитара), Мич Мичелл (ударник) и Кейт Ричардс (бас-гитара). Я даже не знал, что Ричардс умел играть на бас-гитаре. Пресса просто сошла с ума от этого, поскольку это было первое выступление Лэннона после его последнего концерта с The Beatles в 1966 году. (Кто-то рассказывал мне позже, что один из тех шикарных ББС продюсеров спросил у Лэннона, какой усилитель ему нужен, и он просто ответил, - «Тот, который работает». Бесценный чувак. Хотел бы я познакомиться с этим парнем.)
Однако ББС так и не транслировали этот концерт. The Rolling Stones были против этого. Я слышал, что Джэггер не слишком был доволен тем, как The Stones звучали во время выступления. Только через 28 лет видеозапись была наконец-то показана на Нью-Йоркском кинофестивале. Если ты когла-нибудь увидишь этот концерт, то Тони был в белой шляпе и с большими усами. Он отлично играл «Песню для Джеффри», хотя похоже на то, что они с Йеном Андерсоном не очень симпатизировали друг другу.
Возможно, что именно поэтому он решил уйти через четыре дня.
* * *
«Что ты имеешь ввиду, говоря, что ты уходишь?» - спросил Гизер на экстренной встрече в пабе за несколько дней до Рождества.
«Это не мое» - ответил Тони и пожал плечами.
Выпивка была за его счет.
«Как может JethroTull быть не твоим?» - воскликнул Гизер. «Ты играл с самим Джоном Ленноном, чувак!»
«Я хочу свою собственную группу. Я не хочу быть в чьей-то группе».
«Так, значит, Йен Андерсон мудак?» - спросил я, подходя к сути вопроса.
«Нет, с ним все в порядке», - ответил Тони. «Он просто не был… Нам не было весело вместе. Не то, что нам с вами».
Билл уже после третьей пинты сидра выглядел так, словно он собирался заплакать.
«Итак, мы снова вместе?» - спросил Гизер, пытаясь под улыбкой скрыть свое беспокойство.
«Если вывозьмете меня.»
«ОК. Но может нам сейчас придумать другое название?» - сказал я.
«Давайте забудем о названии», - ответил Тони. «Нам просто нужно всем серьезно ко всему отнестись. Мы больше не можем ходить вокруг да около. Чувак, я видел, как парни типа Jethro Tull работают. И они действительно работают: четыре дня репетиций ради одного выступления. Мы тоже должны начать так вкалывать. И нам нужно начать писать свои собственные песни и играть их, даже если нас освистают. Профи скоро узнают их. Это единственный путь сделать себе имя. И нам нужно думать об альбоме. Давайте утром пойдем и поговорим с Джими Симпсоном».
Все согласились.
Никто из нас не мог поверить в нашу удачу, если говорить честно. Был ли Тони сумасшедшим? Никто в здравом уме не отказался бы от выступлений, от которых отказался он. Даже Роберт Плант в конечном итоге ушел к Джимми Пейджу в The New Yardbirds, оставив Hobbsbollocks. И я не могу сказать вам, как поступил бы я, будучи на месте Тони. Настолько я был бы убит горем, когда Earth распалась, если бы я ушел в популярную группу с национальным признанием, имеющую контракт на выпуск альбомов, это могло бы быть «О, э, смотрите, да!» Суть же была в том, что ты должен был снять шляпу перед Тони Айомми. Он знал, чего он хотел, и был твердо убежден в том, что сможет этого добиться и без Йена Андерсона.
Все, что нам нужно было делать, так это проверить правильность его решения.
«ОК, парни», - сказал Тони, выпив свою пинту и стукнув кружкой по столу. «Пошли работать».
Первым делом в качестве нашего менеджера Джим Симпсон отправил нас в «европейский тур». Это означало, что нужно было погрузить наше оборудование в фургон Тони, который был переделан из пассажирского в грузовой,заехать на нем на паром в Харидже, переплыть через Северное море в Хук в Голландии в надежде, что двигатель снова заработает, когда придет время ехать. Температура в Дании была минус двадцать. Из Хука в Голландии мы должны были ехать в Копенгаген, где был запланирован наш первый концерт.
Я помню, что в эту поездку я взял весь свой гардероб. Он состоял из рубашки, которую я взял прямо с проволочной вешалкой, и пары трусов в рюкзаке. Все остальное было на мне: джинсы, секондхэндовское пальто AirForce, тенниска Henry’s Blues House, ботинки на шнурках.
В первый же день фургон сломался. Было так холодно, что кабель акселератора замерз, и когда Тони тронулся, он переломился пополам. И мы оказались непонятно где на полдороге в Копенгаген. Снаружи была метель, но Тони сказал, что я, как представитель общественности, должен пойти и найти помощь. Итак, я шагнул в снежное поле. Снегом обдувало мое лицо, две сосульки свисали у меня с носа. Наконец где-то далеко я увидел огни фермы. Затем я упал в траншею. Когда я, наконец, выбрался оттуда я пробирался по снегу, пока не добрался до какого-то дома и громко постучал в дверь.
«Halløj?», - сказал большой краснолицый парень эскимос, который открыл дверь.
«О, спасибо, черт возьми», - сказал я, запыхавшись и смеясь. «Наш фургон сломался. Можете вы его отбуксировать?»
«Halløj?»
Я не знал ничего по-датски, поэтому я показал в сторону дороги и сказал, - «Фургон. Элькапутски. Йа?»
Парень просто смотрел на меня и начал вытаскивать воск из уха. Затем он сказал, - «Бобби Чарлтон, йа?»
«Да?»
«Бобби Чарлтон, betydningsfuldskuespiller, да?»
«Сорри парень, ты говоришь по-английски?»
«Detforstårjegikke», - сказал он, пожимая плечами.
«Да?»
Мы стояли и секунду смотрели друг на друга.
Затем он сказал, - «Undskyld, farvel», - и захлопнул дверь перед моим носом. Я изо всех сил пнул дверь и пошел обратно, пробираясь по пояс в снегу. Я так замерз, что у меня посинели руки. Когда я добрался до дороги, я увидел подъезжающую машину и почти бросился на нее. Это оказалась датская полиция, слава Богу – дружелюбная,. Они дали мне хлебнуть из фляги, которая лежала в бардачке. Я не знаю, что было в этой штуке, но она согрела меня достаточно быстро. Затем они организовали эвакуатор, чтобы отвести нас в гараж в ближайшую деревню.
Хорошие парни, эти датские копы.
Когда они прощались с нами, то попросили передать привет Бобби Чарлтону.
«Мы передадим ему ваш «привет», - пообещал Гизер.
На второй день фургон снова сломался.
На этот раз это случилось из-за бензиномера. Бак был пуст, но мы не знали этого. Итак, я снова отправился за помощью. Но на этот раз у меня была идея получше. Мы сломались возле маленькой белой церкви, и снаружи, как я догадался, была машина викария. Я подумал, что он согласится быть хорошим самаритянином. Поэтому я отсоединил шланг от двигателя фургона и использовал его для прокачки топлива из бака викария в наш бак. Все прошло блестяще, если не считать того, что я наглотался бензина, когда он потек из шланга. Я отрыгивал этот бензин до конца дня, каждый раз кривясь и выплевывая эту гадость в окно.
«Эргх», - говорил я. «Как это противно».
В перерывах между концертами мы начали импровизировать мелодии песен. Именно Тони первым предложил, чтобы мы сочинили какую-нибудь мелодию, которая бы звучала зловеще. Перед общественным центром, где мы репетировали в Six Ways, был кинотеатр The Orient, и всякий раз, как там показывали фильм ужасов, очередь заполняла всю улицу и поворачивала за угол. «Разве это не странно, что люди готовы платить деньги, чтобы пугать себя?»- Я помню, как Тони сказал однажды. «Может нам следует перестать играть блюз и писать вместо этого зловещую музыку».
Мы с Биллом думали, что это была прекрасная идея, поэтому мы написали несколько песен, которые в итоге стали песней «Черная суббота». Она в основном о парне, который видит в темноте фигуру, которая приходит, чтобы забрать его в огненное озеро.
Затем Тони пришел с этим ужасающе звучащим риффом. Я старался перекричать музыку, и успех был потрясающим. Это была самая лучшая вещь, которую мы когда-либо исполняли. С тех пор мне говорили, что в основу риффа Тони положен так называемый «интервал дьявола» или «тритон». По всей вероятности церковь запретила его использовать в религиозной музыке в средние века, так как такая музыка до полусмерти пугала людей. Как только органист начинал играть ее, все убегали, поскольку думали, что дьявол выскочит из-за алтаря.
Что же касается названия песни, то его предложил Гизер. Он взял его из фильма Бориса Карлова, который недавно был снят с экрана. Откровенно говоря, я не думаю, что Гизер когда-то видел его сам. Что же касается меня, то я его не видел. Прошли годы прежде чем я узнал, что был такой фильм. Это действительно смешно, поскольку, несмотря на наше новое направление, мы все еще были просто обычной блюзовой группой. Если внимательно послушать, то в нашей музыке можно было услышать влияние джаза, как, например, свинговый стиль Билла в одной из наших ранних песен «Грешный мир». Именно так мы всегда звучали, как настоящие джазисты.
Сегодня говорят, что мы стали основоположниками тяжелого рока, и наша песня «Черная суббота» стала первой песней этого нового музыкального направления. Но у меня всегда были сомнения по поводу этого термина. Для меня он не является чем-то музыкальным, особенно сейчас, ведь был хэви метал семидесятых, восьмидесятых, девяностых и хэви метал миллениума, и все они были разными, хотя о них говорят, что они все одинаковые. На самом деле я в первый раз услышал сочетание слов «хэви» и «метал» в песне «Рожден быть диким». После этой песни пресса вцепилась в этот термин. Мы, конечно, не сами придумали его. Насколько мы понимали, мы были обычной блюз группой, которая решила сочинять музыку тяжелого рока. Но даже много позже, когда мы перестали писать такую музыку, о нас все равно говорили, - «О, это группа тяжелого рока, и все, что они должны петь, так это о сатане и конце мира». Вот почему я ненавижу этот термин.
Я не помню, когда мы впервые сыграли «Черную субботу», но я хорошо помню реакцию аудитории: все девушки выбежали на улицу, выкрикивая оскорбления в наш адрес. Некоторое время спустя я пожаловался на такое поведение публики другим членам группы.
«Они привыкнут к этому», - ответил мне Гизер.
Другое запомнившееся мне исполнение «Черной Субботы» было в городской ратуше возле Манчестера. Управляющий в костюме и галстуке пришел поприветствовать нас, когда мы вылезали из фургона. Нужно было видеть его лицо, когда он нас увидел.
«В этом вы собираетесь выступать на сцене?» - спросил он меня, таращась на мои босые ноги и пижамную куртку.
«О, нет», - сказал я неестественным голосом. «Я всегда выступаю в золотом спандексе. Вы когда-либо видели концерты Элвиса? Я выгляжу немного похожим на него, но, конечно, моя грудь намного меньше».
«О», - сказал он.
Мы установили наше оборудование для настройки, и Тони запустил вначале риф из «Черной субботы» - ду, ду, дууууннн – но прежде, чем я начал петь первую строчку куплета, управляющий с побагровевшим от гнева лицом выбежал на сцену, крича, - «СТОП, СТОП, СТОП! Вы, черт возьми, это все серьезно? Это вам не Top-Forty поп каверы! Кто вы такие?»
«Earth», - сказал Тони, пожимая плечами. «Вы заказывали нас, помните?»
«Я не заказывал это. Я думал, вы собираетесь играть «Привлекательная негритянка со светлой кожей» или «Мечты о Калифорнии».
«Кто, мы?», - засмеялся Тони.
«Так мне сказал ваш менеджер!»
«Джим Симпсон сказал вам это?»
«Кто черт возьми этот Джим Симпсон?»
«А», - сказал Тони, наконец поняв, что произошло. Он повернулся к нам и сказал, - «Парни, я думаю, что мы, возможно, не единственная группа, которая называется Earth».
Он оказался прав: у другой группы Earth был ангажемент на одно выступление. Но они не исполняли сатанинскую музыку. Они играли поп и мотаун каверы. Рекламный листок, который Джим Симпсон напечатал для нас, возможно только добавил путаницы: он представил нас как группу хиппи, поместив нарисованные от руки портреты каждого из нас в облаках вокруг большого солнца и название группы Earth, написанное неровными буквами.
«Я говорил вам, что это дерьмовое название», - сказал я. «Можем мы сейчас подумаем о чем-то, что не звучит как…»
«Смотрите», - прервал управляющий. «Вот двадцать фунтов за недоразумение. А теперь идите нахер! О, а маленький бродяга прав, вам следует изменить название группы. Хотя я не знаю почему, но никто в здравом уме не захочет слушать это дерьмо».
«Дорогая мама», - написал я через несколько недель.
Мы готовимся к выступлению в Star Club в Гамбурге.
Это там, где играли The Beatles! Я пишу на пароме в Дюнкерк. Надеюсь, что тебе понравится фотография белых утесов (на другой стороне). Это то, что я вижу прямо сейчас. Важная новость: мы собираемся изменить название нашей группы на «Black Sabbath», когда вернемся в Англию. Возможно, нас ждут лучшие времена. Привет всем.
Джон
PS: Позвоню Джин из Гамбурга.
PPS: Когда вы получаете телефон? Скажи папе, что сейчас почти 1970 год!!!
Это было 9 августа 1969, день убийства Чарлза Мэнсона в Лос-Анджелесе. Но мы не смотрели новости. В те дни было почти невозможно найти английские газеты в Европе, и даже если удавалось достать какую-нибудь газету, то она была трех или четырех неделей давности. Кроме того мы были слишком зациклены на нашем следующем концерте, чтобы уделять много внимания событиям, происходящим во внешнем мире.
Раньше мы выступали в Star Club на Репербан в Гамбурге, где все ловкие проститутки стоят кружком в откровенных платьях и в чулках в сетку, и мы примерно знали, что мы можем ожидать. На этот раз, однако, у нас было «место жительство», что означало, что нам будут платить и разместят нас в этой грязной дыре над сценой, которая много раз подвергалась пожару, а взамен мы должны будем играть по семь аранжировок в день между выступлениями приглашенных групп.
Было очень много забавного, но, чувак, этого добиться было чертовски трудно. Каждый день мы вставали в обед и ложились в два часа ночи. Мы все делали второпях: принимали таблетки, дурь, пили пиво, все, что попадалось под руку, чтобы только не уснуть. Кто-то однажды подсчитал, сколько выступлений мы дали в Star Club, и оказалось, что их было больше чем у The Beatles. Заметьте, что 1969 был седьмой год популярности The Beatles, и к тому времени помещение, в котором мы жили, становилось непригодным для жилья. Фактически мы были одной из последних британских групп, которая там жила: в том же году в канун нового года клуб прекратил свое существование.
Затем это помещение сгорело.
Однако даже при таких условиях это был самый лучший опыт, о котором можно было мечтать, играя в The Star Club. Концерт – это не репетиция: на концерте нужно все контролировать, даже если ты очень устал, а уставали мы почти каждый день. Дело не в том, что мне нужно было репетировать, чтобы выступать на сцене так, как выступал я. Я лунатик по натуре, а этому не нужно учиться, лунатики просто такие, как есть. Но Star Club помог нам обыграть все новые песни, которые мы написали, такие, как «Колдун», «Н.И.Б.» (названная в честь бороды Билла, которая, как нам казалось, похожа на перо ручки), «Боевые свиньи», «Крысиный салат» и «Феи носят ботинки» (по сей день я не знаю о чем эта песня, несмотря на то что мне говорят, что я написал слова). The Star Club также помог мне преодолеть боязнь сцены. Однажды я расслабился немного и просто дурачился, веселясь при этом. А парни подбадривали меня. Когда толпе было явно скучно, Тони кричал мне, «Иди и устрой им что-нибудь, Оззи». Это было сигналом для меня сделать что-то чертовски оригинальное, чтобы привлечь внимание. Однажды я нашел банку фиолетовой краски за кулисами и, когда я услышал сигнал Тони, я окунул в нее свой нос. Все было бы ничего, если бы только краска не так плохо смывалась.
Я долго не мог смыть это дерьмо. Ко мне подходили и спрашивали, - «Что с тобой случилось, чувак?» Или чаще ко мне вовсе не подходили, поскольку думали, что я сумасшедший.
В The Star Club с нами случались разные происшествия. Однажды Тони так много принял дури, что решил играть на флейте, но у него нарушилась координация движений, и он вместо губ приложил флейту к подбородку. Так что во время исполнения всей песни он просто стоял на сцене и дул в микрофон, а зрители недоумевали, - «Что за хрень?»
Забавный чувак.
Мы прибегали к различным уловкам, чтобы хорошо провести время в The Star. Одна из них состояла в том, чтобы найти местную немецкую цыпочку и затем остаться в ее квартире. Тогда не нужно было делить двухярусную кровать с вонючим, чешущимся чуваком из группы. Нам не было важно, как выглядит цыпочка. Я имею ввиду, что мы не очень много о себе мнили. И если тебе приносили пиво и давали сигареты, то это было дополнительным вознаграждением. В действительности, мы неоднократно использовали Тони как приманку, поскольку он был единственным, за кого цыпочки хотели драться. Происходило это следующим образом: он поднимался в нашу комнату и начинал возиться с какой-нибудь из поклонниц на одной из коек, а я в это время ползал на локтях - в стиле коммандос – ища, где она оставила свою сумочку, и вытаскивал все деньги, которые находил. Я не горжусь этим, но нам нужно было что-то есть.
Мы давали этим цыпочкам прозвища, что сейчас, по прошествии времени,было немного жестоко. А в некоторых случаях даже очень жестоко. Например, я кувыркался с одной девушкой, которую все звали «ведьма», поскольку у нее был нос длиннее, чем у Гизера.
Однако роман у нас с ведьмой продлился недолго. Утром после того, как она привела меня к себе, она встала, сделала себе кофе и сказала, - «Я ухожу сейчас на работу. Ты можешь остаться здесь, но ничего не трогай, хорошо?» Конечно, с ее стороны было фатальной ошибкой сказать мне это. И через секунду после того, как она ушла, я начал рыться в ее шкафу, желая узнать, что бы она не хотела, чтобы я нашел. И действительно, у стенки шкафа я нашел хорошо выглаженную нацистскую форму. Она должно было принадлежала ее отцу или кому-то еще. Так или иначе, я думаю, чувак, что мне повезло. Итак, я надеваю форму, нахожу шкаф с выпивкой, и вскоре я хожу с важным видом по гостиной, выкрикивая со смешным немецким акцентом приказы мебели, курю сигареты и напиваюсь. Мне нравятся все эти вещи времен войны.
Через час или около того я снял форму, положил ее обратно в шкаф, будучи уверенным в том, что она хорошо сложена, и притворился, что ничего не случилось. Но когда ведьма вернулась после полудня, она поняла, что что-то случилось. Она пошла прямо к шкафу, открыла дверь, посмотрела на форму и пришла в бешенство.
Все, что я помню после этого, было то, что я вылетел в дверь.
Когда мы вернулись в Англию, мы встретились с Джимом Симпсоном у него дома, чтобы сказать ему, что мы изменили название на Black Sabbath. Он не был в восторге от этого, хотя, честно говоря, я думаю, что его внимание привлек мой фиолетовый нос. Он ничего не сказал об этом, но я уверен, что мой нос занимал его мысли, поскольку он смотрел на меня с нескрываемым беспокойством. Он должно быть думал, что я подцепил какую-то редкую болезнь в Германии или где-то еще. Я помню, что Элвин Ли из Ten Years After был там тоже. И он был даже меньше удивлен названием Black Sabbath, чем Джим. «Я не думаю, что вы достигните чего-нибудь с таким названием, парни», - сказал он нам. Честно говоря, я точно не помню, что было дальше. Все, что я знаю, так это то, что Джим заключил сделку с парнем по имени Тони Холл, который был собственником независимой продюсерской компании. Он согласился помочь нам записать альбом при условии, что он что-то получит, если нам удастся добиться успеха. Я плохой бизнесмен. Я последний человек, которого спрашивают, когда речь идет о контрактах и деньгах.
Как бы там ни было, Тони Холл сказал, что он считает нас отличной блюз группой», и что нужно выпустить пластинку, даже несмотря на то, что в те дни такие группы, как мы, редко выпускали пластинки. Он включил нам песню «Злая женщина» американской группы Crow, и спросил, не хотим ли мы сделать ее кавер-версию. Он увидел, что мы не разделяем его мнение, и предложил нам утяжелить звук гитар. Мы все еще не очень хотели делать это, тогда Тони сказал, что оплатит студийное время в Trident Studios в Сохо. Так что мы подумали и решили, черт возьми, почему бы не согласиться?
Однако мы были немного смущены. Мы не понимали, что делаем. Кончилось все тем, что мы настроили наше оборудование, нажали кнопку записи и сыграли живьем. Единственное, что хоть как-то указывало на нашу принадлежность к группе, была надпись Black Sabbath на барабане Билла, сделанная одним из работников технического персонала.
Продюсировал нас парень по имени Гас Даджеон. Мы испытывали священный трепет перед ним, поскольку он работал с Эриком Клэптоном, The Moody Blues и The Rolling Stones. Оглядываясь назад можно сказать, что Гас был очень полезен нам, хотя он устанавливал свои законы, а мы не привыкли, чтобы нам говорили, что нам делать. Тем не менее мы не могли не признать результат – парень был гений. После работы над «Злой женщиной» он продолжал продюсировать несколько лучших хитов Элтона Джона семидесятых и восьмидесятых годов. Было ужасно грустно, когда он и его жена Шейла погибли в автокатастрофе в 2002 году. Гас был одним из тех парней, которые сделали большой вклад в британскую музыку, хотя он даже не был известным брендом. И хотя мы не могли полностью оценить это в то время, нам несказанно повезло, что он помогал нам в начале нашей карьеры.
Мы играли в нескольких клубах пока были в Лондоне. На одном из таких выступлений диджей поставил одну запись перед нашим выходом на сцену, и это снесло мне крышу. Что-то в голосе певца звучало знакомое. Затем до меня дошло: это был Роберт Плант. Я подошел к диджею и спросил, - «Это запись The New Yardbirds?»
«Нет, это новая группа под названием Led Zeppelin».
«Неужели?»
«Да, чувак. Клянусь».
Мы сыграли наш концерт, но я не мог выбросить из головы эту запись, поэтому позже я снова подошел к диджею и спросил его, - «Ты уверен, что это не The New Yardbirds? Я знаю этого певца, и он не в группе под названием Led Zeppelin. Там написаны имена музыкантов группы?»
Он прочитал мне имена, - «Джимми Пейдж, Джон Бонэм, Джон Пол Джонс, Роберт Плант».
Я не мог поверить этому: The New Yardbirds изменили свое название на Led Zeppelin… и они выпустили самую лучшую пластинку, которую я слышал за много лет. Я помню, что в фургоне по дороге домой, я сказал Тони, - «Ты слышал тяжесть, которая слышится в альбоме Led Zeppelin?»
Не колеблясь, он ответил, - «У нас будет больше тяжести».
К концу 1969 года мы были доведены до отчаяния тем, что, несмотря на все наши старания, нам не удавалось перейти на следующий уровень. Концерт за концертом мы все также были в том же списке исполнения песен знаменитостей. Наш последний концерт в том году состоялся 24 декабря в Камберлэнде – у нас все еще было много работы там – в Wigton Market Hall. Тогда рядом с местом нашего выступления была женская психиатрическая больница, и каждый год доктора разрешали пациенткам на Рождество ходить на танцы. Мы ничего об этом не знали, но даже если бы и знали, то я сомневаюсь, что кто-нибудь из нас догадался, что сумасшедший дом выберет для ежегодного выхода именно выступление Black Sabbath. Но они выбрали. Итак мы отыграли половину «Н.И.Б.», когда все эти сумасшедшие курицы вошли через дверь в конце зала, и к концу песни разразился бунт. Это нужно было видеть: эти курицы били парней, а затем девушки парней набросились на сумасшедших. Это было столпотворение. К тому времени, когда показалась полиция, на полу лежало много женщин с подбитыми глазами и разбитыми носами и губами.
Затем они начали петь «Дайте миру шанс».
В это время мы просто стояли на сцене, выключив усилители. Мы с Тони переглянулись.
«Эти чертовы сумасшедшие», - я сказал ему.
Он просто пожал плечами, включил свой усилитель и заиграл «Мы желаем вам счастливого Рождества».
Наконец в январе 1970 года это произошло.
Мы заключили контракт на запись диска.
В течение нескольких месяцев Джим Симпсон популяризировал нас, приглашая всех шишек из Лондона на наши концерты. Но никто не интересовался нами. Но однажды вечером парень по фамилии Филипс приехал в Бирмингэм, чтобы послушать, как мы играем в Henry’s Blues House, и решил заключить с нами договор. Думаю, что название Black Sabbath существенно меняло дело. В то время был популярен оккультный автор по имени Деннис Витли, чьи книги были бестселлерами. Hammer Horror film сделала неплохой бизнес на фильмах, убийства Мэнсона показывали по телевизору, поэтому все, связанное с «темными» силами, имело большой спрос. Не поймите меня неправильно, я уверен, что мы могли сделать это только при помощи музыки. Но иногда, когда дело доходит до заключения сделки, все эти мелочи должны собраться воедино в нужное время.
Однако всегда нужно немного удачи.
Было и другое, что помогло нам, а именно:создание Филипсом новой «андеграундной» звукозаписывающей фирмы под названием Vertigo, когда мы искали фирму для выпуска диска. Мы идеально подходили. Но самое смешное было то, что у Vertigo еще не было средств, и наш диск «Злая женщина» был выпущен на другой фирме Филипса, Fontana. Однако через несколько же недель его переиздали на Vertigo.
Нельзя сказать, что это на что-то повлияло: песня провалилась оба раза. Но нас это не беспокоило, поскольку ББС передало ее на Радио 1.
Однажды.
В шесть часов утра.
Я так нервничал, что встал в 5 часов утра и выпил около восьми чашек чая. «Они не передадут ее», - говорил я себе, - «Они не передадут ее…»
Но затем:
БУМ…БУМ…
Дау-дауу…
БУМ…
Дау-дау-д-д-дау, дааааау…
Д-д-д-д-д-д-д-д-д-
ДУ-ДА!
До-доо-до
ДУ-ДА!
До-доо-до
Невозможно описать, что чувствуешь, когда слышишь себя по Радио 1 в первый раз. Это было какое-то волшебство. Я бегал по дому и кричал, - «Меня передают по радио! Я на этом чертовом радио!», - пока моя мама не затопала вниз в своей ночнушке и не велела мне заткнуться. «Злая женщина», - я пел ей так громко, как только мог, - «Не играй со мной в свои игры!» Затем я выбежал из дома, всю дорогу по Лодж Роуд напевая во все горло.
Но если услышать себя по Радио 1 было приятно, то это было ничто по сравнению со 105 фунтами каждому, полученными от Филипса! У меня раньше никогда не было даже десяти собственных фунтов, не говоря уже о ста. Чтобы заработать такую сумму денег, мне потребовалось бы целый год настраивать машинные гудки на фабрике Лукас. Я тогда думал, что я рубаха-парень. Первым делом я купил себе лосьен после бритья «Брут», чтобы от меня приятно пахло. Затем я приобрел пару ботинок, поскольку старые я «убил» в Дании. Остальные деньги я дал маме, чтобы заплатить по счетам. Но затем я вытянул их у нее, чтобы пойти в паб и отпраздновать.
Затем я вернулся к работе.
На скольку я помню, у нас не было никаких демо записей, о которых стоило говорить, и не было разговоров о создании альбома. Джим только один рассказал нам, что нам забронировали неделю выступлений в Цюрихе, а на обратном пути мы должны заехать в Regent Sound studios в Сохо и записать несколько треков с продюсером по имени Роджер Бэйн и его инженером Томом Эллом. Так мы и сделали. Как и прежде мы просто установили наше оборудование и сыграли весь концертный сет только без аудитории. Когда мы закончили, то потратили еще пару часов,чтобы записать на второй дорожке партию гитары и вокала, вот и все. Сделано. Мы успели вовремя попасть в паб, чтобы успеть сделать последние заказы. В целом на все это ушло не больше двенадцати часов.
В моем понимании вот так должен записываться альбом. Мне плевать, если на запись альбома «Мост над бурными водами» уйдет пять, десять или пятнадцать лет, как это ушло у Guns’n’Roses, просто чертовски смешно, вот и все. К тому моменту наша группа уже прекратила свое существование, затем воссоединилась, а затем снова распалась.
В нашем случае, заметьте, у нас не было возможности распоряжаться своим временем. Это не был наш выбор. Мы просто поехали туда и сделали то, что от нас требовалось. А затем на следующий день мы отправились в Цюрих в Transit, где остановились в заведении под названием The Hirschen Club. Мы даже не слышали финальный микс Роджера и Тома, когда уехали из Сохо, не говоря уже о том, как выглядит обложка. Вот так музыкальный бизнес работал в те дни. Как о группе о нас меньше знали, чем о парне, который чистит сортир в представительском люксе звукозаписывающей компании. Я помню тот долгий путь в Швейцарию на заднем сиденье фургона. Чтобы убить время, мы курили дурь. До хрена дури. Когда мы, наконец, добрались до Цюриха, мы были очень голодны. Мы нашли одно из тех шикарных швейцарских кафе и устроили соревнование, кто сможет больше выпить бананового коктейля за самое короткое время. Мне удалось проглотить двадцать пять порций, пока владелец не выставил нас. Под конец все мое лицо было в коктейле. Но я выпил на два коктейля больше.
Затем нам пришлось найти The Hirschen Club, который оказался во много раз хуже, чем The Star Club. Там была маленькая сцена и баром на расстоянии нескольких шагов от нее, и там было темно, и повсюду шлялись шлюхи. Мы вчетвером должны были делить одну дрянную комнату наверху, поэтому заполучить цыпочку с собственным углом было на повестке дня.
Однажды ночью две девушки в чулках в сетку пригласили меня и Гизера к себе. Они были явно проститутками, но я был готов на все, что избавит меня от необходимости делить ночью кровать с Биллом, который все время жаловался на мои вонючие носки. Поэтому, когда они «подсластили» договоренность, говоря, что у них есть какая-то дурь, я сказал, - «Черт возьми, пойдем». Но Гизер не был так уверен. «Они шлюхи, Оззи», - продолжал он. – «Можно подцепить какую-то гадость. Давай найдем других цыпочек».
«Я не собираюсь трахать никого из них», - я сказал. – «Я просто хочу выбраться из этого долбанного места».
«Я поверю этому, когда я это увижу», - сказал Гизер. «Черненькая цыпочка не так уж плохо выглядит. После пива и нескольких волшебных затяжек она уйдет со мной.»
«Слушай», сказал я, - «Если она сделает хоть одно движение в твою сторону, Гизер, я надеру ей задницу, и мы сразу же уйдем, хорошо?»
«Обещаешь?»
«Хорошо».
Итак мы пошли к ним. Плохое освещение, и Гизер в одном конце комнаты с черненькой чиксой, а я в другом с уродливой, и мы курим и слушаем альбом Blind Faith, супергруппу, сформированную Эриком Клэптоном, Джинджером Бэйкером, Стивом Винвудом и Риком Грэчем. Некоторое время все было спокойно и безмятежно, играет музыка, а мы целуемся и обнимаемся. Затем неожиданно из дыма дури доносится звучный голос Брумми.
«Ой, Оззи», - говорит Гизер. «Пора уходить».
Я присмотрелся и увидел, что его шлюха оседлала его, а он лежал с закрытыми глазами и с выражением боли на лице. Я действительно подумал, что это было самое смешное, что я когда-либо видел в жизни.
Я даже не знаю, трахнул ли он ее. Я только помню, как я смеялся до слез.
Джим Симпсон хотел видеть нас у себя дома, как только мы вернемся из Швейцарии. «У меня есть что-то, что вам нужно видеть», - сказал он зловещим голосом.
Итак, в тот день мы все встретились в гостиной и уселись там, скрестив руки, ожидая, что он нам скажет. Он открыл свой портфель и вытащил выпущенный диск Black Sabbath. Мы лишились дара речи. На обложке, на фоне опавших листьев, была нарисована жуткая водяная мельница пятнадцатого века (я позже узнал, что это была мельница Мэпледехэм на реке Темзе в Оксфодшире), а в середине композиции с выражением ужаса на лице стояла болезненная женщина с длинными черными волосами, одетая в черное платье. Это было потрясающе. Внутри обложки на черном фоне был нарисован перевернутый крест с бросающим в дрожь стихом. Мы не принимали участия в создании этого произведения искусства, поэтому перевернутый крест – символ сатанизма, о чем мы узнали позже – не имел ничего общего с нами. Но россказни о том, что мы были недовольны этим, - полная чушь. Насколько я помню, мы были потрясены обложкой. Мы просто стояли, таращась на нее, и говорили, - «Черт возьми, чувак, это просто невероятно».
Затем Джим подошел к проигрывателю и поставил пластинку. Я чуть не расплакался, так здорово она звучала. Пока мы были в Швейцарии, Роджер и Том добавили эффект грома и звонящего колокола перед первым рифом заглавной песни, поэтому она звучала как будто из какого-то фильма. Общий эффект был потрясающим. У меня до сих пор прямо мурашки бегают по коже, когда я ее слышу.
В пятницу, 13 февраля 1970 года, диск «BlackSabbath» поступил в продажу.
Я чувствовал себя так, как будто я только что появился на свет.
Но критикам, черт возьми, он не понравился.
Однако, одна из немногих хороших черт дислексии заключается в том, что когда я говорю, что я не читаю отзывы, то я имею ввиду, что я не читаю отзывы. Но это не останавливало других от отслеживания того, что пресса должна была говорить о нас. Из всех плохих отзывов о Black Sabbath самый плохой, возможно, был написан Лестером Бэнгсом из Rolling Stone. Он был моего возраста, но я не знал этого в то время. Действительно, я никогда даже не слышал о нем раньше, и однажды мне сказали, что лучше бы я не читал то, что он написал. Я помню, как Гизер читал слова типа «ахинея», «деревянный», «упрямый». Последняя строчка была что-то наподобие, «Они только похожи на Cream, но много хуже», что я не понял, поскольку я считал, что Cream одна из лучших групп в мире.
Бэнгз умер двенадцать лет спустя, когда ему было тридцать три, и я слышал, как говорили, что он был гений, когда дело доходило до слов, но что касается нас, то он был просто очередной надменный мудак. С тех пор мы никогда не встречались с Rolling Stone. Но знаете что? Быть разнесенным в пух и прах Rolling Stone было довольно круто, поскольку они были истеблишментом. Все те музыкальные журналы были укомплектованы ребятами из колледжей, которые думали, что они умнее, какими, если быть справедливыми, они, вероятно, и были. А нас выгнали из школы в пятнадцать лет, и мы работали на фабриках и скотобойнях, чтобы выжить, но затем мы сделали что-то свое, даже несмотря на то, что вся система была против нас. Но как нам было не расстраиваться, когда умные люди говорили о нас плохо?
Важно было то, что мы кому-то все же нравились, и BlackSabbath были номер восемь в Британии и номер двадцать три в Америке.
Однако отношение Rolling Stones к нам подготовило нас к тому, что произошло. Я не думаю, что о нас когда-либо были хорошие отзывы. Вот почему я никогда не интересуюсь отзывами. Всякий раз, когда я слышу чье-то недовольство отзывом, я просто говорю, - «Послушайте, их работа критиковать. Поэтому они зовутся критиками». Кстати, некоторые люди так взвинчиваются, что не могут контролировать себя. Я помню, как однажды в Глазго один критик появился в нашем отеле, и Тони подходит к нему и говорит, - «Я хочу поговорить с вами».Тогда я не знал, что этот парень только что написал статейку о Томи, описав его как «Короля Джейсона со строительным инструментом в руках».(В то время король Джейсон был персонаж частного детектива на ТВ, у которого были дурацкие усы и стрижка.) Но когда Тони столкнулся с этим парнем лицом к лицу, тот только посмеялся, что было очень глупо с его стороны. Тони просто стоял и сказал, - «Продолжай, сынок, заканчивай смеяться, поскольку через тридцать секунд ты не будешь больше смеяться». Затем он сам начал смеяться. Критик не воспринял его всерьез, поэтому он продолжал смеяться и на протяжении двух секунд они оба стояли, разразившись безудержным смехом. Затем Тони взмахнул кулаком и чуть не положил этого парня в больницу. Я никогда не читал его отзывы о наших выступлениях, но мне рассказывали, что они были очень лестными.
Но мой старик тоже не был слишком впечатлен нашим первым альбомом.
Я всегда буду помнить тот день, когда я принес его домой и сказал, - «Смотри, папа! Я записал свой голос на пластинку!»
Я могу представить сейчас, как он возится с чтением технических характеристик и держит обложку перед лицом. Затем он открыл разворот, протянул, - «Хмм», - и сказал, - «Ты уверен, что они не ошиблись, сын?»
«Что ты имеешь ввиду?»
«Этот крест перевернут».
«Предполагалось, что это будет так».
«О. Хорошо, только не стой там. Поставь ее. Давай немного попоем, е?»
Итак, я подошел к радиоле, поднял тяжелую деревянную крышку, поставил пластинку на вертушку, надеясь, что сломанный громкоговоритель, который я поставил из усилителя, заработает и включил звук на полную.
С первым ударом грома мой отец вздрогнул.
Я нервно усмехнулся ему.
Затем:
Бонг!
Бонг!
Бонг!
Мой отец кашлянул.
Бонг!
Бонг!
Бонг!
Он кашлянул снова.
Бонг!
Бонг!
Бонг!
«Сын, где…»
Блам! Дау! Дауууууу!!! Дауууууу!!!
Мой бедный старик побелел. Я думаю, он ожидал что-то типа «Колени мамаши Браун». Но во всяком случае я оставил пластинку. В конечном счете после шести минут и восемнадцати секунд Тониного и Гизерово мочилова на гитарах, выбивания дерьма Биллом на барабанах и меня, воющего о человеке в черном, пришедшем взять меня на озеро огня, мой папа протер глаза, покачал головой и посмотрел в пол.
Молчание.
«Что ты думаешь, папа?»
«Джон», - сказал он, - «ты абсолютно уверен, что ты только пьешь пиво от случая к случаю?»
Я покраснел и ответил что-то типа, - «О, е, да, папа, что угодно».
Благослови его, Господь, он просто ничего не понял.
Но видите ли, это мне разбило сердце? Мне всегда казалось, что я подвел отца. Не потому, что он когда-то говорил мне. Но потому, что я был неудачником в школе, поскольку я не мог читать или писать должным образом, сидел в тюрьме, и меня увольняли со всех работ на фабрике. Но сейчас, в конечном счете, в Black Sabbath я делал то, что у меня хорошо получалось, что мне нравилось, над чем я готов был много работать. Думаю, что я просто действительно хотел, чтобы мой старик гордился мной. Но это не была его вина, он просто был таким. Таким было все его поколение.
Но я думаю, что в глубине души он по-своему гордился мной.
Я могу честно сказать, что мы никогда ни на секунду не воспринимали черную магию серьезно. Нам только нравилось театральное оформление. Даже мой старик со временем играл в нее также, как и я:во время одного из перерывов на фабрике он сделал мне внушающий страх металлический крест. Когда я появился с ним на репетиции, парни тоже захотели себе такие же, и я попросил папу сделать еще три.
Я не мог поверить, когда узнал, что люди действительно «практиковали оккультизм». Эти уроды с белым макияжем и черными одеждами приходили к нам после наших выступления и звали нас на черные мессы на Хайгэйтское кладбище в Лондоне. Я говорил им, - «Послушайте, парни, единственные злые духи, которыми я интересуюсь, зовутся виски, водка и джин». В один прекрасный момент группа сатанистов пригласила нас играть в Стоунхендже. Мы сказали им отвалить, на что они ответили, что наложат на нас проклятие. Все это была хрень собачья. В те дни в Британии даже был «главный ведьмак» по имени Алекс Сандерз. Я никогда не встречал его. Никогда не искал встречи. Заметьте, что мы когда-то купили доску Уиджа, и у нас был небольшой сеанс. Мы все были в ужасе.
Той ночь, Бог знает в котором часу, Билл позвонил мне и закричал в трубку, - «Оззи, я думаю, что мой дом населен привидениями!»
«Тогда продай им билеты», - ответил я и положил трубку.
Что было хорошего во всех этих сатанинских штуках, так это то, что они делали нам бесплатную рекламу. Но этого было мало. В течение первого дня релиза было продано пять тысяч дисков Black Sabbath, а к концу года по всему миру было продано около миллиона дисков.
Мы не могли в это поверить.
Даже Джим Симпсон не мог этому поверить– бедный парень был просто перегружен работой. Его офис был в Бирмингэме, далеко от событий, происходящих в Лондоне, и у него были и другие группы, которые он вел сам, без сотрудников, и работа в Henry’s Blues House. Но нам это быстро надоело. Сначала мы не получали денег. Джим не грабил нас – он один из самых честных людей, которых я когда-либо встречал в музыкальном бизнесе – но Филипс всегда зажимал наши гонорары, а Джим не был таким парнем, который мог спустить их или тянуть с оплатой. Затем возникла проблема в Америке: мы хотели поехать немедленно. Но все нужно было сделать правильно: что означало не реагировать на все эти сатанинские штуки, поскольку мы не хотели встречаться с фанатами семьи Мэнсона.
Нас бы повесили за яйца, если бы мы сделали это. Насколько Джим понимал, не потребовалось много времени, чтобы все акулы Лондона поняли, что здесь пахнет деньгами., Итак, одна за одной, они начали кружиться вокруг нас. Они смотрели на нас и видели большие гребаные неоновые лампочки со знаками фунтов. Запись нашего первого альбома не могла стоить больше пяти сотен, поэтому прибыль была астрономическая.
Первым позвонил Дон Арден. Мы не знали о нем ничего, кроме прозвища – «Мистер Биг». Затем мы слышали рассказы о том, как он раскачивал людей из окна его офиса на четвертом этаже на Карнаби стрит, как тушил сигары о лбы людей и требовал, чтобы все контракты были проплачены наличными и доставлены в коричневых бумажных мешках. Мы обделались, когда поехали в Лондон встретиться с ним первый раз. Когда мы вышли из поезда на станции Хьюстон, его синий роллс-ройс ждал нас. Это был первый раз в жизни, когда я ехал в роллс-ройсе. Я сидел на заднем сиденье, как король Англии, и думал, что три года тому назад я был потрошителем внутренностей на скотобойне, а до этого я раздавал помои растлителям детей в Уинсон Грин. Теперь смотрите, где я.
У Дона была репутация парня, который мог сделать тебя мировой знаменитостью, но мог и ободрать тебя, пока он был с тобой. Это не выглядело как заскок, большое финансирование, тип мошенника Берни Мэдоффа. Он просто не платил. Просто как тот. Это могло бы быть так, - «Дон, ты должен мне миллион фунтов, могу я получить деньги, пожалуйста?», - и он говорит, - «Нет, ты не можешь». – конец беседы. И если ты когда-нибудь приходил в его офис попросить денег, это был хороший шанс покинуть его на скорой.
Однако, что касается нас, мы на самом деле не нуждались в том, чтобы кто-то сделал нас знаменитыми – мы уже были на полпути к знаменитости. Тем не менее, мы сидели в офисе Дона и слушали его болтовню. Он был невысокого роста, но с телосложением и грозным видом ротвейлера, и у него был поразительно громкий голос. Он набрал номер своей секретарши и закричал так громко, что показалось, что вся планета вздрогнула.
Когда встреча закончилась, мы поднялись и сказали, как здорово было познакомиться с ним, блаблабла, хотя никто из нас не хотел ничего общего иметь с ним. Затем, когда мы вышли из его кабинета, он познакомил нас с цыпочкой, с которой он половину встречи громко говорил по телефону.
«Это Шэрон, моя дочь», - прорычал он. «Шэрон, отведешь этих парней к машине, хорошо?»
Я улыбнулся ей, но она настороженно посмотрела на меня. Она, возможно, подумала, что я лунатик, стоящий там в пижамной куртке, без обуви. и с краном, висящем на струне, обмотанной вокруг шеи.
Но затем, когда Дон вернулся в свой офис и закрыл за собой дверь, я отпустил шутку и заставил ее улыбнуться. Я чуть не упал на пол. Это была самая злая, прекрасная улыбка, которую я когда-либо видел в своей жизни. И она тоже над этим смеялась. И мне было так приятно слышать ее смех. Я просто хотел смешить ее снова и снова.
По сей день мне плохо от того, что случилось с Джимом Симпсоном. Я думаю, что он избрал неправильный путь общения с нами. Легко было сказать, что ему следовало или не следовало было делать, но если бы он признался себе, что ему было слишком трудно работать с нами, он мог бы продать нас другой управляющей компании или заключить контракт о нашем повседневном управлении с более крупной фирмой. Но он не был способен здраво рассуждать, чтобы так сделать. А нам так хотелось поехать в Америку и иметь большой успех, что у нас не хватило терпения дождаться, пока он разберется в себе.
В конечном счёте появился прощелыга по имени Патрик Михэн, который стал работать с нами. Он был всего лишь на пару лет старше нас, и он занимался рэкетом со своим отцом, который был каскадером на ТВ шоу «Опасный человек» и затем работал на Дона Ардена, сначала шофером, затем холуем, присматривающим за такими, как The Small Faces и The Animals. Патрик имел другого ставленника экс-Дон Ардена, Вилф Пайна, тоже работавшего с ним. Мне Вилф очень нравился. Он выглядел, как мультяшный злодей: невысокий, вылитый как бетонная плита и с большим, приятным и ничего не выражающим лицом. Честно говоря я думаю, что его поведение жёсткого человека оказывало мало действия, но не было никаких сомнений, что он мог нанести серьезный урон, если бы был в настроении. Он долгие годы был личным охранником Дона, и, когда я знал его, он часто ездил в Брикстонскую тюрьму повидаться с близнецами Крэй, которых только что посадили. С ним было все в порядке. У него было чувство юмора. «Ты сумасшедший, ты знаешь это?» - сказал он мне.
В этом отношении Патрик был ничем не лучше Дона или Вилфа, или своего собственного отца. Он был скользким, складно говорящим, симпатичным парнем, очень холодным, резким и не имеющим проблем с женщинами. Он всегда был в костюме, ездил на Ролсе, носил длинные волосы, но не слишком. Он также был первым парнем, у которого на пальцах я увидел кольца с бриллиантами. Очевидно, он многому научился у Дона Ардена. Все наши выходки Патрик записывал в книгу. Лимузин с шофером. Ужин с шампанским. Бесконечные комплименты и притворное удивление, что мы еще не мультимиллионеры. Он сказал нам, что если мы подпишем с ним контракт, то сможет иметь все, что захотим: машины, дома, женщин, что угодно. Все, что мы должны были сделать, так это позвонить ему и сказать, что нам нужно. То, что он говорил нам, звучало как сказка, но мы хотели верить в нее. И, действительно, в его словах была какая-то правда … Знаете ли, музыкальный бизнес ничем не отличается от другого бизнеса. Когда продажи идут хорошо, то все отлично. Но если что-то пошло не так, то это кровь и судебные процессы.
Я не могу точно вспомнить, когда или как мы оставили Джима. В действительности мы его никогда не увольняли, хотя я полагаю,что это не имеет значения. Но в сентябре 1970 года Big Bear Management была уже историей, и мы подписали контракт с компанией Meehans’, имеющей мировую известность.
Для подачи в суд Джиму понадобилось три с половиной секунды. На нас подали жалобу, когда мы стояли за кулисами на площадке на Женевском озере в ожидании выхода на сцену. Это было не в последний раз. Джим также подал в суд на Meehan за обольщение. На это ушли годы судебных разбирательств. В какой-то мере, я думаю, с Джимом обошлись плохо. Я говорю о том, что он впервые привел Филипса на наше выступление, и мы сразу подписали договор о записи альбома. И хотя суд присудил выплатить ему какую-то сумму денег, он потратил их на юристов. Итак, он ничего не выиграл в итоге. Так всегда происходит, когда связываешься с юристами, но мы сами узнали об этом позже. Самое смешное, что я все еще часто встречаю Джими. Сейчас мы похожи на давно не видевшихся друзей. Джим Симпсон сделал много хорошего для музыки в Бирмингеме. Он и сегодня там. Я желаю ему всего самого хорошего, и это действительно так.
В то время, однако, избавление от Джими выглядело самым важным делом из того, что мы когда-либо сделали. Это было похоже на выигрыш в лотерею: деньги падали прямо с неба. Каждый день я думал попросить о чем-то новом: «Э, привет, да, это офис Патрика Михана? Это Оззи Осборн. Я бы хотел кабриолет Triumph Herald. Можете мне прислать зеленый? Спасибо». Жду. Затем –та-да! – на следующее утро возле моего дома будет стоять машина, в которой за дворники будет заправлен конверт с документами мне на подпись. Михан казался таким же хорошим, как его слово: чтобы мы не попросили, мы получали. Но это только не касалось крупных вещей: нам выдавали денежное пособие, так что мы могли позволить себе пиво и сигареты, ботинки на платформе и кожаные куртки, и мы могли оставаться в гостинице, вместо того, чтобы ночевать на заднем сиденье фургона Тони.
Тем временем мы продолжали продавать все больше и больше пластинок. Мы были аутсайдерами, когда уезжали из Бирмингема, а когда приехали в Лондон, то обогнали всех. Что мы не знали, так это то, что Михан почти все брал себе. Даже очень многие вещи, которые он «давал» нам,на самом деле не были нашими. Тайно он грабил нас. Но знаете ли до меня это дошло через много лет, и я не думаю, что нам есть на что жаловаться. Мы уехали из Астона ни с чем, а выиграли много, в наши двадцать с небольшим мы жили, как короли. Нам не нужно было нести собственные вещи, готовить себе еду, нам едва приходилось завязывать собственные шнурки. И в довершение всего мы могли просто попросить персонал, и то, что нам было нужно, появлялось на серебряном подносе.
Я имею ввиду, что следовало бы увидеть коллекцию ламборджиний Тони. Даже Билл получил собственный роллс-ройс с шофером. У нас было все прекрасно: мы тратили деньги направо и налево.А работали мы следующим образом: Тони делал риффы, Гизер писал слова, я придумывал мелодии, а Билл бешено колотил по барабану, и роль каждого была одинаково важна, поэтому мы все получали одинаково. Я думаю,что именно поэтому мы просуществовали так долго. Для новичков это означало, что мы никогда не спорим о том, кто и что как делал. Впрочем, если один из нас хотел добавить вид деятельности, как, например, если бы Билл хотел петь, или если бы я хотел писать песни, то это было бы круто. Никто не сидел с калькулятором, подсчитывая свои гонорары.
Имейте ввиду, что другая причина, почему мы могли делать то, что хотим, было то, что у нас был общий музыкальный контроль. Не звукозаписывающий магнат создал Black Sabbath, и не звукозаписывающий магнат мог указывать Black Sabbath. что играть. Некоторые из них пытались, но мы сказали им, куда засунуть свои просьбы.
Не многие группы сейчас могут такое себе позволить.
Единственное, о чем я сейчас сожалею, так это то, что я больше не давал денег родителям. Я имею ввиду, что если бы не мой старик, который взял кредит на усилитель, у меня никогда не было бы никаких шансов. В действительности, я, возможно, вернулся бы к кражам со взломом. Может, сейчас я бы сидел в тюрьме. Но тогда я не думал о них. Я был молод, я был занят большую часть времени, и мое эго уже начинало управлять миром. Кроме того я мог бы быть богатым, а у меня не было много наличных денег. Все, что я сделал, так это то, что я позвонил в офис Патрика Михана и обратился с просьбами, на каждую из которых требовались наличные деньги. В итоге, через какое-то время я получил реальные деньги, когда понял, что могу продать вещи, которые мне дала управляющая компания, как я сделал однажды с роллс-ройсом. Другие тоже вскоре научились этому трюку. Но как я должен был объяснить это своим предкам, когда они просто видели меня, когда я важно, как крутой Джек, кружил по городу? Это не значит, что я ничего им не давал, но сейчас я знаю, что я никогда не давал им достаточно. Я мог почувствовать это по атмосфере каждый раз, когда входил в квартиру на Лоудж Роуд, 14. Я спрашивал маму, - «Что не так?» - и она говорила, - «О, ничего».
«Да, но это очевидно. Просто скажи мне».
Она не говорила, но это чувствовалось: деньги, деньги, деньги. Ничего, кроме денег. Нет чтобы сказать: «Я горжусь тобой, сын. Молодец, ты добился этого, ты много работал. Выпей чашку чая. Я люблю тебя». А у нее деньги и ничего больше. Через какое-то время мне это стало омерзительно. Я не хотел находиться дома; мне было там так некомфортно. Я думаю, что у них никогда не было собственных денег, и они хотели мои. Это было довольно справедливо. Мне следовало отдать их им.
Но я не сделал этого.
Я встретил девушку и ушел.
























1.4. Вы парни не черные!

Я никогда не был типажом Ромео.
Даже после того, как наш первый альбом стал золотым, я никак не мог встретить симпатичной цыпочки. Black Sabbath была группой, состоящей из парней. Нас больше интересовало пиво и сигареты, а не кружевное белье. Мы шутили, что те группи, которые ходили на наши концерты, были так несимпатичны, что мы звали их «в двойной упаковке». Нужно было пару мешков, чтобы спрятать их лица, прежде чем оттрахать; одного мешка было мало. И,честно говоря, большую часть времени я был счастлив получить даже такую «красавицу»в «двойной упаковке». Цыпочки, которые хотели сожительствовать с нами, к концу ночи были обычно в трех – или четырех упаковках. Однажды ночью в Ньюкасле у меня была цыпочка «в пяти упаковках».
Это была бурная ночь. Было выпито много джина, если я точно помню.
Но ничто не помешало мне заняться сексом.
Одним из мест, куда я приезжал ради хорошего секса, был The Rum Runner ночной клуб на Брод Стрит в Бирмингеме, где школьный приятель Тони стоял на дверях. Это было известное место, The Rum Runner, а cпустя годы Duran Duran, обосновались там, так что было замечательно, что кто-то мог провести тебя внутрь без проблем.
Однажды ночью, вскоре после того как мы заключили контракт на запись альбома, я пришел в The Rum Runner с Тони. Это было еще до того, как мы встретили Патрика Михана, и мы были еще намели. Мы приехали туда на Тониной подержанной машине, думаю, что это был Ford Соrtina. В любом случае, это был кусок дерьма. Альберт, как обычно, приветствует нас у входа, вышибалы открывают турникет, пропуская нас, и первое, что я вижу – это темноволосая цыпочка в гардеробной.
«Кто это?» - спросил я Альберта.
«Тельма Рили» - ответил он. «Милая девушка. К тому же и неглупая. Но она в разводе, и у нее есть ребенок, так что смотри сам».
Но меня это не волновало.
Она была прекрасна, и я хотел поговорить с ней. Итак, я сделал то, что делал всегда, когда хотел побеседовать с птичкой: я рассмеялся. Но что-то странное должно было произойти той ночью, поскольку старая как мир стратегия сработала: я потянул ее на танцевальную площадку, в то время как Тони потянул ее подругу. Затем мы поехали к Тони в его Cortina, и мы с Тельмой обнимались и целовались на заднем сиденье.
Тони бросил подругу Тельмы на следующий же день, а мы с Тельмой продолжали встречаться. И когда я, наконец, не мог больше выносить атмосферу на Лоудж Роуд, 14, мы сняли квартиру над прачечной в Эджбастоне в шикарной части Бирмингема.
Через год или чуть позже в 1971 году мы расписались в загсе.
Я думал, что вся суть жизни была в следующем: заработать денег, найти цыпочку, жениться, угомониться, ходить в паб.
Это была ужасная ошибка.
За несколько месяцев до свадьбы, Black Sabbath, наконец, отправились в Америку. Перед отъездом я помню, что отец Патрика Михама позвал нас на встречу в лондонский офис и сказал нам, что мы будем послами британской музыки, поэтому нам следует вести себя соответственно.
Мы просто покивали головой и проигнорировали его слова.
При этом я старался не злоупотреблять выпивкой, пока не доберусь до аэропорта. Но я не знал, что в аэропортах тоже есть бары – и я не мог не пропустить пару стопок, чтобы успокоить нервы. Поэтому к тому времени, как я занял свое кресло, я был мертвецки пьян. Затем мы узнали,что Traffic тоже были на этом рейсе. Я не мог разделаться с мыслью, что я был в одном самолете со Стиви Винвудом. Впервые в жизни я начал чувствовать себя, как настоящая рок звезда.
Даже несмотря на то, что значительную часть алкоголя я решил выпить в самолете, потребовалась целая вечность, чтобы добраться до аэропорта Кеннеди. Я смотрел в окно и думал, как же эта штука держится в воздухе? Мы пролетали над Манхэттаном, где строился Всемирный торговый центр – половина его все еще была в строительных лесах и стальных балках – и мы приземлились, когда садилось солнце. Помню, что была теплая ночь, до этого я никогда ничего не испытывал, как эта теплая ночь в Нью-Йорке. Знаете, у нее был особый запах. И это было великолепно. Думаю, что я был пьян в тот момент. Бортпроводница помогла мне подняться с кресла, но затем я упал с лестницы.
Все то время, что я добирался до миграционной службы, я страдал от похмелья. У меня так сильно болела голова, что я забыл, что в шутку заполнил форму визового отказа. Когда нужно было указать мое вероисповедание, я написал «сатанист». И чувак берет бланк и начинает читать его. Прочитав половину, он останавливается.
Он смотрит на меня, - «Сатанист, хы?» - говорит он с сильным бронкским акцентом, со скучающим и усталым выражением на лице.
Внезапно, я понял, вот дерьмо!
Но прежде, чем я смог постараться объяснить что-то, он просто поставил штамп на бланке и закричал, - «Следующий!»
«Добро пожаловать в Нью Йорк» - гласила надпись над его головой.
Мы забрали наш багаж с конвейера и пошли занять очередь на такси у выхода в зал прилета. Черт его знает, что думали все эти бизнесмены в костюмах, галстуках и с портфелями, стоя рядом с длинноволосым, немытым, пьяным бирмингемцем, с краном от воды на шеи и в вонючих старых джинсах с надписью «Мир и Любовь» и с символом пацифиста на одной ноге и «Правилом черной пантеры» и символом черного кулака на другой.
Пока мы ждали, большая желтая машина проехала мимо нас. В ней, наверное, было девятнадцать или двадцать дверей.
«Я знал, что машины здесь большие», - бросил я невнятно, - «но не знал, что такие!»
«Это лимузин, кретин», - сказал Тони.
Перед тем как уехать из Англии, мы записали наш следующий альбом Black Sabbath. Мы сделали его всего лишь через пять месяцев после релиза нашего первого альбома, что невероятно, учитывая, сколько времени ленивые задницы записывают альбомы в наши дни. Изначально он должен был называться «Warpiggers», что означало черную магическую свадьбу или что-то в этом роде. Но затем мы изменили название на «Боевые свиньи», и Гизер написал очень сильный стих о смерти и разрушении. Не удивительно, что мы никогда не видели цыпочек на наших концертах. Гизера просто не интересовал примитивный уровень поп песен типа «Я тебя люблю». Даже когда он написал песню, как мальчик встречает девочку, он сделал переход к ней, как в «Н.И.Б.» из первого альбома, где мальчик оказывается дьяволом. Гизер также любил в наших песнях упоминать о многих актуальных событиях, таких как Вьетнам. Он действительно был в курсе всех событий.
Мы вернулись в Regent Soundв в Сохо, чтобы записать второй альбом, хотя до этого мы несколько недель репетировали на предварительных репетициях в старом гараже в Rockfield Studios в южном Уэльсе. Студийное время стоило кучу денег в то время, поэтому мы не хотели страдать херней, когда счетчик включен. И как только наша работа в Regent Sound была окончена, мы переехали в Island Studios в Ноттинг Хилле, чтобы сделать окончательный отбор. Именно тогда Роджер Брайн осознал, что для записи на диск нам не хватает материала на несколько минут. Я помню, как он спустился из аппаратной во время ланча и сказал, - «Послушайте, парни, нам нужны еще песни. Можете наиграть что-нибудь?» Мы все хотели приступить к сэндвичам, но Тони начал наигрывать гитарный рифф, в то время как Билл сыграл несколько шаблонов на барабанах, я напел мелодию, а Гизер сел в углу, чтобы набросать текст.
Через двадцать минут у нас была песня «Параноидальная». К концу дня она стала просто «Параноик».
Так всегда происходит с лучшими песнями: они приходят ниоткуда, когда ты даже не пытаешься их написать. Штука с «Параноик» не попадает ни под одну категорию: это была панк песня за долго до появления панка. Имейте в виду, что когда мы записали ее, никто из нас не думал, что она что-то особенное. Нам она показалась наполовину удавшейся по сравнению с «Дланью судьбы» или «Железным человеком», или любой из более тяжелых номеров. Но, черт возьми, она была запоминающейся; я пел ее по дороге домой из студии. «Тельма», - сказал я, когда вернулся в Эджбастон. «Я думаю, мы, возможно, записали сингл».
Она просто посмотрела на меня и сказала, - «Время покажет».
Это забавно, но если бы нам сказали в то время, что наши песни будут слушать через сорок лет, и что продадут более четырех миллионов дисков только в Америке, мы бы рассмеялись сказавшему это в лицо.
Но дело в том, что Тони Йомми стал одним из величайших творцов рифов в тяжелом роке всех времен. Каждый раз, как мы отправлялись в студию, мы бросали ему вызов побить свой последний рифф и он приходил с чем-то типа «Железный человек» и удивлял всех.
Но «Параноик» снова оказался другим классом. После того, как присутствующие на Vertigo две секунды слушали эту песню, название всего альбома стало Параноид. Дело не в том, что, насколько я знаю, они полагали, что Боевые свиньи могут не понравиться американцам из-за Вьетнама. Нет, их просто волновала наша трехминутная поп песня, поскольку они думали, что ее можно услышать по радио, а такие группы, как наша, никогда не передают по радио. И в этом был смысл, чтобы дать альбому такое же название, как и у сингла, сделать его более легко рекламируемым в магазинах грампластинок.
Присутствующие были правы. «Параноик» поднялся до четвертого места в британском чарте синглов, а также участвовал в Top of the Pops наряду с Клиффом Ричардом. Была только одна проблема с обложкой, которая была изготовлена до изменения названия и сейчас вообще не имела никакого смысла. Что общего у четырех розовых парней, держащих щиты и размахивающих мечами, с параноей? Они были розовыми, поскольку предполагалось, что это должен быть цвет боевых свиней. Но без надписи на обложке «Боевые свиньи» они выглядели как веселые фехтовальщики.
«Они не веселые фехтовальщики, Оззи», - Билл сказал мне. «Они параноидальные веселые фехтовальщики».
Top of the Pops было, возможно, самым большим достижением в моей жизни в тот момент. Каждую неделю, когда я рос в Астоне, вся семья Осборнов собиралась вокруг телевизора, чтобы посмотреть это шоу. Даже моей маме оно нравилось. Поэтому когда мои предки услышали, что я буду там, они потеряли дар речи. В те дни пятнадцать миллионов людей настраивали приемники на Top of the Pops каждую неделю, и Pan’s People все еще танцевали танцы хиппи между номерами.
Это было чертовски здорово, чувак.
Я помню, что меня действительно впечатлил Клифф Ричард, поскольку он пел в живую с полным оркестром.
В конце концов мы не стебались над ним, тогда еще слишком мало времени прошло с того момента, как я пел «Живую куклу» перед родителями. Я думаю, что песня, которую он пел, - это «У меня нет больше времени». Я не видел запись в течение многих лет, может, она была вытерта, согласно политике Би-би-си того времени, бабины можно было повторно использовать. Однако я скажу вам одну вещь: я бы ничуть не удивился, если бы во время этого эпизода 1970 года в эпоху попсы Клифф выглядел старше, чем сейчас. Он стареет в обратном порядке, этот парень. Каждый раз, когда я вижу его, он молодеет на пару лет.
Когда наступила наша очередь выступать, все мое тело оцепенело от страха. Троим другим музыкантам не нужно было играть, им просто нужно было притворяться, что они играют и двигать ногами в такт во время исполнения песни. Что же касается меня, то я должен был петь в живую. Это было мое первое выступление на телевидении, и я обделался так, как никогда не обделывался раньше. Просто ужас. Во рту пересохло, у меня было такое чувство, как-будто там застрял ком ваты. Но я преодолел это.
Мои мама и папа смотрели наше выступление дома по телевизору, о чем мои братья рассказали мне через несколько дней.
Если они и были горды, то они этого не говорили. Но я предпочитаю думать, что они были горды.
Эта песня изменила нам все. И мне нравится играть ее. В течение недели или двух на наших концертах появлялись девушки, которые кричали и раздевались на наших концертах и бросали в нас свои трусы, что было приятной неожиданностью, хотя мы немного беспокоились о том, чтобы это не вызвало раздражения наших постоянных поклонников. Сразу после взлета нашей популярности, мы дали концерт в Париже, и одна красивая французская цыпочка осталась со мной после выступления. Она привела меня к себе и затрахала меня до смерти. Я не понимал ни слова из того, что она говорила всю ночь.
Иногда это самое лучшее для однодневных встреч.
Я думал, что Америка сказочная.
Возьмите к примеру пиццу. Много лет я думал о том, чтобы кто-то изобрел новый вид пищи. В Англии, едой всегда были яйца и чипсы, сосиски и чипсы, пирог и чипсы… все что угодно и чипсы. Однако через некоторое время мне это надоело, не так ли? Но действительно в Бирмингеме в начале семидесятых невозможно было заказать пармезан и салат из рукколы. Если еда была не со сковородки, то никто не знал, что это за хрень. Но затем в Нью-Йорке я открыл пиццу. Я просто был в восторге от нее. Я покупал по десять или двадцать кусков пиццы в день. И затем, когда я осознал, что могу купить огромную пишу только для себя одного, я начал заказывать ее повсюду, куда бы мы ни ездили. Я не мог дождаться, когда вернусь домой и расскажу приятелям: «Там есть обалденная новая штука. Она американская и называется пицца. Она похожа на хлеб, но лучше любого хлеба, который вы когда-либо пробовали в своей жизни». Один раз я даже пытался приготовить для Тельмы нью-йоркскую пиццу. Я сделал тесто, затем я достал банки с бобами, сардинами, оливками и положил все наверх - она должна была стоить около пятнадцати фунтов – но после десяти минут, она только начала стрелять в духовке. Было похоже, что кому-то там было плохо. Тельма просто посмотрела на все это и сказала, - «Я не думаю, что мне понравится пицца, Джон». Она никогда не называла меня Оззи, моя первая жена. Ни разу за все время, что мы были вместе.
Другой невероятной вещью, которую я открыл в Америке, был Харви Уоллбенгер – коктейль с водкой, гальяно с апельсиновым соком. Он напрочь срывал голову. Я выпил так много Уоллбенгера, что сейчас даже не могу переносить его запах.
Один вдох и меня будет рвать.
А затем были американские цыпочки, которые ничем не отличались от английских. Я имею в виду, что когда снял цыпочку в Англии, ты положил на нее глаз, одно действие влекло за собой другое, ты пригласил ее в ресторан, ты купил ей и то, и это, и затем примерно через месяц ты ее спрашиваешь, не возражает ли она против вступления в половые отношения. В Америке цыпочки просто подходят прямо к вам и говорят: «Эй, давай трахаться». Тебе даже не пришлось прикладывать какие-то усилия.
Мы узнали об этом в нашу первую ночь, когда мы остановились в гостинице под названием Лоуз Мидтаун Мото, которая располагалось на углу 8 авеню и 48 улицы, в грязной части города. Я не мог спать из-за смены часовых поясов, что было еще одним новым необдуманным экспериментом. Итак я лежу там, сна ни в одном глазу в три часа утра, и тут раздается стук в дверь. Я встаю, чтобы открыть ее, а там стоит тощая цыпочка в плаще свободного покроя, который она распахивает передо мной. И она оказывается совсем голой.
«Можно войти?» - шепчет она хриплым, сексуальным голосом.
Что же я должен был сказать? «Нет, спасибо, дорогуша, я немного занят».
Итак, конечно, я остаюсь с этой цыпочкой до восхода солнца. Затем она поднимает с пола свой плащ, целует меня в щеку и уходит.
Позже, когда мы все завтракаем, пытаясь решить куда бы поставить кленовый сироп – Гизер поливал им картофельные оладьи – я говорю, - «Вы ни за что не угадаете, что случилось со мной прошлой ночью».
«На самом деле», - сказал Билл, покашливая, - «Я думаю, что могу».
Оказывается, каждому из нас стучали ночью в дверь: это был подарок нашего тур менеджера «Добро пожаловать в Америку». Хотя, судя по тому, как моя цыпочка выглядела при дневном свете, она не могла быть старше сорока, он, очевидно, заключил крупную сделку.
В течение двух месяцев нашего американского тура мы преодолели расстояние, о котором мы не могли и мечтать в Англии. Мы играли The Fillmore East в Манхеттене. Мы играли в The Fillmore West в Сан-Франциско. Мы даже ездили во Флориду, где я впервые плавал в бассейне под открытым небом: была полночь, я был не в себе от дозы и выпивки, и это было прекрасно. Я также впервые увидел настоящий бирюзовый океан во Флориде.
Билл ненавидел летать, поэтому мы ездили на машине с одного концерта на другой, что стало для нас своеобразным ритуалом. Мои и Билла эпические дорожные путешествия в конечном итоге были самыми интересными событиями всех наших американских туров. Мы проводили так много времени вместе на заднем сидении арендованного GMC автофургона, что мы стали не разлей вода. У Билла был шурин Дэйв, который в конце концов стал водителем, поэтому мы могли больше пить и принимать наркотики. Прикольно многое узнавать о людях, когда ты путешествуешь таким образом. Каждое утро, например, Билл пил кофе, стакан апельсинового сока, стакан молока или пива. Всегда в таком порядке.
Как-то я спросил его, почему он так делает.
«Ну», - ответил он – «кофе должен меня будить, апельсиновый сок давать витамины, чтобы я не заболел, молоко обволакивать мой желудок на остаток дня, а пиво помогать мне снова уснуть».
«О», - протянул я. «В этом что-то есть».
Веселый парень этот Билл. Я помню как один раз мы под завязку загрузили GMC пивом и сигаретами, и Дэйв был за рулем. Мы ехали из Нью-Йорка куда-то далеко на Восточное побережье, поэтому мы встали рано, несмотря на то что поздно легли спать. Дэйв жаловался, что он ел сомнительную пиццу перед сном. Ее вкус был такой же, как моча мыши, говорил он. Итак, с воспаленными глазами и с похмелья я сижу на месте пассажира в семь или восемь часов утра. Билл вырубился на заднем сидении, Дейв ведет машину со странным выражением лица. Я опускаю окно и зажигаю сигарету, затем смотрю на Дейва и вижу, как он зеленеет.
«Ты в порядке, Дейв?» - спросил я, впуская дым в кабину.
«Да, нормально…я»
Затем он потерял сознание.
Блёёёёё!
Он облевал всю панель, и полупереваренные куски сыра, теста и томатный соус начали капать в вентиляционное отверстие и на мою пачку с сигаретами. Одного этого запаха было достаточно, чтобы вызвать мое сочувствие.
«О, нет», - сказал я. – «Дэйв, я думаю, что я лучше…»
Блёёёёё!
Теперь блевота была везде в фургоне. Запах был отвратительный, но Билл ничего не замечал – он был без сознания.
Мы съехали с дороги на ближайшей стоянке грузовиков, и я побежал в магазин спросить, есть ли у них освежитель воздуха. Я даже не попытался убрать блевотину, но нам нужно было как-то избавиться от запаха. Казалось, что даже водители автомобилей, обгоняя нас на дороге, прикрывали носы. Но цыпочка в магазине не поняла ни слова из того, что я говорил. В конце она говорит, - «О, вы это имеете ввиду?» И дает мне баллончик очистителя воздуха. Затем она говорит мне, - «Лично я это не рекомендую».
Черт подери, подумал, и все равно я купил его. Затем я побежал к GMC, захлопнул дверь и пока Дэйв выезжал с парковки, я начал везде распылять эту штуку.
Затем, внезапно, сзади слышится фырканье и шорох. Я смотрю через плечо и вижу, что Билл сидит неподвижно и выглядит очень плохо. Он мог надышаться запахом блевоты, но освежитель воздуха совсем добил его.
«Боже!» - говорит он. – «что это за хрень».
Блёёёёё!
Наш первый концерт в Америке состоялся в клубе Нью-Йорка под названием «Ungano’s», на 210 Вест 70-й улице. После этого было выступление в Fillmore Eastс с Родом Стюартом и The Faces. На самом деле мы были злы на The Faces, поскольку они не дали нам возможность проверить звук. И Род держался от нас на расстоянии. Сейчас, оглядываясь назад, я не думаю, что он был слишком счастлив от того, что Black Sabbath поддерживает его. Мы были немытые хулиганы, а он был голубоглазый мальчик. Он был нормальный, Род; всегда очень вежливый. И я думал, что он феноменальный певец.
Два месяца, проведенные вдали от дома, показались вечностью, и мы безумно скучали по Англии – особенно, когда мы начали говорить, что не можем дождаться того момента, когда мы пойдем в паб и расскажем всем об Америке, поездка в которая в те дни была как полет на Марс. Мало кому из британцев удавалось сделать это, поскольку билеты на самолет были такими дорогими.
Шутки помогали нам избавиться от мыслей о доме. Что и нам казалось смешным, так это американский акцент. Каждый раз, когда администратор гостиницы звал меня, - «Мистер Озз-Бен», мы лопались от хохота. Затем мы придумали исполнять эту шутку в гостиничных ресторанах. Во время обеда, один из нас бежал к стойке регистрации и просил позвать «Мистера Harry Bollocks». А все остальные сидели и ели свои гамбургеры, а посыльный вбегал в комнату, звоня в маленький колокольчик, и кричал, - «Мистер Hairy Bollocks здесь? Я ищу Hairy Bollocks».
Билл так сильно смеялся, что мог навредить себе.
Но самая большая неожиданность случилась на концерте в Филадельфии. Среди зрителей были в основном черные парни, и можно было сказать, что они ненавидят нашу музыку. Мы исполняли «Боевые свиньи», и можно было слышать, как пролетает муха. Какой-то парень, очень высокий и крупный афроамериканец, весь концерт сидел на высоком подоконнике и через каждые несколько минут кричал, - «Эй, ты – Black Sabbath!»
Я думал, почему он говорит это? Что он хочет? Я не понимал, что он считает, что меня зовут Black Sabbath.
Так или иначе, в середине концерта в конце одной из песен этот парень опять закричал: «Эй, ты – Black Sabbath!»
Мое терпение кончилось. Тогда я подошел к краю сцены, посмотрел на него и сказал, - «Хорошо, парень, твоя взяла. Какого черта ты хочешь? Просто скажи мне. Что?»
Он озадаченно посмотрел на меня.
«Вы не черные парни» - ответил он.
Я думаю, что то был наш единственный плохой концерт.
Никто из нас не мог поверить, как хорошо альбомы Black Sabbath пошли в Америке. Это было чудовищно. Warner Bros, наша американская записывающая компания, была так довольна этому, что нам сказали, что они задерживают выпуск Параноика до января следующего года.
Где бы мы ни играли, повсюду были толпы народу, у нас даже появилось несколько поклонниц.
Наше первое по-настоящему ненормальное столкновение с поклонницами произошло в отеле Holiday, где-то в Калифорнии. Теперь Патрик Михам обычно бронировал нам самые дерьмовые места; это не было необычно для нас, деливших комнату в сомнительных мотелях на окраине города за пять баксов за ночь. Поэтому отель Holiday был роскошным по нашим меркам: в моей комнате была ванная и душ, телефон и телевизор. Был даже водяной матрас, который был последним писком моды в те дни. Мне действительно нравилось это; засыпать на плавающей покрышке посреди океана.
Короче, мы живем в отеле Holiday Inn, и я только закончил говорить с Тельмой по телефону, когда в раздается стук в дверь. Я открываю дверь и там стоит красивая цыпочка в коротком платье. «Оззи?» - спрашивает она. «Концерт был великолепен. Мы можем поболтать?»
Она проходит, снимает платье, мы приступаем к делу, затем она отваливает до того, как я смог даже спросить ее имя.
Через пять минут опять раздается стук в дверь. Я думаю, что она, наверное, что-то забыла в номере. Поэтому я встаю, чтобы открыть ей. Но там другая цыпочка.
«Оззи?» - спрашивает она. «Концерт был великолепен. Мы можем поболтать?»
Она снимает с себя платье, с меня брюки и через пять минут после того, как, лежа на водяном матрасе, моя волосатая задница двигается вверх и вниз на ней, говорит, «Приятно с тобой познакомиться», «Всего хорошего», и убегает.
Этот отель Holiday чудесен, я думал. Затем опять стук в дверь.
Вы можете представить, что было дальше.
Я трахнул трех цыпочек той ночью. Трех. Даже не выходя из гостиничного номера. Если быть честным, я был уже немного уставшим с последней. Я должен был использовать весь остаток сил.
В конце концов я решил узнать откуда эти поклонницы приходят. Итак, я пошел в бар, но он был пуст. Я спросил парня в холле, - «Где все?» Он ответил, - «Твои британские друзья? Поищи в бассейне». Я поднялся в бассейн на крыше и когда двери открылись, я не поверил своим глазам. Это было похоже на Калигулу: множество самых красивых цыпочек, каких только можно было себе представить, все голые, минет, секс втроем слева, справа, в центре. Я закурил косяк, сел в кресло между двумя лесбиянками и запел «Бог храни Америку».
Но не только поклонницы следовали за нами по Америке. Мы также встречали очень много психов –людей, которые принимают черную магию всерьез. Даже еще по отъезда в Америку, кто-то послал нам фильм о параде черной магии в Сан-Франциско, проходивший в нашу честь. Парень, выглядящий как Минг Беспощадный, сидел в кабриолете Роллс-Ройс, в то время, как все эти полуголые цыпочки танцевали вокруг него на улице. Парня звали Антон ЛаВей, и он был первосвященником в церкви сатаны или еще какой-то ерунды и автором книги под названием Сатанинская библия.
Мы только подумали, - «Какого черта?»
Знаете, согласно моей теории о людях, которые посвящают свою жизнь такому дерьму, они занимаются этим из-за сексуальной распущенности, до которой они могут дойти.
Это справедливо, я полагаю.
Но мы не хотели иметь дело с этим. Множество людей были еще напуганы убийством Шерон Тейт, поэтому мы не хотели расставаться, как члены «Семьи» Чарльза Мэнсона. Я имею в виду, что только за несколько месяцев до этого мы играли в Henry’s Blues House перед несколькими десятками человек, а сейчас мы играем в Forum в Л.А. перед двадцатью тысячами фанов. Нам нравились такие выступления в США, и мы не хотели сделать что-то, что привело бы к их потере.
Знайте, что однажды ночью мы столкнулись с несколькими членами семьи Менсона в Whiskey A Go на бульваре Сансет в Лос-Анджелеса. Они были очень странные люди, очень странные, если вы понимаете, что я имею в виду. Они исповедовали ценности, которые многим были чужды. Они вызывали у меня нервную дрожь, сильную. Забавно то, что до того, как он спятил, Менсон был огромной частью Л.А. музыкальной сцены. Если бы он не попал в тюрьму, мы, возможно, могли бы с ним пообщаться. У меня помутилось в голове, когда я узнал, что он был дружен с Деннисом Уилсоном из The Beach Boys. The Beach Boys даже сделали кавер одной песни Менсона, «Никогда не учись не любить». Но из того, что я слышал, Деннис оказался так напуган Менсоном и его друзьями, что сбежал из собственного дома. Он проснулся и однажды свалил куда-то. Затем Менсона передал Уилсону пулю в его новое место жительства.
Очень много безумного происходило в те дни. Лос Анжелес был сумасшедшим местом в 1970 году. Влияние хиппи еще было огромным. Когда бы вы ни ехали на машине, вы видели этих людей с длинными волосами и босыми ногами, которые сидели на углу улиц, курили и бренчали на гитарах. Думаю, что местные жители, пожалуй, тоже думали, что мы сумасшедшие. Я помню, как однажды я зашел в винный магазин на бульваре Сансет и попросил двадцать сигарет. Женщина, сидящая за кассой, сказала, «Для чего тебе нужны двадцать сигарет? Пошел отсюда, чертов извращенец!»
Она должно быть подумала, что я сексуальный злодей. Конечно, в то время я не знал, что в Америке «сигарета» означает не только сигарета.
Как мы не старались избежать их, сатанисты всегда были занозой в заднице. Примерно через год после первого тура мы играли концерт в Мемфисе, и парень, одетый в черный плащ, выбежал на сцену. В нормальных условиях, если фан забрался на сцену, я обнимал его, и мы слегка ударялись головами. Но этот парень выглядел, как один из безумных сатанистов, поэтому я сказал ему убираться со сцены и оттолкнул его к Тони. Прежде чем я осознал, что происходит, один из работников выбежал на сцену с металлическим бруском над головой и звезданул парня по лицу. «Что ты творишь, чувак?» - закричал я. – «Ты не можешь так делать!»
Работник обернулся и сказал, - «Да, я могу. Смотри».
Сатанист лежал на сцене с распахнутым плащом. В его правой руке был кинжал.
Я чуть не упал на один из динамиков, так я был напуган. Если бы не наш работник, Тони могла бы быть крышка.
К тому времени, как мы возвратились в наш мотель той ночью, все были потрясены. Но ублюдки узнали, где мы остановились, и на парковке мотеля было много парней в черных одеждах с поднятыми капюшонами, которые скандировали. Мы были слишком измучены, чтобы разбираться с ними, поэтому мы просто проигнорировали их и пошли в свои номера, окна которых выходили на улицу. Через несколько секунд один из постояльцев начал что-то болтать и кричать. Оказалось, что кто-то кровью нарисовал на его двери перевернутый крест.
Я не могу сказать, что мы были напуганы. Но после инцидента с парнем на сцене у нас не было настроения грузиться еще больше ерундой. Поэтому мы вызвали полицию. Конечно, они нашли всю эту историю чрезвычайно забавной.
Они просто не отваливали, те сатанисты. Я вышел из своего номера утром, и они были прямо за моей дверью, сидя кругом на ковре, все в черных плащах с капюшонами, окруженные свечами. В конечном итоге, я не мог это больше выносить. Так, однажды утром, вместо того чтобы пройти мимо них, как я делал обычно, я подошел к ним, присел, глубоко вдохнул, задул их свечи и спел «С днем рождения».
Им это не очень понравилось, поверьте мне.
После нашего первого американского тура мы без перерыва были в разъездах два года. С 1970 года по 1972 год мы пересекли Атлантику шесть раз. Мы так много летали, что по времени, проведенному в воздухе, сравнялись с бортпроводниками компании Пан Американ. И даже хотя мы были истощены и половину времени болели из-за смены часовых поясов, пьянства и наркотиков, это было сногсшибательно. Мы делали все, видели все, знакомились со всеми.
Мы даже ходили на концерт Элвиса.
Это было в Forum в Л.А. Мы сидели высоко на галерке, казалось, что нам потребуется больше времени добираться до наших мест, чем для Короля проиграть свой сет. С наших мест он выглядел таким маленьким, как муравей, и меня раздражало, что его группа играла целую вечность до его выхода на сцену. Затем он исполнил только несколько песен, прежде чем снова свалил. Мы сидели там и думали, это все? Затем голос из громкоговорителя произнес: «Дамы и господа, Элвис покинул здание».
«Ленивый, жирный ублюдок», - сказал я, прежде чем вспомнил, где я нахожусь.
Этот концерт был уроком. В первый раз я видел, чтобы так профессионально продавали товары на месте концерта. Вы могли купить с изображением Элвиса подставку для напитков, подушку для подогрева, кружки и ложки, куклы Элвиса, часы с Элвисом, комбинезоны с изображением Элвиса. На всем, о чем только можно было подумать, ставили имя «Элвис», так даже можно было продать кокс Элвис и хот дог Элвис. И казалось, что только фаны были счастливы покупать все это.
Мы должны быть были самыми богатыми парнями на планете.
Нам не потребовалось много времени, чтобы получать наркотики по крупному. В то время в Бирмингеме действительно невозможно было достать кокаин, поэтому я и не пытался до концерта в Денвере группы под названием Mountain в начале 1971 года. Гитарист Mountain и главным вокалистом был парень по имени Лесли Вест, и это был именно он, кто приобщил меня к старой вафельной пыли, так мы называли его, поскольку он помогал не спать всю ночь, болтать всякую чушь, хотя по сей день он настаивает на том, что я принимал его задолго до него. На самом деле его следовало бы отругать. Но я просто говорю ему, - «Послушай, Лесли, когда ты приезжаешь из Астина и тебе нравится кокаин, ты помнишь когда ты начал. Это как твой первый секс!»
Мы были в гостинице после выступления, и Лесли гнул свою линию. «Хочешь немного?» - спросил он меня.
Сначала я сказал, - «Эй, черт возьми, чувак, ни в коем случае».
Но он настаивал, - «Давай, немного, все в порядке».
Ему не нужно было долго убеждать меня.
Затем я попробовал, нюхнул-нюхнул-ахх.
Мне это сразу понравилось. Тоже самое можно сказать о любом наркотике, который я когда-либо принимал: я хочу, чтобы то ощущение, которое возникает у меня, когда я пробую его в первый раз, сохранялось всю оставшуюся часть моей жизни. Но так никогда не получается. Вы можете пытаться получить все, что вы хотите, но поверьте мне, никогда снова не получишь то ощущение, которое почувствовал в первый раз.
После этого мир стал немного нечетким.
Каждый день я курил дурь, пивал, принимал несколько доз кокса, трахался на скорости или барбитураты или сироп от кашля, делал кислоту. Я часто не знал, какой сегодня день. Но в какой-то момент мы вернулись в Island Studios в Ноттинг Хилл, чтобы записать наш третий альбом, «Хозяин реальности», снова с Роджером Бейном.
Я не много помню об этом, помню только, что Тони отрегулировал свою гитару, чтобы на ней было легче играть. Гизер написал «Сладкий лист» обо всей дури, которую мы курили, и «Дети могилы» была самой любимой песней, которую мы когда-либо записывали. Как обычно, критики ненавидели это, хотя один из них описал нас как «Титаник в преддверии Армагеддона», что по моему мнению было почти в точку. И музыкальная пресса, очевидно, никого не отпугнула от покупок, поскольку «Хозяин реальности» был еще одним чудовищным хитом, который был на пятом месте в Британии и на восьмом месте в Америке.
Но у нас никогда не было шанса насладиться нашим успехом. И у меня, конечно, не было много времени насладиться семейной жизнью. На самом деле я начал осознавать, что женитьба так рано была не такой уж умной идеей. Я чувствовал безумное беспокойство всякий раз, как был дома, как будто бы я сходил с ума. Единственным способом для меня справиться с этим было напиться.
Дома жизнь усложнялась тем, что сын Тельмы жил с нами. Его звали Элиот, и в то время ему должно было быть четыре или пять лет. На самом деле я усыновил его. Он был хорошим ребенком, но по какой-то причине мы с ним не ужились. Как известно, некоторые люди просто не находят общий язык со своими детьми. Это о нас с Элиотом. Все время, когда я был дома, я кричал на него или бил его по уху. И это вовсе не значит, что он делал что-то плохое, что заслуживало бы этого. Жаль, что я не обращался с ним лучше, поскольку у него был сложный период жизни до моего появления: его отец ушел еще до того, как Элиот мог узнавать его. Когда он подрос, он рассказал мне, что он один раз видел своего старика в пабе, но не смог себя заставить заговорить с ним. Что на самом деле это ужасно грустно.
Но я не смог стать ему достойной заменой. Причина тому, возможно, было мое сильнейшее пьянство, которое делало меня непостоянным. И, конечно, я себя не мог контролировать. По правде говоря, я был ужасным отчимом.
И если я любил Тельму, то я, конечно, не должен был обращаться к ней так, как я обращался. Если у меня и есть какие-то сожаления о своей жизни, так это одно из них. На протяжении многих лет я вел себя как женатый холостяк, обманывал, трахал цыпочек, так напивался в пабе, что засыпал в машине на улице. Я провел эту женщину через круги ада. Мне не следовало жениться на ней. Она не заслуживала это: она была неплохим человеком, и она была неплохой женой. Но я был кошмарным.
Через девять месяцев после того, как мы с Тельмой поженились, она забеременела. Тогда у нас еще не было много денег от продажи дисков и туров, но мы знали, насколько хорошо идут дела в группе, поэтому мы предполагали, что Патрик Михам скоро будет пересылать нам гонорары, достаточные для покупки Букингемского дворца. В тоже время обычное соглашение было в силе: если мне было что-то нужно, достаточно было позвонить по телефону. Поэтому Тельма предложила, что нам следует присмотреть дом. Мы не могли жить в маленькой квартире с кричащим ребенком, сказала она, так почему бы не переехать в достойное место. В конце концов, мы могли себе это позволить.
Я был не против.
«Давай жить за городом», - сказал я, представляя себя в твидовом костюме, в зеленых резиновых сапогах, с Рендж Роувером и ружьем.
Каждый раз, как я слетал с катушек на несколько дней в течение последующих нескольких месяцев, мы садились в наш новый зеленый кабриолет Triumph Herald – я купил его Тельме, поскольку я не мог водить – и ехали искать дом в сельской местности. В конце концов мы нашли тот, который понравился нам обоим: Bulrush Cottage в Рентоне, Стаффордшире. За него просили немногим больше двадцати тысяч, что казалось довольно приемлемым. Четыре спальни, сауна, комната для маленькой студии и, самое главное, много земли. Но мы продолжали искать, просто чтобы быть уверенными. Затем, однажды, в чайном магазине в Эвешэме, Вустершире, мы решили, что мы достаточно посмотрели: мы сделали предложение на Bulrush. Казалось, что я наконец-то повзрослел. Но как только мы начали волноваться о нашей жизни в деревне, Тельма вдруг сказала, - «Шшш!» - и сказала, - «Ты слышишь это?»
«Что?» - спросил я.
«Этот щелкающий звук».
«Какой щелкающий..?» - затем я тоже это услышал.
Это было скорее тиканье, чем щелчок.
Тик, тик, тик, тик.
Я посмотрел вниз и увидел большую лужу под креслом Тельмы. Что-то капало из-под ее платья. Затем одна из дам начала кричать о грязи на полу.
«О, мой Бог», - воскликнула Тельма. «Воды отошли!»
«Что ты имеешь в виду?» - удивился я. «Ты описалась?»
«Нет, Джон – у меня отошли воды.»
«Е?»
«Я рожаю».
Я так быстро вскочил со стула, что он упал. Затем все мое тело онемело от паники. Я не мог думать. Мое сердце отбивало барабанную дробь. Первое, что пришло мне в голову, было то, что я не достаточно пьян. Бутылка коньяку, которую я выпил в машине уже подействовала. Я всегда думал, что Тельма поедет в больницу рожать. Я не думал, что это так случится – посреди чайного магазина!
«Здесь есть доктор?» - закричал я, отчаянно смотря вокруг. «Нам нужен доктор. Помогите! Нам нужен доктор!»
«Джон», - прошипела Тельма. «Тебе просто надо отвести меня в больницу. Нам не нужен доктор».
«Нам нужен доктор!»
«Нет, нам не нужен».
«Да, нужен», - простонал я. «Я плохо себя чувствую».
«Джон», - сказала Тельма. – «Ты должен отвести меня в больницу. Сейчас».
«У меня нет водительских прав».
«С каких это пор закон мешал тебе что-то делать»
«Я пьян».
«Ты не просыхаешь с 1967 года! Давай, Джон. Быстрее».
Итак, я встал, расплатился и отвел Тельму к Herald. Я не имел понятия, как эта штука работает. У моих родителей никогда не было машины, и я всегда думал, что я не буду в состоянии позволить себе машину, поэтому я и не интересовался вождением. У меня были самые общие познания о машине, типа как настроить радио и опустить окно.
Но передачи? Тормоз? Сцепление?
Неее.
Прежде чем я тронулся, машина двадцать минут прыгала взад и вперед, как взбешенный кенгуру. Не в том направлении. Затем я наконец-то нашел первую передачу.
«Джон, нужно опустить ногу», - сказала Тельма в перерывах между стонами.
«У меня нога дрожит», - ответил я. – «Я не могу удержать ее на педали».
Руки у меня тоже дрожали. Я был в ужасе, что наш ребенок может появиться у Тельмы прямо на панель управления, где его могло сдуть, поскольку капот был покатый. Я мог вообразить заголовки газет: «УЖАСНАЯ ТРАГЕДИЯ С МАЛЫШОМ РОКЕРА НА ПОЛДОРОГЕ».
«Серьезно, Джон! Ааахх! Едь быстрее. Ааахх! У меня схватки!»
«Машина не поедет быстрее!»
«Ты едешь всего навсего десять миль в час».
Казалось, что прошла тысяча лет, прежде чем мы добрались до больницы Королевы Елизаветы в Эджбастоне. Тогда все, что я должен был сделать, так это остановить машину. Но каждый раз, как я ставил ногу на среднюю педаль, она только начинала прыгать взад-вперед и издавать ужасный шум. По правде говоря, это просто чудо, что я не врезался в машину скорой. Но как-то я смог остановиться и затем вытащил Тельму с ее сиденья, что было не легко, так как она кричала и пыхтела, и отвел ее в родильное отделение.
Через несколько часов, в 23.20, родилась маленькая Джессика Осборн, так я в первый раз стал отцом. Это было 20 января 1972 года. Это была одна из тех холодных, ясных зимних ночей. Через окно больницы были видны все эти сверкающие в разных направлениях созвездия.
«Какое нам дать ей второе имя?» - спросила Тельма, держа Джессику у груди.
«Звездное сияние», - ответил я.





















1.5. Убийство викария (в ужасном коттедже)
К лету 1972 года, через шесть месяцев после рождения Джесс, мы вернулись в Америку, подошло время записи нового альбома, который мы решили назвать Снежная слепота в честь нашего нового пристрастия – кокаину. К этому времени я вдувал в нос так много хрени, что вынужден был выкуривать целую упаковку дури каждый день, просто для того, чтобы не дать моему сердцу разорваться. Мы жили по адресу 773 Страделла Роуд в Бель Эер, в арендованном особняке 1930-х годов с его собственным персоналом прислуги и садовников. Он был собственностью семьи Дю Понт, и в нем было семь спален, частный кинотеатр (который мы использовали для записи и репетиций) и плавательный бассейн за домом, который был на сваях и с него открывался вид на леса и горы. Мы никогда не покидали дом. Выпивка, наркотики, еда, поклонницы – все доставлялось. В хороший день там в каждой комнате были миски с белым порошком и ящики с алкоголем, и повсюду все эти случайные рок-н-роллщики и цыпочки в бикини, отрывающиеся где-то в спальных, на диванах, во дворе на шезлонгах, все они были такими же высокими как были мы.
Было бы просто невозможно преувеличить, сколько кокса мы принимали в этом доме. Мы обнаружили, что когда принимаешь кокс, то каждая твоя мысль, каждое сказанное тобой слово, каждое твое предложение кажутся самыми потрясающими из того, что ты когда-либо слышал в своей жизни. В какой-то момент мы так много принимали кокса, что нам приходилось доставлять его дважды в день. Не спрашивайте меня, кто все это организовывал, - единственное, что я могу вспомнить, так это сомнительного темного паренька, который все время сидел на телефоне. Но он не был сомнительным в обычном смысле этого слова: он был привлекательным, и он говорил с акцентов одной из школ Лиги плюща, он носил белые рубашки и шикарные брюки, как будто бы он шел на работу в офис.
Однажды я спросил его, - «Чем ты занимаешься, чувак?»
Он просто засмеялся и нервно вертел в руках авиаторские очки. На данном этапе мне было все равно, поскольку кокс мы исправно получали.
Моим любимым развлечением, когда я был под кайфом, было смотреть всю ночь американское телевидение. В те дни была только одна передача ночью, после того, как обычные программы заканчивались в полночь – реклама парня по имени Кел Ворсингтон, который продавал подержанные машины на Лон Бич или где-то еще. Его хорошая шутка заключалась в том, что он всегда появлялся в эфире со своей собакой Спот, но на самом деле это никогда не была собака. Это мог быть аллигатор на поводке или какое-то сумасшедшее дерьмо наподобие этого. У него также была такая коронная фраза: «Если я не смогу предложить тебе выгодную сделку, я съем жука!», И он делал такие трюки, как привязывал себя к крылу самолета, который делает петлю.
После нескольких часов нюханья кокса и просмотра этого дерьма я думал, что схожу с ума. Самое забавное, что он все еще по-прежнему в телевизоре, старина Кел. Ему должно быть около тысячи лет.
Мы так много принимали дури на 773 Страделла Роуд, что удивительно, как мы вообще смогли написать какие-то песни. И это был не только кокс. Мы также хорошо прикладывались к пиву. Я привозил целую партию бочонков лучшего горького пива из моей местной забегаловки. Каждый из них мог вместить пять пинт, а в чемодан можно было положить шесть. Это походило на доставку угля в Ньюкасл, но мы не задумывались об этом, поскольку мы скучали о хороших старых английских пинтах. Мы сидели у бассейна на 19-градусном солнце, обнюханные коксом, пили бирменгемскую мочу и любовались Бель Эейром.
Но затем мы должны были умерить наши аппетиты, поскольку Тельма приехала навестить меня на несколько дней без ребенка. Заметьте, что хорошее поведение длилось недолго. Через секунду после того, как Тельма уехала в аэропорт, чтобы вернуться в Англию, мы снова превратились в животных. Например, во время написания песен никто не хотел заморачиваться подниматься по лестнице в туалет, поэтому мы просто выходили на маленький балкон и ссали на улицу через перила, которые были всего пару футов в высоту. Затем как-то Тони достает банку с синей аэрозольной краской и подкрадывается к другой стороне перил, и когда Билл начинает мочиться, он распыляет его ему на член. Надо было слышать этот крик, чувак. Это было очень забавно. Но затем, через две секунды, Билл чернеет, падает головой на перила и начинает скатываться вниз.
Я сказал Тони, - «Дай мне посмотреть на эту банку, хорошо?»
Он передал ее мне, и на другой стороне большими печатными буквами было написано: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ДЕРЖАТЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ КОЖИ. МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К СЫПИ, ВОЛДЫРЯМ, КОНВУЛЬСИЯМ, РВОТЕ И/ИЛИ ОБМОРОКУ. ЕСЛИ КАКИЕ-ТО ИЗ ЭТИХ СИМПТОМОВ ИМЕЮТ МЕСТО, ОБРАТИТЕСЬ ЗА МЕДИЦИНСКОЙ ПОМОЩЬЮ».
«А, с ним все будет в порядке», - сказал я.
И в конце концов с ним все было хорошо.
Хотя его член был какое-то время синим.
Несмотря на все волнения, в музыкальном плане эти несколько недель в Bel Air были самыми плодотворными за все время. Для меня «Snowblind» был одним из лучших альбомов Black Sabbath - хотя звукозаписывающая компания не разрешила нам сохранить это название, потому что в те дни кокаин был большой проблемой, и они не хотели лишних проблем.
Мы не спорили.
Поэтому после записи новых песен на Record Plant в Голливуде, название «Снежная слепота» было отклонено, и наш четвертый альбом стал известен как «Том 4». Однако нам все же удалось протащить дерзкую ссылку на кокаин на обложку диска. Если вы довольно внимательно посмотрите, то увидите посвящение «великой компании Кокс-Кола в Лос-Анджелесе».
И это была правда – тот альбом был многим обязан кокаину.
Когда я слушаю такие песни, как «Supernaut’», я могу только смаковать эту вещь. Возникает такое ощущение, что кто-то вкладывает вам в уши несколько строк. Френк Заппа однажды сказал мне, что «Supernaut’» - один из популярнейших рок-н-ролльных треков всех времен, поскольку в нем чувствуется адреналин. Вы знаете, что мы с ним имели успех? В 1972 году, с тех пор прошло всего два года, как нас очень хвалили за то, что мы были лучшими в Карлайле. Тогда у нас было больше денег чем у королевы, мы так думали, с тремя альбомами хитов, фанами по всему миру и таким количеством выпивки, наркотиков и цыпочек, о чем мы даже не могли мечтать.
Мы не были на девятом небе от счастья. Мы были на десятом с половиной.
И мы по-прежнему думали о музыке. Мы хотели произвести впечатление на самих себя, прежде чем впечатлить кого-то еще. Если другим людям нравилось то, что бы делали, то это был бонус для нас самих. Вот так мы закончили работу над песней «Перемены», которая звучала не так, как все предыдущие, написанные нами. Когда огромное число людей слышат название Black Sabbath, все они думают, что это тяжелые вещи. Но для нас было намного важнее постараться уйти от всякого магического дерьма. Что касается «Перемен», то Тони просто сел за пианино и наиграл прекрасный риф, я напел мелодию, а Гизер написал эту душераздирающую лирику о происходящем в то время разводе Билла с женой. Я думал, что эта песня была выдающейся с момента, как мы впервые ее записали.
Я прослушивал ее снова и снова. Она мне все еще нравится сегодня: если я ставлю ее на мой айпод, я свожу всех с ума, напевая ее весь день.
В конце концов мы начали интересоваться, откуда весь этот кокс появлялся у нас. Мы все знали, что его привозят в багажнике фургонов без номеров, запакованным в картонные коробки. В каждой коробке было около тридцати пузырьков, десять в ширину, три в глубину, и у каждого сверху была крышка, запечатанная воском.
Я говорю вам: кокс был самый белый, самый чистый и самый сильный, какой только можно представить.
Одна затяжка, и ты король вселенной.
Но насколько нам нравилось затягиваться им, настолько мы знали, что есть большая опасность попасться с одной из наших сомнительных партий. Особенно в Америке. И мне не улыбалась идея провести часть моей жизни раком в лосанжелеской тюрьме со членом 130 килограммового бандита в моей заднице. Постоянный страх, конечно, сделал меня законченным параноиком, и через некоторое время я убедил себя, что наш дилер из школы Лиги плюща был из ФБР или полиции Лос-Анджелеса, или из гребаного ЦРУ.
Затем, однажды ночью мы с парнями поехали в Голливуд посмотреть в кино «Французский связной». Этого не нужно было делать. Сюжет основывался на реальной истории двух нью-йоркских полицейских под прикрытием, разоблачающих международную торговлю героином. К моменту, когда пошли титры, у меня перехватило дыхание.
«Где, черт возьми, они берут пузырьки с коксом с восковыми печатями?» - спросил я Билла.
Он только пожал плечами.
Затем мы пошли в сортир раскатать пару дорожек.
Через несколько дней я лежал у бассейна, курил косяк и пил пиво, пытаясь заставить сердце биться не так учащенно, когда ко мне подошел и сел возле меня сомнительного вида парень. Было утро, и у него в одной руке была чашка кофе, а в другой руке экземпляр the Wall Street Journal.
Я не спал.
Сейчас был мой шанс вывести этого парня на чистую воду, посмотреть, насколько он неискренний, подумал я. Поэтому я наклонился к нему и спросил, - «Ты видел фильм «Французский связной?»
Он улыбнулся и покачал головой.
«О», - сказал я. «Ты должен, обязательно. Он очень интересный».
«Я уверен, что он интересный», - усмехнулся парень. «Но зачем ходить в кино, когда я участвую в этом в реальной жизни».
Как только я это услышал, меня бросило в дрожь. Этот парень был плохим. Я понял это.
«Послушай, мужик», - сказал я. – «На кого ты работаешь?»
Он отложил газету и отхлебнул кофе. «На правительство Соединенных Штатов» - ответил он.
Я чуть не выпрыгнул из шезлонга и не нырнул в кусты. Но у меня кружилась голова, и я не твердо стоял на ногах с прошлой ночи. Вот и все, подумал я – теперь нам жопа.
«Господи Иисусе, чувак, раслабься», - сказал он, смотря на мое лицо – «Я не ФБР. Ты же не арестован. Мы все здесь друзья. Я работаю в Управлении контроля над продуктами и лекарствами».
«Что?»
«ПЛУ».
«Ты хочешь сказать, что весь этот кокс.. приходит…»
«Думай об этот, как о подарке от Санта Клауса, Оззи. Поскольку ты знаешь, что говорят о Санта Клаусе, не так ли?»
«Нет?»
«Там, откуда он появляется, много снега».
Прежде тем я смог разобраться, говорит ли парень серьезно, он посмотрел на часы и сказал, что у него должна быть встреча. Он допил кофе, поднялся, похлопал меня по спине и отвалил. Я не думал больше об этом. Затем я вернулся в дом принять кокс и сделать пару затяжек.
Итак, я на диване, а передо мной выстроились в ряд все эти запечатанные флаконы с коксом, большая миска с травой, и я нарезаю свою первую полоску кокса за день. Но тут я снова стал потеть, меня опять бросило в дрожь. Черт возьми, думал я, паранойя плохо на меня действует сегодня. В этот момент Билл входит в комнату с пивом в руках и говорит, - «Здесь жарко как в печке, Оззи. Почему бы не включить кондиционер?» Затем он просовывает голову в стеклянную дверь в сад, чтобы насладиться первыми лучами солнечного света.
Я подумал, - «Что такое AC у нас в Англии?» - Затем до меня дошло: кондиционер воздуха. Я всегда забывал, что современные удобства в Америке были намного больше развиты, чем в Британии. Я только недавно привык к сортиру в доме, не говоря уже об автоматическом климат контроле. Я поднялся и начал искать термостат. Он должен был быть где-то на стене, сказал я самому себе. Через несколько минут, о радость! Я нашел его в маленьком закутке на входной двери. Затем я выключил тепло и вернулся к моему коксу и траве.
Чудо.
Но как только я втянул в нос первую дорожку, я что-то услышал.
Слышал…?
Нет.
Дерьмо, это звучит как…
Вдруг Билл бросился через открытую стеклянную дверь, с диким выражением на лице. В это же время я услышал, как двери захлопываются на другом конце дома, и было похоже, словно три больших парня падают с лестницы. Затем Тони, Гизер и один их технических работников, американский парень по имени Френк, влетели в комнату. Все они были полураздеты, кроме Френка, который был еще в белье.
Мы посмотрели друг на друга.
Затем в унисон мы закричали, - «Сирена!»

* * *
Она звучала так, словно вся полиция Лос-Анджелеса приближалась по подъездной дороге. Мы были пойманы! Черт! Черт! Черт!
«Нужно избавиться от кокса! Нужно избавиться от кокса!» - закричал я.
Френк нырнул к журнальному столику, сгреб все флаконы кокса, но затем просто начал бегать по кругу, его волосы вздыбились, сигарета все еще торчала у него изо рта, его трусы завернулись на заднице.
Затем я вспомнил что-то еще.
«Нужно избавиться от травы! Нужно избавиться от травы!»
Френк нырнул назад к журнальному столику и схватил миску с травой, но когда он сделал это, он уронил кокс. Кончилось тем, что он ползал по полу, пытаясь удержать все в руках. Тем временем я не мог даже пошевелиться. Еще до сирены мое сердце стучало с тройной скоростью. Но сейчас оно билось так быстро, что я думал, что оно выпрыгнет из груди.
Б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-бум!
Б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-бум!
Б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-бум!
К моменту, когда я взял себя в руки, Билл, Гизер и Тони сбежали. Остались только я и Френк, и так много кокса, что можно было отправить боливийскую армию на луну и вернуть обратно.
«Френк! Френк!» - закричал я. «Сюда. Сортир. Быстро!»
Каким-то образом Френку удалось доставить себя и наркоту в сортир, который был рядом с прихожей у входной двери, и мы нырнули вовнутрь и заперли дверь за собой.
Сейчас Сирены были чертовски оглушительными.
Затем я услышал визг тормозов полицейских машин, когда они подъехали к дому. Затем треск рации. Затем стук в дверь.
БАМ! БАМ! БАМ!
«Откройте!» - закричал один из полицейских. «Давайте, открывайте!» - в этот момент мы с Френком стояли на коленях на полу. В панике мы пытались избавиться сперва от травы, сначала смыть ее в раковину, затем спустить в унитаз. То была большая ошибка. Раковина и унитаз мгновенно засорились, и вода начала переливаться со всеми этими коричневыми комками. Поэтому мы попытались пропихнуть часть травы в слив, использую туалетную щетку. Но ничего не получилось. Трубы были забиты.
А нам еще нужно было избавиться от всего кокса.
«Других вариантов нет», - сказал я Френку. «Мы должны вынюхать весь кокс».
«Ты в своем уме?» - воскликнул он. – «Ты умрешь!»
«Ты когда-либо был в тюрьме, Френк?» - спросил я. «Я был, и я говорю тебе сейчас, я не хочу назад».
Так мы начали открывать пузырьки и высыпать кокаин на пол. Затем я встал на четвереньки, прижал нос к плитке и начал всасывать все, что только мог.
БАМ! БАМ! БАМ!
«Откройте дверь! Мы знаем, что вы здесь!»
Френк смотрел на меня, как на сумасшедшего.
«В любую секунду», - я сказал ему, мое лицо было ярко-красное, ноги подкашивались, мои зрачки расширились, - «Они сломают дверь, и тогда нам конец».
«О, чувак», - сказал Френк, присоединяясь ко мне на четырех. – «Я не могу поверить, что я это делаю».
Мы вынюхали около шести или семи грамм на каждого, прежде чем я услышал шум за дверью.
«Шшш! Слушай», - сказал я.
Шум повторился: тап, тап, тап, тап…
Это походило на звук шагов.
Затем я услышал, как открывается входная дверь, и женский голос. Она говорила на испанском. Горничная! Горничная впустила полицейских. Черт! Я открыл еще один пузырек и снова прижал нос к полу.
Мужской голос, - «Доброе утро, мэм», - сказал он. «Я полагаю, что кто-то в этом доме нажал кнопку экстренного вызова?»
Я перестал нюхать.
Кнопка экстренного вызова?
Горничная снова что-то сказала на испанском, мужчина ответил, затем я услышал две пары ног в прихожей и мужской голос, говорящий громче. Полицейский был в доме!
«Она обычно расположена рядом с термостатом кондиционера», сказал он. «Да, вот она, направо, на стене. Если вы нажмете эту кнопку, мем, прозвучит сигнал тревоги на станции в Бель Эер, и мы отправляем офицеров убедиться, что все ОК. Похоже, кто-то нажал ее случайно, когда регулировал термостат. Это случается чаще, чем вы думаете. Разрешите мне просто перегрузить систему, вот так, и мы пойдем. Только позвоните, если какие-то проблемы. Здесь наш номер. Или нажмите на кнопку снова. У нас всегда есть кто-то для принятия звонков круглосуточно».
«Gracias», - сказала горничная.
Я слышал, как закрылась входная дверь, и горничная вернулась на кухню. Я глубоко выдохнул. Дерьмо, мы были близки к тому, чтобы попасться. Затем я посмотрел на Френка: его лицо было в маске из белого порошка и соплей, а его левая ноздря кровоточила.
«Ты хочешь сказать...?» - сказал он.
«Да», - кивнул я. «Кому-то нужно научить Билла, как пользоваться этой гребаной штукой».
Постоянный страх быть арестованным был не только обратной стороной кокса. Я дошел до точки, когда, практически, каждое слово, сказанное мной, было обдолбанной херней. На протяжении пятнадцати часов я говорил парням, как сильно я люблю их, больше чем кого-то еще на свете. Даже у нас с Тони, хотя мы никогда не разговаривали, были ночи, когда мы часами не спали, обнимали друг друга и говорили, - «Нет, правда, я люблю тебя, чувак – я действительно люблю тебя».
Я ложился спать, ждал, пока мое сердце перестанет колотиться в восемь раз быстрее его обычной скорости, затем я испытывал ужасную долбанную ломку. Отходняк был такой тяжелый, что я начинал молиться. Я говорил, -«Господи, пошли мне сон, и я обещаю, что никогда не буду снова нюхать кокаин, пока я жив».
Затем я просыпался с болью в челюсти после того, как изрыгал столько всякого дерьма прошлой ночью.
И я делал новую дорожку.
Было удивительно, как быстро кокаин взял верх над нами. Мы дошли до той точки, когда мы не могли обходиться без него. Затем мы пришли к точке, где мы также ничего не могли делать с ним.
Когда я, наконец, понял, что травы недостаточно, чтобы успокоиться от всего этого кокса, я начал принимать валиум. Тогда, в конце концов, я перешел на героин, но спасибо Богу, мне не понравилась эта штука. Гизер тоже попробовал его. Он думал, что он восхитителен, но он был разумный. Он не хотел втягиваться. Френку, музыкальному технику, не так повезло – героин, в конечном счете, погубил его. Я много лет не слышал никаких известий от Френка, и,честно говоря, я был бы удивлен, если бы он спасся. Я надеюсь, что он смог, я действительно надеюсь, но когда вы сидите на героине, то это, обычно, Конец.
Во время записи «Том 4», у нас у всех были моменты, когда нам было так хреново, что мы просто не могли работать. С Биллом это было, когда он записывал «Под солнцем». К тому времени, как он записал ударные к этой песне, мы переименовали ее в «Повсюду под гребаным солнцем.» Затем бедный парень слег с гепатитом и чуть не умер. Тем временем Гизер выписался из больницы с проблемами с почками. Даже Тони перегорел. Сразу после того, как мы записали альбом, мы дали концерт в the Hollywood Bowl. Тони принимал кокс буквально целыми днями, как и мы, но Тони перешел черту. Я имею в виду, что эта штука просто искажает происходящее. Ему начало казаться то, чего не было. И Тони пропал. В конце концерта он ушел со сцены и потерял сознание.
«Сильное истощение», - сказал доктор.
Единственный выход был прекратить это.
В то же самое время кокс заставил мой голос звучать выше, хорошо и по-настоящему. Когда принимаешь большую партию кокаина, эта белая мерзость просачивается в горло и ты все время, как понюхал, сплевываешь, но все глубже и хуже. И это причиняет большой вред маленькому язычку, который свисает в задней части горла – надгортаннику или «клацу», как я всегда называл его. В общем, я принимал так много кокса, что я сплевывал мокроту каждую пару минут, пока в конце концов я надорвал мой клац пополам. В тот момент я лежал в кровати в гостинице Sunset Marquis и просто почувствовал, как он упал в задней части моего горла. Это было ужасно. Затем чертова штука набухла до размера мяча для гольфа. Я подумал: все, это значит, что я сейчас умираю.
Тогда я пошел к доктору на бульваре Сансет.
Он спросил, - «Какая у вас проблема, мистер Осборн?»
«Я высосал свой клац», - грохнул я.
«Что вы сделали?»
«Мой клац».
Я показал на свое горло.
«Давайте посмотрим», - сказал он, доставая свою леденцовую палку и маленький фонарик. «Откройте широко. Скажите «аа» для меня сейчас.
Итак я открыл рот и закрыл глаза.
«Святая матерь Божья!» - воскликнул он. «Во имя какого Бога вы сделали это?»
Не знаю.
«Мистер Осборн, ваш надгортанник размером с маленькую светлую лампочку и светится почти также ярко. Мне даже не нужен фонарик».
«Можете вы исправить это?»
«Думаю, что да», - сказал он, выписывая рецепт. «Но это не поможет, если вы не прекратите делать то, что делаете».
Однако, на этом наши медицинские проблемы не закончились. Когда пришло время возвращаться в Англию, мы все боялись привезти домой венерические заболевания, подхваченные от одной из поклонниц и заразившей половину из нас. Заболеть какой-то экзотической болезнью всегда было большой проблемой, когда мы были в Америке. Я помню, как один раз во время особенно дикой ночи где-то в гостинице Тони выбежал из своей комнаты, крича, - «Ааа! Моя головка! Моя головка!» Я спросил его, что не так, и он ответил мне, что он возился с одной из поклонниц, и когда он посмотрел вниз, то увидел желтый гной, вытекающий из нее. Он подумал, что близок к смерти.
«Гной пах прикольно?»- спросил я его.
«Да», - сказал он, весь белый. – «Меня чуть не вырвало».
«Аа».
«Что значит твое «аа?»
«Это была блондинка?» - спросил я. – «Блондинка с тату?»
«Да. И?»
«Ладно, тогда, возможно, это объяснит все».
«Оззи», сказал Тони, заметно злясь. – «Хватит валять дурака, это серьезно. Что ты можешь сказать об этом?»
«Смотри, я не доктор», сказал я. – «Но я не думаю, что желтая штука гной».
«Хорошо, что это тогда было?»
«Возможно банан, я вставил его туда раньше».
Я не думаю, что Тони не знал вздохнуть ли ему с облегчением или еще больше волноваться после этого.
Конечно, одним из защитных механизмов, дающих уверенность в том, что вы никогда не зародите тень сомнения у своей жене, был укол пенициллина. Я узнал это, когда однажды подхватил триппер. Но в те дни мы не знали сомнительных врачей, что означало, что единственным способом получить «безопасный укол» было проверить себя в отделении скорой помощи ближайшей больницы.
Так это было после того, как мы сделали Том 4.
К тому времени мы покинули Бель Эйер и были где-то по дороге в маленький городишко в Америке, давая по несколько выступлений перед возвращением домой. Я никогда не забуду эту сцену: я, Тони, Гизер и почти вся дорожная команда, я не знаю, что Билл делал в тот день, проверялись в больнице однажды ночью. Конечно, никто не мог за рюмочкой рассказать симпатичной цыпочке за стойкой регистрации, почему мы здесь, поэтому все говорили, - «Давай, Оззи, скажи ей, тебе можно, ты сумасшедший, не так ли». Но даже я не мог заставить себя сказать, - «О, привет, меня зовут Оззи Озборн, и я трахал поклонниц несколько месяцев, и я думаю, что моя головка вот-вот отвалится, не хотите сделать мне укол пенициллина, чтобы я был уверен, что моя жена ничего не подцепит от меня?»
Но было слишком поздно, чтобы развернуться и уйти.
Поэтому, когда девушка спросила меня, какая у меня проблема, я покраснел и выпалил, - «Я думаю, что сломал ребра».
«ОК», - сказала она. – «Вот талон. Видите этот номер? Вас позовут, когда доктор сможет вас принять».
Затем была очередь Гизера подойти к ней.
«У меня тоже, что и у него», - сказал он указывая на меня.
В конце концов доктора смекнули.
Я не знаю, кто сказал им правду, поскольку я не говорил. Я просто помню парня в белом халате, подошедшего ко мне и сказавшего, - «Ты с ними?» - я киваю. Затем он указывает мне на кабинет с Тони, Гизером и еще полдюжины волосатых английских парней, наклонившиеся со спущенными штанами, с их безупречными задницами, готовыми к уколу пенициллина.
«Вставай в строй», - сказал он.
Был сентябрь, когда мы вернулись в Англию. К этому времени сделка по покупке Bulrush Cottage была заключена, и Тельма, Эллиот и малыш уже поселились в нем. Это всегда заставляло меня улыбаться, приезжая домой в Bulrush Cottage, главным образом потому, что он находился на небольшой проселочной дороге под названием Butt Lane. «Добро пожаловать в Butt Lane», - говорил я визитерам, - «аркаду Британии».
Но не только я, Тельма и малыш обзавелись новым постоянным местом жительства в то время. Я также выбрал больший дом для мамы и папы. Как всегда, офис Патрика Механа позаботился о денежной стороне, хотя, когда земля за Bulrush Cottage была выставлена на продажу, мы купили ее на собственные деньги или, скорее, на деньги, вырученные от продажи Роллс-Ройса, который Патрик Михан дал Тони, а Тони затем отдал нам. Я думаю, что это был первый раз, когда мы что-то купили на свои деньги. До сегодняшнего дня я не знаю, почему мы сделали это. Может быть, потому что Тельма разбиралась со всеми документами. Я заставил ее сделать это, потому что фермер, продавший нам землю, был трансвестит, и я не хотел приближаться к нему. Черт возьми, чувак, когда я впервые увидел этого парня, я подумал, что у меня галлюцинации. У него была большая густая борода, и он водил свой трактор по Батт-лейн, одетый в платье и с бигуди в волосах. В другие разы его видели на другой стороне дороги, его платье было задрано. И самое смешное, что никто не повел и глазом.
Тони и Гизер тоже приобрели дома, когда вернулись. Тони купил в Acton Trussell, на другой стороне от М6; а Гизер купил где-то далеко в Вустершире. Биллу понадобилось немного больше времени, чтобы найти свое рок-н-ролльное убежище, поэтому на данном этапе он арендовал место под названием Fields Farm недалеко от Эвешам. Меньше чем за три года мы превратились из беспризорных бедных детей в провинциальных чудаков миллионеров. Это было невероятно.
А мне нравилось жить в деревне.
Для начала, у меня вдруг появилась достаточно места, чтобы вместить еще большее количество игрушек, отправленных из офиса Патрика Михана. Как и семифутовое чучело медведя гризли. И цыганский караван с маленьким камином внутри. И птица майна по имени Фред, которая жила в прачечной. Она могла пародировать стиральную машину. Или по крайней мере могла, до тех пор пока я не приставил ружье к ее голове и велел ей заткнуться.
Я должен сказать, что я действительно многократно звонил в офис Патрика Механа после того, как мы переехали в Камышовый Коттедж. Все, что я когда-либо хотел, будучи ребенком, мне привезли. Я забил гараж целым автодромом машин, музыкальными автоматами, столами настольного футбола, батутами, бильярдными столами, ружьями, арбалетами, мечами, аркадными играми, игрушечными солдатиками, игровыми автоматами… Все, о чем я мог когда-либо подумать, я просил. Пушки нравились больше всего. Самой мощной пушкой, которая была у меня, был пятизарядный полу-автоматический Benelli. Однажды я пытался прострелить чучело медведя. Его голову просто разорвало – это надо было видеть. Еще, что я делал, так это то, что я брал манекены, привязывал их к стволу дерева в саду и казнил их на рассвете. Говорю вам, что действительно страшно то, что выпивка и наркотики сделают с твоим мозгом, если ты будешь принимать их достаточно долго. Я слетел с катушек. Очевидно, самым важным, что мне нужно было сделать после переезда в деревню, так это разобраться с доставкой наркотиков. Поэтому я позвонил одному из моих американских дилеров и попросил его начать высылать мне кокаин воздушной почтой, с той оговоркой, что я заплачу ему в следующий раз, когда я буду там на гастролях. Это отлично сработало, хотя закончилось все тем, что я, как собака, каждый день ждал почтальона. Должно быть, Тельма думала, что я покупал грязные журналы или что-то в этом роде.
Затем я нашел местного продавца дури, который сказал, что он мог достать действительно сильный гашиш из Афганистана. Он не ошибся. В первый раз, когда я выкурил эту штуку, мне чуть не снесло голову. Его привозили в массивных плитах черной смолы, которых мне хватало на несколько недель. Ничего мне больше не нравилось, чем тот момент, когда кто-то приезжал в Балраш Коттадж и спрашивал, - «Дурь? Не, я не курю эту штуку. Она не оказывает на меня никакого эффекта».
Если бы кто-то сказал так, он был бы моим.
Первым, кто утверждал, что невосприимчив к дури, был наш местный чувак, Чарльз Клефем. Он был правильным старым чуваком, и он стал хорошим другом. Однажды ночью, после посещения паба, я достал банку афганского гашиша и сказал, - «Попробуй это».
«Не, эта штука никогда не действует на меня».
«Давай, Чарли, попробуй, только разок. Ради меня».
Итак, он выхватил пачку гашиша у меня из рук и пока я успел что-то сказать, откусил огромный кусок. Он, должно быть, съел половину унции. Затем он рыгнул мне в лицо и сказал, - «Ухх, ужасный вкус».
Через пять минут он сказал, - «Видишь? Не действует», и пошел домой.
Должно быть было около часа ночи, когда он ушел, и это означало, что бедный засранец будет на своем рынке к четырем. Но я знал, что у него не будет нормального рабочего дня.
Конечно, когда я увидел его через несколько дней, он схватил меня за воротник и сказал, - «Что за дерьмо ты дал мне той ночью? Пока я добрался до рынка у меня были галлюцинации. Я не мог выйти из фургона. Я просто лежал на спине на моркови, с пальто на голове и кричал. Я думал, что марсиане приземлились!»
«Мне жаль слышать это, Чарли», - я ответил ему.
«Можно мне прийти завтра вечером и попробовать еще?» - спросил он.
Я редко спал в своей кровати в Камышовом Коттедже. Я так накачивался каждую ночь, что я не мог подняться по лестнице. Поэтому я спал в машине, в своем фургоне, под пианино в гостиной, в студии или в стоге сена на улице. Когда я спал на улице зимой, было непривычно просыпаться с посиневшим лицом и с сосульками на носу. В те дни не было такого понятия, как гипотермия.
Всякое дерьмо постоянно случалось в том доме. То, что я очень пьяным обычно бродил по округе со своими дробовиками, не помогало. Выпивка и дробовики – отличное сочетание. Охриненно безопасное. Один раз я с ружьем в руках попытался перепрыгнуть через забор сада. Я забыл поставить на предохранитель, и мой палец был на курке, поэтому, как только я приземлился, ружье стало стрелять БАМ! БАМ! БАМ! и чуть не оторвало мне ногу.
Чудо, что ее не ампутировали.
В те дни я стрелял во все, что двигалось. Я помню, когда после очередного звонка в офис Патрика Михана мы избавились от Triumph Herald Тельмы и заменили его его новеньким Mercedes. Машина всегда была в царапинах, и мы не могли выяснить почему. Я перекрашивал ее, ставил в гараже на ночь, но на следующее утро лакокрасочное покрытие было снова покрыто царапинами и вмятинами. Это было очень дорого. Затем я понял, что происходило: в гараже у нас жила семья бездомных котов, и когда было холодно, они взбирались на капот Мерседеса, поскольку там было приятно и тепло.Так, однажды, я вернулся после длительной попойки в Hand & Cleaver, взял свой дробовик и просто расстрелял это место. В тот первый раз я пристрелил двух или трех котов. Затем я возвращался туда каждый день, убивая их одного за другим.
Но знаете ли, в чем я раскаиваюсь, так это в жестокости к животным. Я мог найти другой способ избавиться от этих котов, но, как я сказал, я был неуправляемым. Обо мне пошла плохая молва, и наш дом стали называть Ужасным Коттеджем, а не Камышовым Коттеджем. Это я придумал это название – я просто как-то сболтнул это по пьяни, и с тех пор это название прижилось.
Люди оставались у нас, и никогда больше не были такими же прежде. Взять, к примеру, моего старого приятеля Джимми Филлипса, парня, который играл бутылочным горлышком на гитаре в Polka Tulk. Он так много пил и употреблял гашиш в Bulrush Коттедже одной ночью, что в итоге нагадил в кухонную раковину. Затем настало время когда один из моих старых школьных приятелей из Бирмингема привел свою новую жену. Через день после их приезда, я проснулся утром с ужасной головной болью и с большой волосатой рукой на моем плече. Я подумал, что мой приятель должно быть приходил к Тельме, пока я спал, поэтому я вскочил с постели, готовый ударить ублюдка. Но тут я понял, что случилось: я встал среди ночи сходить в туалет и вернулся не в ту комнату. Рассказываю об этой неловкой ситуации. Я был совершенно голый – поэтому я просто схватил свои брюки с пола и нырнул обратно в кровать, надел их под одеялом и затем пошатываясь вернулся в свою комнату, ни сказав ни слова.
Я никогда не видел их снова по сегодняшний день.
И со временем, поступки становились еще безумнее. В определенный момент, не спрашивайте почему, я начал постоянно носить врачебную одежду. Мой ассистент, Девид Танджи, купил ее для меня. Мы шатались по сельским пабам, выпившие, обкуренные, под кислотой – так это называют, одетый в зеленый халат в американском стиле, с стетоскопом на шее.
Время от времени, парни из Led Zeppelin также приезжали в Bulrush Коттедж. Роберт Плант жил недалеко, вообще-то, и я приезжал к нему тоже. Я помню, одну ночь в доме Планта – вскоре после возвращения с Бел Эйр – я научил его играть в техасский покер. Это было моей большой ошибкой. Как только я объяснил правила, он сказал что хочет делать ставки, - «сейчас увидим как это работает, не так ли?» - и затем он продолжал поднимать ставки. Я просто начал думать, какой кретин он должно быть был, когда он вытащил королевский флеш и я должен был дать ему пятьдесят фунтов.
Он обманул меня, наглый ублюдок.
После нескольких ночей с Zeppelin, я понял что их барабанщик, Джон Бонем такой же сумасшедший как я, поэтому мы проводили большую часть времени сводя друг друга с ума. Вы знаете, он всегда был со мной? Я пытался победить людей своим безумием как я делал на детской площадке на Бичфилд Роуд. Но, конечно, под маской я был грустный старый клоун большую часть времени. Бонем был такой же, я думаю.
Он просто пил до чертиков. Один раз, мы взяли его ассистента, парня по имени Меттью, отвести нас в клуб в Бирмингеме в моей машине. Но когда пришло время ехать домой, Бонем был таким пьяным, что он подумал, что это его машина, поэтому он закрыл все двери изнутри и не разрешал мне сесть в машину. В итоге, я стоял на парковке и кричал, - «Джон, это моя машины. Открой дверь!»
«Убирайся», - сказал он через окно, пока Меттью заводил двигатель.
«Джон, черт возьми».
«Я сказал, убирайся».
«НО ЭТО МОЯ МАШИНА!»
Затем в итоге что-то мелькнуло в его голове. «Хорошо, тебе надо во внутрь, не так ли?»
Даже если я был пьян все время в семидесятые, одну вещь я действительно хотел сделать больше чем просто получить водительские права. Черт возьми, я пытался. Я сдавал тест больше раз, чем я могу вспомнить, пока я жил в Балрас Коттедж и проваливался каждый раз. Вы знаете, я просто был запуган. После первой пары попыток, я начинал опускать руку на ручной тормоз заранее сильно нервничая, но чаще чем нет, я в итоге был пьяный вдрызг к моменту как я садился в машину к экзаменатору, и затем я водил как мудак. Тогда я подумал, что проблема могла быть в машине, поэтому я позвонил в офис Патрика Михана и попросил Merc заменить на Range Rover. Когда и он не работал, я попросил Jag. Но он был 12 цилиндровым, поэтому каждый раз как я давил на педаль, я приходил в себя в кустах. К несчастью, это означало что я курил в два раза больше гашиша.
В конце концов я сдавал тест на Roller.
Это не сработало.
В итоге я пошел к доктору и попросил успокоительные таблетки, он выписал мне рецепт. На коробке было написано, - «НЕ МЕШАТЬ С АЛКОГОЛЕМ», которая была словно красная тряпка для быка, так я был заинтересован. Тем не менее, мне удалось ограничить себя тремя или четырьмя пинтами в день. Хорошей новостью было то, что когда я садился в машину с экзаменатором, я не чувствовал себя запуганным. Плохой новостью было то, что когда я остановился на первом светофоре, я задремал.
После этого я оставил идею сдать тест, но продолжал ездить. Каждый раз когда я садился за руль, меня спрашивали, - «У тебя есть уже права?» - и я отвечал, - «О, да, конечно».
Это было похоже на истину.
Я имел ТВ права.
Но я не хотел слишком испытывать удачу, поэтому я начал придумывать пути как обойти это.
Вот почему в конце концов я приобрел лошадь.
Теперь я вообще-то не крут с лошадьми, у них нет тормозов и у них свои собственные мозги. Но мне наскучило выжимать сцепление на моей газонокосилке, поэтому я пошел к продавцу и сказал, - «Посмотри, можешь достать мне лошадь, которая немного ленивая?»
Через несколько дней, цыпочка привела в коттедж чистого белого мерина, по имени Терпин. «Он очень спокойный», - сказала она мне. «С ним у вас не будет никаких проблем. Но есть одна вещь, он не любит очень громкий свистящий шум как торможение грузовика. Но вы не найдете ничего подобного вокруг».
«О, нет», - рассмеялся я. «Вокруг Рентона очень спокойно».
Так я позвонил в офис Патрика Михана, чтобы он прислал заводчикам требуемую сумму денег, и на этом все: я был гордый собственник ленивого коня. Я держал его на ферме вверх по дороге, поскольку там было пастбище и кто-то кто мог кормить его и убирать в стойле.
Конечно, как только я приобрел Турпина, я думал, что я был Джон Вайн. Я начал объезжать верхом вдоль и поперек Битт Лейн, одетым в ковбойскую шляпу и кожаную куртку, что я купил в Лос-Анджелесе, напевая тему Рохайд. После нескольких таких дней, я начал чувствовать себя комфортно в седле, поэтому в один день я решил поехать на нем в the Hand & Cleaver показать местным жителям и может остановиться там нагло в тоже время. Мы поехали в Батт Лейн, цок-цок, цок-цок. Тогда было лето, в the Hand & Cleaver были поставлены столы на улице, поэтому я знал, что у меня будет много зрителей. И я не мог ожидать, что все откроют рты когда я появился.
Я подъехал, цок-цок, цок-цок.
Минуты через две я приехал.
Без сомнения, все люди сидящие снаружи с пинтами и мисками со свиными шкварками, охали и ахали, когда они увидели этого прекрасного белого коня. Затем я потянул за поводок, чтобы остановить Турпина и начал спешиваться. Но как только я перекинул ногу через седло, грузовик для перевозки молока выехал из-за поворота. Сначала я не обратил на это внимания, этот грузовик приезжал в Батт Лейн каждую неделю, но затем мысль пришла мне в голову: я надеюсь, что это штука не зато…
ТТШШШШШШШШШШШШподъехал грузовик.
Второе торможение, уши Турпина повернулись и он понесся прочь как великий национальный чемпион. Сначала он понося в направлении грузовика, со мной держащемся в седле изо всех сил, одной ногой без стремени, моя ковбойская шляпа свисала с моей шеи на ремешке. Затем он понял, что несется в неверном направлении, поэтому он развернулся и понесся галопом обратно на ферму. Он зарядил мимо the Hand & Cleaver с такой скоростью, что лица людей снаружи были просто неясными очертаниями. В это время я кричал изо всех сил, - «Ттрррр! Ты засранец! Ттрррр!» Именно это он и сделал, как только достиг пастбища – он остановился, перекинув меня через голову и забор.
Я приземлился в коровью лепешку.
Турпин получил нового хозяина после этого.
Затем, несколькими днями позже, я убил викария. Или по крайней мере я думал, что убил.
Это был несчастный случай.
Знаете, в те дни, в сельской местности, викарии делали обход домов. У них не было видимой причины приходить. Просто раздавался стук в дверь и там был парень в платье и ошейнике, который хотел поговорить о погоде.
Итак в один прекрасный день, пока я был в пабе, викарий пришел в Балраш Коттедж с визитом, и Тельма пригласила его на чашечку чая. Беда была в том, что Балраш Коттедж не был приспособлен для развлечения викариев, банки пива, ружья и бонги были везде и Тельма не знала чем его даже угостить. Поэтому она порылась на кухне, пока не нашла мерзкий пирог в старой банке. Не имея ничего иного, она дала ему кусочек, хотя оно выглядело и было на вкус как дерьмо.
Что Тельма забыла, так это то что за неделю до этого, местный продавец дури дал мне сомнительный гашиш. Он был несвежий или что-то подобное, поэтому это дерьмо можно было курить, но он был так силен как никогда. И вместо того чтобы выкинул его, я подмешал его в миску с пирогом и испек. Беда была в том, что количество дури было огромное и у меня была только половина пирога в серванте, поэтому пирог на 80 процентов состоял из дури и на 20 процентов из всего остального. Меня почти вырвало, когда я попробовал его.
«Видишь эту банку?» - я помню говорил Тельме. «Не разрешай никому трогать ее».
Она должно быть не слушала.
Все что она знала так это, что была банка с черепом и костями нарисованные на ней, пирог был внутри и это она дала викарию есть. И так она дала ему кусочек.
Он только проглотил его последний кусок, когда я вернулся из паба. Как только я увидел его сидящим на диване с маленькой тарелкой перед ним и крошками повсюду, я понял, что это было плохое предзнаменование.
«Это был действительно вкусный кусочек пирога. Спасибо большое, миссис Осборн», - говорил викарий. «Не возражаете, если я возьму еще?»
«О, не за что!» - воскликнула Тельма.
«Тельма», - сказал я, - «Я не думаю, что у нас есть еще пирог».
«Да, у нас есть Джон, он на кух…»
«У НАС НЕТ БОЛЬШЕ ПИРОГА».
«О, я не хочу доставлять беспокойства», - сказал викарий, вставая. Затем он начал вытирать лоб платком. Затем он стал смешного цвета.
Я точно знал, что будет дальше. Знаете, поедание дури очень отличается от ее курения, ее эффект действовал во всем теле, не только в голове. И нужно очень немного времени чтобы быть на грани.
«О», - сказал он. «Я думаю, я чувствую себя немного…»
БУМ!
«Черт! Викарий упал!» - закричал я, спеша проверить дышит ли он. Затем я повернулся посмотреть на Тельму. «Какого черта ты думала?» - спросил я. «Он умирает. Я сказал тебе не трогать тот пирог. Он только что съел достаточно афганского гашиша, чтобы убить слона!»
«Как я могла знать, что пирог был сомнительный?»
«Потому что я сказал тебе!»
«Нет, ты не говорил».
«Он в банке с черепом и перекрещенными костями на ней!»
«Так, что мы будем делать?» - сказала Тельма побелев.
«Нам надо перенести тело, это то что нам нужно делать», - сказал я. «Вот, бери ноги».
«Куда мы его несем?»
«Отнесем туда, где он живет».
Поэтому мы перенесли викария в машину, положили на заднее сиденье, нашли его адрес в бардачке для перчаток и повезли его домой. Он был холодный. Часть меня честно считала, что он конченный человек, хотя я пил большую часть дня, я не могу сказать, что я думал полностью откровенно. Все что я знал, что для человека в сутане или в чем-то еще, это много гашиша для одного, чтобы умереть. Но я говорил себе, что он просто проснется с тяжелым похмельем, и мы будем ОК.
Когда мы приехали в его дом, я вытащил его из машины и подтолкнул его к ступенькам перед парадной дверью. Если бы я был умнее, я бы вытер пальцы с машины, но я только чувствовал беспокойство о том что случилось и мне хотелось верить что все будет прекрасно, я могу честно сказать, это даже не пришло мне в голову.
Тем не менее я проспал всю ночь, ожидая полицейских сирен. Ясно, что я был бы первым человеком, к кому постучали бы среди ночи, если бы они протестировали тело викария. Кто еще в его приходе мог дать ему смертельный ломтик с гашишем в пироге? Но сирен не было той ночью. И на следующий день тоже.
Затем прошло много дней. Ничего.
Я был без ума от чувства вины. Также было и у Тельмы.
Но я не хотел ездить куда-то рядом с викариатом, я мог выглядеть подозрительно, поэтому каждый раз, когда я приезжал в the Hand & Cleaver, я делал тонкие расспросы. «Кто-нибудь натыкался на викария последнее время?» - я спросил, всех завсегдатаев. «Он милый парень, этот викарий, не так ли? Интересно, какая будет тема его проповеди в воскресенье?» В конечном итоге, кто-то упомянул, что он должно быть болен, поскольку он не был в церкви и никто не видел его какое-то время.
Это оно, подумал я. Я убил его. Я думал, не должен ли я сдаться. «Этот несчастный случай на твоей совести», я представил себя перед судьей. «Ужасный, ужасный несчастный случай». Прошла по крайней мере неделя.
Затем, одним днем, я шел в паб и он был там, в пабе, в своем платье, потягивая клюквенный сок.
Я почти обнял парня и поцеловал его.
«О, здравствуйте, викарий», - сказал я, с моей души свалился камень.
«А, мистер Осборн», сказал он, качая головой. «Рассказать вам смешную вещь? Я не помню как очутился дома в тот день. А следующим утром, я подхватил ужасный, ужасный грипп».
«Я сожалею об этом, викарий».
«Да, да, очень неприятное дело этот грипп».
«Я уверен».
«Я никогда не болел гриппом так как в этот раз».
«Я рад видеть, что вам луч…»
«У меня были галлюцинации три дня, представляете? Самый любопытный опыт. Я убедил себя, что марсиане высадились на лужайке перед домом и пытались организовать лотерею».
«Это ужасно, викарий. Я надеюсь, что вы чувствуете себя лучше сейчас».
«О, много лучше, спасибо. Хотя я должно быть набрал 40 фунтов на этой неделе, у меня такой нечеловеческий голод».
«Послушайте, викарий», - сказал я. «Если я могу сделать что-то для церкви, все что угодно, только дайте мне знать, ОК».
«О, как мило с вашей стороны. Вы не играете на органе, случайно?»
«О, нет».
«Но вы в какой-то поп-группе, не так ли?»
«Да».
«Скажите мне, как ваше название?»
«Black Sabbath».
«О». Викарий нахмурился на мгновение. Затем он посмотрел на меня и сказал, «Это довольно специфическое название, не правда ли?»























1.6. Конец рядом
Мы записали следующий альбом Black Sabbath в доме с приведениями, в какой-то чертовой дыре. Я не знаю, чья это была замечательная идея, но точно не моя. Место называлось Clearwell Castle. Оно располагалось в Forest of Dean на границе Уэльса, и оно напугало нас до полусмерти в первый же день. Здесь был ров, ворота с опускающейся решеткой, кровати с балдахином, везде были большие камины, головы животных на стенах и большое старинное темное и затхлое подземелье, которое мы приспособили для наших репетиций. Замок был построен в 1728 году на месте старого поместья Тюдоров, и местные жители рассказывали нам, что безголовая фигура по ночам странствует по коридорам, стонет и плачет. Мы просто посмеялись над этим, но как только мы распаковали наши чемоданы, мы все начали постоянно слышать плач. Это очень удручало нас настолько сильно, что наш следующий альбом получился тревожным. Мы больше волновались из-за того, что нам приходилось спать в одиночку в этих старых жутких комнатах с мечами и доспехами на стенах, чем из-за диска, выручка от продаж которого приближались к двум миллионам. Мы были не столько Лордами Тьмы, сколько Лордами Трусами, когда происходило такое. Я помню, что когда мы пошли посмотреть «Изгоняющий дьявола» на Рождество в Филадельфии, мы были настолько напуганы, что мы должны были пойти посмотреть фильм «Жало», чтобы притупить впечатление. Но даже и после этого все закончилось тем, что мы спали в одной комнате в отеле, поскольку мы были очень напуганы. Смешно, так как много лет спустя Линда Блер, которая играла сатанинского ребенка в этом фильме, в конечном счете встречалась с моим приятелем Гленном Хьюзом из Deep Purple. Как оказалось, ей определенно нравились музыканты. Она даже однажды выходила в свет с Тедом Нагентом. Но она не подходила близко ко мне.
Ни разу.
Clearwell Castle, конечно, был не первым местом, которое мы выбрали для записи нового альбома. Первоначально планировалось вернуться в Бел Эйер, чтобы записать следующую пластинку, но затем мы узнали, что не можем записываться в Л.А., поскольку Стиви Вандер установил гигантский синтезатор в нашей любимой комнате в Record Plant. Поэтому мы от этой идеи отказались. Вероятно, мы также хорошо провели время: мы почти убили себя кокаином записываю предыдущий альбом в Л.А. Однако в Clearwell Castle единственной опасностью был смертельный ужас.
И конечно, мы очень, очень пытались побороть его.
Не было ни одного дня, который бы не начинался с шуток. Я был заводилой номер один: я понимал, что если вставить кассету в нашу восьмиходовую машину и полностью убрать громкость, то когда песня закончится, послышится громкое ЧА-ЧАНК-ЧИК, которое должно отразиться эхом от каменных стен. Итак, я спрятал машину под кроватью Тони. Незадолго до того, как он пришел ложиться спать, после того как мы провели вечер дрожа от ужаса на сеансе в подземелье, я прокрался в его комнату, нажал «play» и установил громкость на ноль. Затем я выбежал и спрятался в соседней комнате.
В конце концов я услышал, как Тони лег в постель.
Я ждал.
Затем, один за одним в замке погасли огни, и наступила кромешная тьма. Стояла жуткая тишина, нарушаемая редким скрипом стропил и ветром, стучащим в окна.
Я ждал.
И ждал.
Затем из темноты раздалось: ЧА-ЧАНК-ЧИК.
Все, что я услышал из Тониной комнаты, было «АААААА-ААА!» и затем удар, когда он упал с кровати. Потом дверь распахнулась, и Тони выбежал в трусах, крича, - «Там кто-то есть в моей комнате! Там кто-то есть в моей комнате!»
Я долго не мог перестать смеяться.
Но насколько бы замок ни отвлекал нас от дел, он не мог помочь нам с написанием песен. Проблема заключалась в том, что «Vol. 4» был классикой - во всяком по меркам Black Sabbath. Это означало, что мы хотели, чтобы следующий диск также был классическим. Но это невозможно проконтролировать. В какой-то степени просто нужно оказаться в нужном месте и в нужное время. Я не думаю, что Майкл Джексон однажды сел и сказал себе: «Знаешь что? В следующем году я напишу альбом под названием «Триллер», и каждая песня будет чем-то потрясающим, и затем я буду продавать по миллиону копий в неделю». Невозможно такое спланировать.
Опять же мы были в ужасе превратиться в одну из тех групп, которые начинали с выпуска нескольких потрясающих альбомов, за которыми записывался один альбом хуже другого. Никто из нас не мог действительно поверить, как наша жизнь изменилась с того момента, как мы вернулись из the Star Club в 1969 году. Я думаю, что мы все ждали, что, проснувшись однажды утром, мы обнаружим, что все кончено, и наша маленькая афера была раскрыта.
Лично меня больше всего беспокоило как сильно не отойти от запросов наших фанов. Я имею ввиду, что я знал, что мы не можем петь «Железный человек» вечно, мы должны были бросить вызов самим себе, но мы не могли вставлять духовые на каждом треке или играть абстрактный джаз. Название группы было Black Sabbath, и до тех пор, пока нас называли Black Sabbath, трудно было бы воспринимать нас по-другому.
Это как с тем парнем, который играет Бетмана в кино. Он может быть великим актером, но если он сыграет следующую роль гея-официанта, то люди будут гадать весь фильм, когда же он сорвет свой смокинг, оденет резиновый костюм и выпрыгнет в окно.
Поэтому мы должны были быть очень осторожны.
Если быть абсолютно честным, несколько дней в Clearwell Castle показали, что мы не знаем, что делать дальше. Впервые за все время Тони, казалось, с большим трудом придумывает новый материал. Это означало, что не было рифов. А без рифов у нас не было песен. Была такая датская группа, Golden Earring, которая в конце концов спасла нас. Мы слушали их последний альбом «Монтана», и что-то осенило Тони. Через пару дней он пришел в подземелье и начал играть рифф «Суббота Конченная суббота». Как я говорил: каждый раз мы думали, что Тони не сможет сочинить что-то новое, а он сочинял снова и лучше. С этого момента больше не было творческого кризиса.
Это было огромным облегчением.
Но мы еще не могли сконцентрироваться в этом конченном замке. Мы так заводили друг друга, что никто из нас не мог уснуть. Мы просто лежали с широко открытыми глазами, ожидая, что доспехи войдут в спальню в любую секунду и засунут кинжал нам в задницу.
И эти чертовы сеансы, которые мы продолжали проводить, не помогали. Я не знаю, о чем мы думали, поскольку это очень сомнительные штуки. И неважно, кто подает стакан, а затем, в конце, ты убеждаешь себя, что ваша великая тетя Салли стоит за вами с простыней на голове. А когда это происходит в подземелье, то это даже хуже.
Именно Тони больше всех разыгрывал нас. Однажды он нашел в шкафу старый манекен, одел на него сюртук и парик, а потом выбросил его из окна третьего этажа, когда Билл и Гизер возвращались из паба. Они чуть не обделались. Билл побежал назад к шоссе так быстро, что, наверное, он побил мировой рекорд по бегу. В другой раз я не был свидетелем этого, но кто-то рассказал мне об этом, Тони привязал кусок белой нитки к старой модели парусного корабля, который был в одной из спален технического персонала, и протянул нить под дверью в другую комнату. Затем он ждал, пока работник останется один, и слегка потянул за веревку. Работник посмотрел вверх, и на пыльной каминной полке, которая поддерживалась двумя горгульями, корабль «поплыл» сам по себе. Он выбежал из комнаты и отказался когда-либо туда возвращаться.
Однако Биллу достался самый неприятный розыгрыш. Однажды ночью он пил сидр и уснул на диване. Мы взяли зеркало размером в полный его рост и подняли его над ним, всего лишь в нескольких дюймах от его лица. Затем мы тормошили его, пока он не проснулся. В ту секунду, когда он открыл глаза, все, что он мог видеть, был он сам, смотрящий на себя. По сей день я никогда не слышал, чтобы взрослый человек кричал так громко. Он, должно быть, подумал, что проснулся в аду.
После этого Билл стал ложиться спать с кинжалом.
В конце концов шутки вышли из под контроля. Люди начали приезжать домой ночью вместо того, чтобы спать в своих комнатах. Смешно то, что единственно действительно опасная вещь произошла во время нашего прибывания в Clearwell Castle, когда я напился и уснул с одной ногой в камине. Все, что я помню, так это то, что я проснулся в три часа ночи от странного ощущения в ступне, затем я вскочил, кричал и прыгал по комнате с горящим ботинком в поисках какой-либо жидкости, чтобы налить в него. Всем это показалось очень смешным.
Гизер посмотрел на меня и спросил, - «Есть зажигалка, Оззи?»
Но улыбка быстро сошла с его лица, когда угли вылетели из моего ботинка, от чего загорелся ковер. Все, что я могу сказать: спасибо Богу за бак сидра, который Билл хранил за барабанной установкой, которая погасила пламя. Честно говоря я удивлен, что он загасил огонь. Я пробовал сидр Билла, поэтому я ожидал, что пламя поднимется, как от коктейля Молотова.
Ко времени отъезда из Clearwell Castle мы, по крайней мере, написали большую часть нового альбома. Поэтому мы перебрались в Morgan Studios, неподалеку от Willesden High Road на севере Лондона, чтобы закончить его.
В то время Morgan Studios было очень популярным местом, поэтому всякий раз, работая там, мы пересекались с другими группами и обычно в конце концов мы перемещались в кафе, которое там имелось, в нем был дартс и выпивка, что позволяло немного повеселиться. На этот раз, однако, когда я зашел поздороваться с группой, работавшей рядом с нами, мое сердце упало. Это была группа «Yes». Пока мы работали над нашим альбомом в студии 4, они работали над «Сказками из топографии океанов» в студии 3. Они были хиппи, поэтому они принесли с собой вырезанных коров, чтобы студия звукозаписи имела более «земной вид». Позже я узнал, что у коров даже было электропитание. Без шуток. Также повсюду были тюки сена, белый частокол и в углу маленький сарай, что напоминало детскую игрушку. Я просто сказал себе, - «А я думал, что Гизер странный».
За все время, пока мы были в Morgan Studios, единственным членом из «Yes», которого я видел в кафе, был Рик Вейкман, их суперзвездный клавишник. Он был известен тем, что, одетый в плащ волшебника, исполнял сверхскоростные сола на синтезаторе Муга, и оказалось, что он был единственным обычным парнем в «Yes». На самом деле он был всегда в кафе, обычно сильно пил и не имел никакого отношения к этому хипповскому бреду с вырезанными коровами. Он предпочитал покидать студию и играть в дартс со мной.
Мы весело проводили время, мы с Риком, и мы остались друзьями по сей день.
Парень - прирожденный рассказчик. Провести с ним вечер это все равно, как провести вечер с… Однажды он сказал мне, что он на законном основании изменил свое имя на Михаел Шумахер на тот случай, если полиция остановит его за превышение скорости и спросит его имя. Затем, когда полицейский «посылал» его и требовал водительские права, там это было написано черным по белому. Можно только восхищаться приверженностью делу полицейских.
Тогда у него была коллекция примерно тридцати Rollers и Bentleys, хотя я не знаю, когда он водил их, поскольку я постоянно видел его вдрызг пьяным. Он был почти таким же плохим, как и я. Затем, несколько лет спустя, у него был подряд ряд инфарктов, и он вынужден был бросить свое занятие.
Можно сказать, что Рику было скучно с этими «Сказками из топографии океанов». Одной из самых смешных историй, которую я когда-либо слышал о нем, была история, когда «Yes» поехали в тур с этим альбомом. Ему это так надоело, что в середине одного из концертов он заставил работника сцены заказать карри и принести ему на сцену. Затем он сел за клавиши, ел цыпленка из карри и курил сигарету.
После этого он не продержался долго в «Yes».
Тем не менее, однажды в Morgan Studios, когда казалось, что Рик больше скучал, чем обычно, я спросил его, хотел бы он прийти в студию 4 и послушать наши новые треки. Я помню, что звучала мелодия Саббра Кадабра на моем синтезаторе ARP 2600. Там был я, убивая этот рифф одним грязным пальцем, играя ду-ду-ду, ду-ду-ду-ду, а Рик наблюдал за мной. И когда я, наконец, остановился, Рик просто сказал, - «Хмм, может так это будет звучать лучше …», склонился над клавишами и сыграл диддли-диддли-диддли-диддли-диддли-ду. Его пальцы двигались так быстро, клянусь, что я такого не видел.
Я спросил его, может ли он сыграть на нашем альбоме, и он ответил, что ему это нравится, при условии, если мы заплатим ему его обычную плату.
«Сколько?» - спросил я.
«Две пинты лучшего горького».
За исключением Рика, «Yes» жили, как монахи. Они не ели мяса. Они выглядели так, словно они занимались йогой каждый день. И их никогда не было видно выпившими. Единственной рок-н-ролльной вещью, которую они признавали, была дурь, и случилось так, что я только что получил еще одну партию гашиша из Афганистана, и это было феноменально. Действительно сильное дерьмо. Теперь я считал себя небольшим знатоком дури в те дни, и мне было интересно посмотреть, как «Yes» оценят эту штуку. Поэтому однажды утром я принес свой кирпич гашиша в студию, пришел к «Yes» и дал им большой кусок его. По какой-то причине единственным, кого не было в тот день, был Рик.
«Ребята» - сказал я. – «Возьмите немного этого в свои ротики».
Они сказали, что попробуют немедленно.
Я вернулся в студию 4, принял немного дури, сделал несколько дублей треков вокала, решил забежать в кафе в пять или шесть часов, вернулся, принял еще, затем решил проверить, как дела у «Yes».
Но когда я вошел в студию 3, она была пуста.
Я нашел девушку на ресепшене и спросил, - «Вы видели где-нибудь «Yes»?»
«О, они почувствовали себя неважно после ланча. Они ушли домой».
К этому времени наш альбом имел название «Суббота Конченная Суббота», после сочинения трека, который вывел Тони из творческого тупика, и он стал еще одним нашим великим альбомом. Думаю, что это наш последний подлинно великий альбом. Даже обложка была удачной: на ней был изображен спящий парень, которого атаковали демоны, череп и цифра 666 над его головой. Мне безумно нравилась эта обложка. А в музыке нам удалось соблюсти баланс между нашей старой «тяжестью» и нашей новой «эксперементальной» стороной. На одной стороне были такие треки, как «Спиральный архитектор», который включал целый оркестр, и «Пух», который звучал почти как the Shadows (это было название в честь Алана «Пуха» Фримана, диджея, который всегда включал наши записи на Радио 1) На другой стороне был «Национальный акробат», который был таким тяжелым, что казалось, что дубинкой наносят удары по голове. У меня даже была моя собственная песня на альбоме «Кто ты?» Я написал ее как-то ночью в Балраш Коттедже, когда я был под кайфом и возился с восьмидорожечным магнитофоном Revox и моим ARP 2600.
Думаю, что мы были все счастливы с «Субботой, конченной субботой». Даже Патрик Михан и записывающая компания были счастливы. Это означало только одно, конечно: после этого дела могли пойти только на убыль.
Я должен был догадаться, что плохое случится с Black Sabbath, когда мы вылетели в Америку в 1974 году, и парень, сидевший рядом со мной, храпел на полпути через Атлантику.
Одну минуту я слушал это «ух, угх, уррргх». Возле меня сидело мертвое тело. Я не знал, что делать, поэтому я нажал на кнопку вызова стюардессы.
«Да, сэр, могу я помочь вам?» - сказала чикса, благопристойно.
«Мне сдается,что этот парень умер.», - ответил я, указывая на тело возле меня.
«Извините, сэр?»
«Он сыграл в ящик», - сказал я, держа обвислую левую руку парня. «Посмотрите на него. Мертв как гребаный додо».
У стюардессы началась паника. «Что случилось?» - прошипела она, пытаясь прикрыть его одеялом. «Ему нехорошо?»
«Ну, он издавал какие-то звуки», - сказал я. – «Я просто думал, что с ним что-то не так. Затем он побелел, его глаза закатились, и он сыграл в ящик».
«Смотрите», - сказала стюардесса тихо. «Мы будем удерживать его напротив окна подушкой. Пожалуйста, не говорите это другим пассажирам. Мы не хотим паники. Чтобы компенсировать ваше неудобство, мы можем пересадить вас в первый класс, если вы желаете».
«В чем разница между бизнесом и первым?» - спросил я.
'Шампанское.'
«Магия».
Это было началом Конца.
Что я больше всего помню о туре в поддержку «Субботы, конченной субботы» так это то, что все становились раздражительными. К этому времени Патрик Михан перестал быть волшебником, который мог по телефону достать вам Rolls-Royce или лошадь, или установить автодром, а стал раздраженным ублюдком, который никогда не давал прямого ответа, когда его спрашивали, сколько денег заработали.
В это же время Тони ворчал, что делает всю работу в студии, что не позволяло ему иметь личную жизнь. Он был прав. И затем опять же, Тони любил работать в студии, он даже сам начал выпускать альбомы. Лично я никогда не мог оставаться без дела, курить сигареты и слушать те же три секунды гитарного соло снова и снова. Я до сих пор не могу справиться с этим. Это сводит меня с ума. Как только я делал свои партии, я выходил на свежий воздух. Но по мере совершенствования технологий в семидесятых соблазном всегда было добавить еще один трек, затем другой, затем еще один… Тони не мог насытиться всем этим. У него хватало терпения для этого. И никто никогда не спорил с ним, поскольку он был неофициальным лидером группы.
Гизер тоже был сыт по горло, поскольку он устал от того, что я постоянно просил у него новые песни. Я понимаю, как насущная потребность вскоре навалилась на него, но парень был гений. Когда мы были в Morgan Studios, я помню, что звал его, когда он отдыхал в своем загородном доме. Я сказал, - «Давай, Гизер, мне нужно несколько слов для «Спиральный архитектор». Он поворчал немного, сказал позвонить ему через час и положил трубку. Когда я снова говорил с ним, он сказал, - «У тебя есть ручка? Хорошо. Запиши это: «Чародей безумия/Продающий мне свое время/Сын Бога сидит на солнце…»
Я спросил, - «Гизер, ты просто читаешь это из книги?»
Я не мог в это поверить. Парень написал шедевр за то время, за которое я прочитал предложение.
Я сказал ему, - «Продолжай в том же духе, и мы закончим альбом к пяти часам».
Единственной причиной, почему мы не очень хорошо ладили было то, что у нас у всех начало прогрессировать эго рок-звезды.
Это случалось со многими группами в те дни. Например, когда мы выступали на Калифорния Джем фестивале в Онтарио Мото спидвей в 1974 году, за сценой происходили забастовки у других групп. Вещи типа, - «Хорошо, если у него есть автомат для игры в пинбол, поскольку я хочу автомат для игры в пинбол» или «Если у него есть квадрафоническая стерео система, тогда и я хочу квадрафоническою стерео систему». Люди начинали думать, что они боги. Я имею в виду, что масштаб таких вещей на Калифорнийском Джеме был невероятным: около 250 000 фанов, трансляция выступлений на ФМ радио и на АВС ТВ. Прежде Рок-н-Ролл никогда еще не имел такого распространения. Надо было видеть, какие установки были у Emerson, Lake and Palmer. Половину своего выступления Кейт Эмерсон играл соло на громадном пианино, в то время как его поднимали со сцены и крутили туда-сюда.
На самом деле мы хорошо выступили на Калифорнийском Джеме..
Мы не играли живьем какое-то время, поэтому мы репетировали в нашей комнате в гостинице без аппаратуры. На следующий день мы полетели туда на вертолете, поскольку все дороги были заблокированы. Затем мы просто прорвались на наше выступление, одетые в серебряные лунные ботинки и желтые легинцы.
Однако Deep Purple не так хорошо провели време. Ричи Блекмор ненавидел ТВ камеры, он говорил, что они стоят между ним и аудиторией, поэтому через пару песен он разбил гриф гитары об объектив одной из них, и затем поджег усилитель. Это была неприятная сцена, и вся группа должна была быстро убраться в вертолет, чтобы не мешать пожарникам. АВС должно быть тоже здорово разозлились. Эти камеры стоили целое состояние. Я действительно помню, как летел на самолете в Англию с Ричи. Это было сумасшествие. У меня было четыре грамма кокса, спрятанного в носок, и я должен был избавиться от него до того, как мы приземлимся, поэтому я начал раздавать его стюардессам. Через некоторое время они полностью вышли из строя. В какой-то момент еда, которая предназначалась мне в полете, осталась без присмотра. Могли бы вы представить такое в наши дни? Когда я думаю об этом, я содрогаюсь.
Другим безумным поступком в то время было знакомство с Френком Заппа в Чикаго. Мы выступали там и оказалось, что он остановился в нашей гостинице. Все мы равнялись на Заппу, особенно Гизер, поскольку казалось, что он был с другой планеты. В это время он только выпустил квадрафонический альбом под названием Апостроф (‘), на котором был трек «Не кушай желтый снег». Просто классика.
В любом случае, мы были в этой гостинице и мы пообщались с его группой в баре. Потом на следующий день мы узнали, что Френк хотел пойти на вечеринку Дня Независимости, которая должна была состояться этой ночью в ресторане за углом.
Мы едва могли дождаться.
В восемь часов, мы пошли встретиться с Френком. Когда мы прибыли в ресторан, он сидел за массивным столом, окруженный своей группой. Мы представились, затем мы начали злиться. Но это было действительно странно, поскольку парни в этой группе подходили ко мне и спрашивали, - «У тебя есть дурь? Но прошу, не рассказывай Френку. Он прямой. Ненавидит такие штуки. Есть у тебя? Только гудок, чтобы быть в форме».
Я не хотел участвовать в этом, поэтому просто сказал, - «Нет», при том, что у меня был большой пакет этой штуки в кармане.
Позже, после обеда, мы сидели рядом с Френком, когда две официантки выскочили из кухни, катя огромный торт перед собой. Весь ресторан затих. Надо было видеть этот торт. Он был сделан в форме голого цыпленка с большой, покрытой глазурью, грудью, и его ноги были широко расставлены. Но самым невероятным было то, что они соорудили небольшой насос, и шампанское выливалось из вагины. Можно было слышать падение булавки, пока группа не начала петь «Америка прекрасна». Затем все должны были церемониально выпить шампанского, начиная с Френка.
Когда подошла моя очередь, я сделал большой глоток, скривился и сказал, - «Фуу, на вкус, как моча».
Все решили, что было весело.
Затем Френк нагнулся и прошептал мне на ухо, - «У тебя есть дурь? Это не для меня, это для моего телохранителя».
«Ты серьезно?» - спросил я его.
«Конечно. Но не говори группе. Они правильные».
Я увидел Френка через несколько лет после его выступления в Бирмингеме в Одеоне. Когда шоу закончилось, он спросил меня, - «Мы можем где-нибудь поесть в этом городе? Я остановился в гостинице Holiday и еда ужасна».
Я сказал ему, - «В это время ночи можно только в ресторане на Бристоль Стрит, но я не рекомендую его».
Френк только пожал плечами и сказал, - «О, будь что будет, я пойду».
Итак, мы пошли в эту сомнительную индийскую забегаловку – я, Френк, Тельма и несколько японских чикс, с которыми Френк зависал в то время. Я рассказал Френку, что одну вещь в меню он не должен заказывать ни при каких обстоятельствах, это стейк. Он кивнул, смотрел в меню какое-то время и заказал стейк. Когда его принесли, я просто там сидел и смотрел, как он пытается есть.
«Как старые ботинки, не правда ли?» - спросил я.
«Но на самом деле», - ответил Френк, вытирая рот салфеткой. – «Больше похожи на новые».
* * *
К середине семидесятых все изменилось у Black Sabbath. Первое время мы все зависали вместе, и всякий раз, как мы приезжали на новое место на концерт, мы гуляли по городу, как маленькая банда, опробовали все пабы и клубы, трахали чикс, напивались. Но со временем мы все меньше и меньше виделись друг с другом. Например, во время наших поездок, мы с Биллом с трудом проводили время с Тони или Гизером. Затем даже мы с Биллом начали отдаляться друг от друга. Я был шумным ублюдком, который всегда устраивал вечеринки, и у которого в комнате были чиксы, и который прошел через все виды разврата, а Билл просто хотел остаться в постели и спать.
После столько времени, проведенного в дороге, нам было просто предостаточно общества друг друга. Но когда мы не были вместе, в наших головах возникали проблемы, и мы прекратили общение.
Затем, в один момент все взорвалось. Для начала, издательские права на многие наши ранние работы уже были проданы компании под названием Essex Music «навечно», что лучше сказать навсегда.
Были и другие признаки неприятностей, подобно той, когда London & County банк обанкротился. Я не знаю точно, какое было соглашение, я не силен в финансовых делах Британии, но я знаю, что я должен был продать право на землю, которую я купил у фермера трансвестита ради спасения Балраш Коттеджа. Если бы мы с Тельмой не заплатили за землю наши собственные деньги, нам был бы трындец.
Самой большой проблемой был наш менеджмент. В какой-то момент мы осознали, что нас обманывают. Хотя теоретически Михан присылал нам определенную сумму на все, что мы хотели, когда мы просили об этом, мы, фактически, его не контролировали. У нас должны были быть наши собственные индивидуальные банковские счета, но оказалось, что их не было. Поэтому мне пришлось пойти к нему в офис и попросить тысячу фунтов. Он сказал, - «ОК» и чек придет по почте. Но через некоторое время чеки начали возвращаться.
Поэтому мы уволили его. Затем началась вся эта правовая чушь с судебными исками повсюду. Пока мы работали над следующим альбомом после «Суббота, Конченная Суббота», которому мы дали окончательное название «Саботаж» в связи с дерьмом Михана, судебные приказы доставлялись к нам на микшерный пульт.
Это было, когда мы пришли к выводу, что юристы обдирают нас также, как и менеджмент. Мы оплачивали каждый пенни, что они тратили, работая на нас, до последней скрепки. И они счастливы были бы ходить в суд всю оставшуюся часть их жизни, до тех пор пока кто-то оплачивает их счета. Если потребуется пятьдесят лет, чтобы выиграть, это прекрасно, поскольку эти парни заинтересованы.
У нас был один юрист, который работал на нас, и я в результате возненавидел его. Я просто не мог смириться с парнем, так много он брал денег. Когда мы записывали «Sabotage» в Morgan Studios, он однажды пришел к нам и сказал, - «Господа, я собираюсь купить всем вам выпивку». Я подумал, Вау, я не могу поверить в это, парень реально вытаскивает свой бумажник. Затем, в конце вечеринки он достал блокнотик и начал складывать, что мы заказывали, чтобы он мог выставить нам счет позже. «Хорошо, Оззи, ты выпил два пива, и того это шестдесят пенсов», - сказал он, - «а Тони выпил одно пиво и…».
Я сказал, - «Ты глупо шутишь, так?»
Но, конечно, он не шутил. Вот какие были эти юристы. Они смазывают вам задницу и держат кулак в вашей жопе.
Саботаж был полным разочарованием. Какое-то тяжелое проклятие на этом альбоме. Есть один потрясающий трек «Суперцарь». Я помню день, когда его записывали: я прогуливался по Morgan Studios и наткнулся на хор из сорока человек с восьмидесяти-шестилетним арфистом. Они издавали такой шум, словно Бог вел звуковую дорожку до конца Мира. Я даже не пытался наложить вокал поверх этого.
Еще одна песня, которой я очень горжусь – это «Приказ». Я написал большинство слов песен сам, что немного походило на психоаналитику. Вся злоба, которую я чувствовал к Михану, вылились в них. Но знаете что? Все то дерьмо, которое он вылил на нас, в итоге ничего ему не дало. Посмотрите на него сейчас: жирный, пьяный сукин сын. Но я не испытываю к нему ненависти. Ненависть к людям не является продуктивным путем жизни. Когда все сказано и сделано, я не желаю парню какого-либо вреда. Я все еще здесь, вы знаете? У меня еще может быть впереди карьера. Так в чем смысл ненавидеть кого-то? Итак, достаточно ненависти в мире, поэтому мне не следует ее добавлять. На самом деле у меня есть песня об этом.
Помимо «Приказа», я не могу сказать, что очень горжусь тем, что произошло в тот период.
Включая тот факт, что я наставил пистолет на Билла, когда у меня были галлюцинации под действием наркотиков в Балраш Коттедже. Пистолет был не заряжен. Но он этого не знал, а я ему не сказал. В тот момент он очень спокойно к этому отнесся, но мы никогда не говорили об этом с тех пор, что означает, что это была, возможно, довольно крупная сделка.
Тогда у меня несколько раз были галлюцинации. Как-то ночью мы были в Fields Farm в старом арендованном доме Билла, который сняли два техника, мы уже начали сильно ложать по какой-то причине. То была ужасная ночь, поскольку в озере на территории отеля только что утонул ребенок, валяя дурака в каноэ, и копы перерыли все кругом, вынимая грунт на озере в поисках тела и ища наркотики. Другими словами, это не самое лучшее время для наркотиков. Но это не остановило нас. Все, что я помню, так это то, что я разгуливал по полю и встретил двух кобелей. Затем один из них сказал другому, - «Черт возьми, этот тип может говорить», - и я запаниковал, полная чушь.
Я также бил Тельму, что, возможно, было самой большой мерзостью, которую я совершил за всю свою жизнь. Я начал подавлять ее, и бедная женщина была до смерти напугана. Что только ухудшало ситуацию, так это то, что у нас только-что появился второй ребенок – маленький Луис. Тельма действительно страдала со мной, я знаю, и я действительно сожалею об этом. Если есть что-то, чего бы я хотел в своей жизни, так это то, чтобы я мог вернуть все назад. Но, конечно, вы никогда не сможете сделать так, чтобы в прошлом не было насилия, и я заберу это с собой в могилу. Мои собственные родители очень много дрались, поэтому, может быть, я думал, что так можно делать. Но это не извиняет меня. Однажды ночью, когда я был вне себя из-за пьянки и наркотиков, я так сильно ударил Тельму, что поставил ей синяк под глазом. На следующий день мы встречались с ее отцом, и я думал, - «Черт, сейчас он превратит меня в дерьмо». Но все, что он сказал было, - «И кто из вас победил?»
Самое грустное это то, что такого не случалось, пока я был трезв, и я действительно понимал, насколько отвратительно мое поведение. Но сейчас я не пью, поверьте мне.
Пока все это дерьмо происходило, мы решили записать еще один альбом – на этот раз взяв все наше оборудование и команду в Америку и зарезервировав Criteria Studios в Майами. Назвать мы его решили «Технический экстаз», хотя я не могу сказать, что я был на 100 процентов согласен. К тому моменту записать наши альбомы стало до абсурдности дорого. Мы записали «Черную субботу» за один день. На «Саботаж» ушло много времени. «Технический экстаз» не потребовал так много времени, но стоимость записи во Флориде была астрономическая.
В то же самое время, как наши продажи падали, записывающая компания не была так заинтересована в нас, как раньше. Мы только что получили налоговую накладную на миллион долларов от IRS в Америке, мы не могли позволить себе оплатить наши законные счета, и у нас не было менеджера. В какой-то момент Билл был одним из тех, кто занимался телефонами. Хуже всего, однако, что мы потеряли наше направление. Это не был эксперимент с музыкой. Более того, мы больше не знали, кем мы являемся. Минуту назад у вас была обложка альбома «Sabbath, Bloody Sabbath» с парнем, на которого нападают демоны, а на следующей, которая была художественной работой для Technical Ecstasy, были два робота, занимающиеся сексом во время подъема на эскалаторе,.
Я не говорю, что альбом был во всем плох, этого не так. Например, Билл написал песню «Все в порядке», которая мне нравилась. Он и спел ее тоже. У него был великолепный голос, и я был более чем счастлив уступить ему эту честь. Но я начал терять интерес и подумывал о сольной карьере. У меня даже была тенниска на которой впереди была надпись «Метель Озз». В это время, в студии, Тони всегда говорил, - «Мы получили звук как Foreigner» или «Мы получили звук как Queen». Но я думал, что это было странно, что группы, на которых мы повлияли, теперь влияют на нас. Затем я снова потерял реальность из-за выпивки и наркотиков, и я наговорил очень много плохого, создавал проблемы, будучи придурком.
Фактически, я очень много пил во время сессии Технического экстаза во Флориде, я проверял себя в психушке под названием St.George, когда вернулся домой. Ее настоящее название было the Stafford County психиатрическая больница, но оно было изменено, чтобы люди не чувствовали себя сумасшедшими. Это был большой старый викторианский дом. Темный и грязный, как в научно-фантастическом кино. Первое, что сказал мне доктор, когда я приехал, было, - «Вы мастурбируете, мистер Осборн?», - я ответил ему, - «Я здесь из-за моей головы».
Я не остался долго в этом месте. Скажу вам, что доктора в дурдомах более чокнутые, чем пациенты.
Затем Тельма принесла мне несколько цыплят.
Она, возможно, думала, что это поможет вернуть меня на землю. И это таки случилось минут на пять. Но затем новшество больше не действовало, особенно когда я понял, что Тельма надеялась скормить мне многое и очистить от дерьма. Поэтому я начал пытаться найти повод избавиться от них.
«Тельма», - сказал я ей однажды утром, когда с меня уже было довольно. – «Откуда ты достала этих цыплят? Они разбитые».
«Что ты имеешь в виду, говоря, что они разбитые?»
«Они не откладывают яйца».
«Хорошо, они помогут, если ты поешь их, Джон. Кроме того, они, возможно, нервничали, бедняжки».
«Почему ты сказала это?»
«Давай, Джон. Возле курятника кладут знак, на котором написано «Узник 14». Я знаю, что они не умеют читать, но все же».
«Это просто шутка».
«Стрельба предупредительными выстрелами над головой каждое утро, возможно, не очень помогает».
«Всех нужно немного поощрять».
«Ты напугал до смерти. Ты сделаешь одному из них сердечный приступ, если ты продолжишь».
Будем надеяться, я подумал.
Поскольку недели и месяцы шли, я все время забывал кормить цыплят, а они забывали высиживать яйца. Постоянно я слышал от Тельмы, - «Джон, покорми цыплят» или «Джон, помни покорми цыплят» или «Джон, ты покормил цыплят?»
Это сводило меня с ума.
Я пытался сделать перерыв, запись Технического экстаза было испорчена, главным образом благодаря всей этой выпивке, но я не мог успокоиться. Если бы это не была Тельма, то были бы юристы. Если бы не юристы, то были бы бухгалтеры. Если бы не бухгалтеры, то это была бы записывающая компания. И если бы это не была записывающая компания, то это были бы Тони или Билл, или Гизер, беспокоившиеся о «новом направлении» или жалующиеся на налоговые счета.
Единственный путь справиться с этим был бухать все время.
И вот однажды, в результате этого, я сорвался.
Я не спал всю ночь, засидевшись в Hand & Cleaver, после чего я пил дома, затем несколько дорожек кокса, затем дурь, затем еще немного кокса, затем отключка в районе обеда, чтобы встряхнуться, затем кокс будит меня опять. К этому времени было время ланча. Поэтому я выпивал бутылку сиропа от кашля, три стакана вина, еще немного кокса, косяк, полпачки сигарет и яйцо по-шотландски. Но независимо от того, как много я принимал, я не мог избавиться от ужасного чувства беспокойства. Я часто испытывал это чувство после возвращения из Америки: я находил себя стоящим на кухне часами, просто открывая и закрывая дверь холодильника; или сидя в гостиной перед телевизором, переключая каналы, никогда ничего не смотря.
Но в это время что-то изменилось.
Я сходил с ума.
Больше ничего не было: я собирался вернуться в Hand & Cleaver и разобраться в себе.
Я как раз собирался уходить, когда услышал, как Тельма спускается по лестнице. Она вошла на кухню и сказала, - «Я еду к маме, чтобы забрать детей». Я посмотрел, как она взяла со стола кучу журналов «Хорошая домохозяйка» и начала складывать их в свою сумку. Затем она остановилась и, повернувшись, посмотрела на меня, стоящего рядом с холодильником в трусах и халате, с сигаретой во рту, почесывая свои шары.
«Ты покормил цыплят?» - спросила она.
«Я сказал тебе, они разбитые».
«Просто корми их, Джон, ради всего святого. Или знаешь что? Дай им умереть – меня это больше не волнует».
«Я иду в паб».
«Носишь махровый халат, подаренный на Рождество?»
«Да».
«Стильный, Джон. Очень стильный».
«Ты видела мои шлепанцы?»
«Поищи в собачьей корзине. Я вернусь к восьми».
Следующее, что я знал, так это то, что я пошатываясь вышел из дома в резиновых сапогах, я не мог найти свои шлепанцы, направляясь в сторону паба. Пока я шел, я пытался затянуть пояс моего халата. Я не хотел светить трусами перед проходящими фермерами; особенно перед переодетым психом на дороге.
Когда я добрался до ворот у обочины, я вдруг изменил свои планы. «Знаешь что?» - сказал я самому себе. «Я должен покормить тех цыплят. Черт возьми. Если это доставит ей удовольствие, я сделаю это». Итак я развернулся и пошел в обратном направлении. Но сейчас я хотел пить, поэтому я пошел туда, где был припаркован Range Rover, толкнул дверь и нашел в бардачке медицинскую бутылку скотча.
Глотнул. Аххх. Так лучше! Отрыжка.
На машине я въехал в сад. Но затем я снова изменил свои планы. К черту цыплят! Подумал я. Ни один из них никогда не высидит яиц для меня! К черту их! К черту их!
Глотнул. Аххх. Отрыжка. Я закурил еще одну сигарету.
Затем я вспомнил, что я еще не докурил сигарету, которая была уже у меня во рту, поэтому я наехал на грядки Тельмы. Я снова поменял направление, и в это время направился к сараю.
Я распахнул дверь и встал там, смотря на мой Бенелли, полуавтоматический пистолет на стеллаже. Я поднял его, взвел затвор, чтобы посмотреть заряжен ли он, он был заряжен, затем я набил карманы халата патронами. Затем я взял с верхней полки канистру бензина, которую садовник хранил для моей газонокосилки, на которой я ездил в паб так часто для смеха (офис Патрика Михана приобрел ее для меня, даром что я просил у них комбайн).
Так, с канистрой в руке, дробовиком в другой и скотчем под мышкой, все еще пыхтя сигаретой, я бросился в сад к курятнику. Садилось солнце, и небо стало красным и оранжевым. В ушах у меня звучал голос Тельмы, - «Джон, покорми цыплят. Джон, ты покормил цыплят?»
Затем наш бухгалтер продолжает, - «Парни, это серьезно. Это миллион долларов налогов от Налоговой службы».
И Гизер говорит, - «Мы называем альбом «Технический экстаз». Нам нужно новое направление. Мы больше не можем сочинять это дерьмо черной магии».
Это не прекращалось.
Снова и снова.
«Джон, покорми цыплят».
«Парни, это серьезно».
«Мы называем альбом «Технический экстаз».
«Джон, ты покормил цыплят?»
«Миллион долларов налогов».
«Джон, покорми цыплят!»
«Нам нужно новое направление».
«Это серьезно».
«Мы не можем сочинять это дерьмо черной магии больше».
ААААААААААААХХХХХХХХХХХ!
Когда я добрался до курятника, я положил канистру и ружье, опустился на колени перед надписью «Узник 14» и заглянул во внутрь. Цыплята кудахтали и кивали своими маленькими клювами.
«Кто-нибудь высидел яйца?» - спросил я, как будто я не знал ответ на этот вопрос. «Не думаю, что да», - сказал я, вставая. – «Слишком плохо».
Затем я взял ружье.
Снял с предохранителя.
Цель.
Кудах-кудах.
Бабах!
Цель.
Щебет!
Бабах!
Цель.
Щеееебббббеееетттт!!!
БАБАХ!
Звук ружья был оглушительный, и эхо от него разнеслось над полями, что казалось его слышно во все стороны. И с каждым выстрелом была белая вспышка, которая освещала курятник и сад, в воздухе появился сильный запах пороха. Я чувствовал себя теперь намного лучше.
Глотнул. Аххх. Отрыжка.
Цыплята, которые еще не отправились к создателю, сошли с ума.
Я выждал мгновение, пока дым развеется.
Цель.
Кудах-кудах.
Бабах!
Цель.
Щебет!
Бабах!
Цель.
Щеееебббббеееетттт!!!
БАБАХ!
К моменту, когда я закончил, кровь, перья, кусочки клева были везде. Казалось, что кто-то бросил ведро с куриными кишками на меня, а потом опорожнил подушку мне на голову. Мой халат был испорчен. Но я чувствовал себя великолепно, будто кто-то поднял трехтонную наковальню с моей спины. Я опустил ружье, взял канистру и начал выливать его на то, что осталось от цыплят. Я зажег другую сигарету, глубоко затянул, прилично отошел и выстрелил ее в курятник.
Уууууххххх!
Вспыхнул огонь.
Затем я достал оставшиеся патроны из своего кармана и начал бросать их в огонь.
Бабах!
Бабах!
Бабах-Бабах-Бабах!
«Ха-ха-ха», - сказал я.
Затем что-то задвигалось за моей спиной.
Я чуть не упал на ружье и не выстрелил себе в яйца. Я повернулся и увидел цыпленка, бегущего прочь от меня. Маленький засранец! Я услышал самого себя страшно и нервно кричавшего – Ээээааахххх! – затем, не медля, я побежал за ним. Я не знал, что было не так со мной или почему я делал то, что я делал. Все, что я знал, было то, что я был одержим этим безумием, неконтролируемая ярость ко всем цыплятам. Убей цыплят! Убей цыплят! Убей цыплят!
Но разрешите мне сказать вам что-то: это не просто ловить цыплят, особенно когда темнеет, и ты не спал двадцать четыре часа, пьян, под коксом и одет в халат и резиновые сапоги.
Поэтому я вернулся к сараю, нашел меч и вышел с поднятой рукой над головой с самурайском стиле. «Умри, ты, цыплячий ублюдок, умри!» - закричал я, пока цыпленок сделал отчаянную попытку забежать за забор в конце сада, его маленький клюв кивал так часто, что казалось, что его голова могла оторваться в любую секунду. Я почти поймал его, когда парадная дверь дома моей соседки распахнулась. Затем миниатюрная маленькая леди Миссис Армстронг, я думаю ее имя было таковым, прибежала с садовой мотыгой в руках. Она привыкла ко всякому сумасшедшему дерьму в Балраш Коттедже, но на этот раз я даже не думаю, что она могла поверить в это. С горящим курятником и выстрелами с моего ружья, которые раздавались каждые несколько минут, это напоминало сцену из старого фильма Второй мировой войны.
Бабах!
Бабах!
Бабах-Бабах-Бабах!
Сначала я даже не заметил ее. Я был слишком занят преследованием цыпленка, который в итоге проскользнул под ограждением и побежал по дорожке миссис Армстронг, из ее ворот и вниз по Батт Лейн в направлении паба. Затем я поднял голову и наши глаза встретились. Я должен был быть доволен зрелищем, стоя там в халате с сумасшедшим выражением лица, забрызганным кровью, с поднятым мечом, мой сад горел позади меня.
«А, добрый вечер, Мистер Осборн», - произнесла она. – «Я вижу, что вы вернулись из Америки».
Наступило продолжительное молчание. Много патронов взорвались за моей спиной. Я не знал, что сказать, поэтому я просто кивнул.
«Отдыхаем, не так ли?» - спросила она.
Я был не один, кто испытывал стресс от разрушения группы.
Я помню, как один раз Гизер позвонил мне и сказал, - «Смотри, Оззи, мне надоело гастролировать чтобы оплачивать адвокатов. До того как мы снова поедем в тур, я хочу знать, что мы заработаем».
И я ответил ему, - «Знаешь что, Гизер, ты прав. Давай устроим собрание».
Итак, мы устроили собрание и я первым взял слово.
«Смотрите, парни» - сказал я, - «Я думаю, что это глупо играть концерты, чтобы потом оплатить адвокатов. Что ты думаешь, Гизер?».
Гизер просто пожал плечами и сказал, - «Не знаю».
Вот и все.
С меня было достаточно. Смысла говорить больше не было. Никто из нас не хотел ладить. Мы больше времени тратили на встречи с адвокатами, чем на написание песен, мы были измотаны практически непрерывными гастролями по миру в течение шести лет, и мы были не в себе от алкоголя и наркотиков. Последней каплей была встреча с Колином Ньюмненом, нашим бухгалтером, где он растолковал нам, что если мы быстро не заплатим налоги, мы окажемся в тюрьме. В те дни ставка налога для таких людей как мы, была около 80 процентов в Англии и 70 процентов в Америке, поэтому можно представить количество денег, которое мы были должны. И после уплаты налогов мы еще должны были оплатить наши расходы. По сути мы были на мели. Уничтожены. У Гизера не хватало смелости сказать это в лицо другим, но он был прав: не было смысла оставаться рок-н-рольной группой, беспокоящейся о деньгах и судебных решениях все время.
Поэтому в один момент я просто ушел с репетиции и не вернулся.
Затем мне позвонил Норман, муж моей сестры Джин.
Сейчас он прекрасный парень – он для меня как старший брат. Но когда бы он не позвонил, это обычно означало, что случилось что-то плохое с семьей.
Этот раз не стал исключением.
«Твой отец» - сказал Норман. – «Тебе следует увидеть его».
«Что ты имеешь ввиду?»
«Он болен, Джон. Он может не пережить эту ночь».
Я сразу почувствовал боль и онемение. Потерять отца было моим самым большим страхом с раннего детства, когда я мог залезть на постель отца и будить его, поскольку я думал, что он не дышит. Теперь страх становился реальностью. Я знал, что отец болен, но я не думал, что он на пороге смерти.
Когда я взял себя в руки, я поймал машину и поехал к нему.
Вся моя семья уже была у его постели, кроме моей мамы, которая была совершенно подавлена.
У отца был тяжелый рак, как выяснилось. Болезнь вышла из-под контроля, поскольку отец отказался идти к врачу, пока его не увезли на скорой. Он перестал работать всего несколько месяцев до этого. Ему было шестьдесят четыре, и ему предложили досрочно уйти на пенсию. «У меня есть немного времени поработать в саду теперь», - сказал он мне. Так он работал в саду. Но совсем скоро он обустроил сад, вот и все. Игра окончена.
Я был в ужасе, увидев его, честно говоря, поскольку я знал, что ожидать. Младший брат моего отца умер годом раньше от рака печени. Я навещал его в палате, и это шокировало меня так сильно, что я заплакал. Он совершенно не был похож на того парня, которого я знал. Он даже не выглядел, как человек.
Когда я пришел в больницу в этот раз, моего отца только что привезли после операции, он встал и ходил. Он выглядел хорошо, и ему удалось улыбнуться. Ему сделали обезболивающий укол, я полагаю. Хотя, одна из моих теток говорила, - «Бог всегда дает тебе один счастливый день перед смертью». Мы немного поговорили. Забавная штука, когда я рос, отец никогда не говорил что-то типа, - «Ты хотел бы посмотреть те сигареты» или «Перестань ходить в паб все время», но в этот день он сказал мне, - «Сделай что-то со своим пьянством, Джон. Оно прикончит тебя. И перестань принимать снотворные таблетки».
«Я ушел из Black Sabbath», - сказал я ему.
«Тогда они распадутся», - сказал он. Потом он уснул.
На следующий день он впал в забытье. Самым плохим было видеть мою маму такой расстроенной. В больницах того времени, чем тяжелее твоя болезнь, тем дальше тебя переводили от других пациентов. К концу дня моего отца поместили в подсобке в углу со швабрами, ведрами и банками хлорки повсюду. Ему перевязали руки, словно он был боксером, и привязали к решетке гигантской кровати, поскольку он вытаскивал свою 4-ю трубку. Меня сильно потрясло видеть все это, человека, которого я обожал, человека, который учил меня тому, что даже если у тебя нет хорошего образования, можно иметь хорошие манеры. По крайней мере, он был накачен наркотиками, и поэтому он не испытывал сильной боли. Когда он увидел меня, он улыбнулся, засунул большие пальцы в бинты и сказал, - «Скоорее!» - это был единственный наркотик, который он знал. Имейте в виду, тогда он сказал, - «Вытащи эти чертовы трубки из меня, Джон, больно».
Он умер в 11.20 утра, 20 января 1978: в том же самом госпитале, в ту же самую дату, в то же самое время, что и Джесс родилась на шесть лет раньше. Это совпадение все еще настигает меня и сегодня. Причиной смерти был рак пищевода, хотя у него был и рак кишечника, и рак пищевода. Он не ел и не ходил в сортир самостоятельно тринадцать недель. Джин была с ним, когда он скончался. Доктора говорили ей, что они хотели узнать, почему их франкенштейный эксперимент накануне в хирургии не сработал, но она не разрешила им сделать вскрытие.
Я ехал в дом Билла, слушая «Бейкер Стрит» Джерри Рафферти, в этот момент он скончался. Как только я остановился у дома Билла, он стоял там и мрачно смотрел на меня. «Кто-то звонил тебе, Оззи», - сказал он.
Это был Норман, кто сообщил мне эту новость. По сей день, когда «Бейкер Стрит» звучит по радио, я слышу голос Нормана и испытываю сильную печаль.
Его похороны были через неделю, его кремировали. На самом деле я ненавижу организацию традиционных английских похорон: ты только начинаешь преодолевать шок смерти, как затем ты начинаешь переживать его снова. У евреев все устроено более правильно: когда кто-то умирает, его просто хоронят как можно быстрее. По крайней мере это способ быстрее с этим покончить.
Единственным способом справиться со смертью отца было выбросить все из головы. Я проснулся тем утром и налил себе чистого виски и пил его весь день. К тому времени, как гроб внесли в дом, где жили мои мама и папа, я был на полпути на другую планету. Гроб был запечатан, но по какой-то дурацкой причине я решил увидеть папу снова, в последний раз, поэтому я попросил одного из гробовщиков открыть крышку. Это была плохая идея. В результате мы все по очереди посмотрели на него. Но он был мертв уже неделю, поэтому, как только я заглянул в гроб, я пожалел об этом. В похоронном бюро его загримировали, и он выглядел как гребаный клоун. Не таким я хотел запомнить отца, однако, по мере того как я пишу это сейчас, именно эта картина встает в моей памяти. Я бы лучше вспоминал, как он был привязан к больничной койке, улыбался, стучал большими пальцами и кричал: «Скоорее!».
Затем мы все погрузились в катафалк с гробом. Мои сестры и мать начали выть, как дикие животные, что чертовски напугало меня. Я никогда ни с чем таким не сталкивался до этого. В Англии учат, как обращаться с жизнью, но не учат, как обращаться со смертью. Нет ни одной книги, которая расскажет тебе, что делать, когда твои мама или папа умирают.
Похоже на то, что ты теперь один, солнышко.
Если есть что-то, что подводит итог жизни моего отца, то это ванная комната, которую он соорудил на Лодж Роуд, 14, вот почему мы больше не пользовались жестяной ванной, нагреваемой на огне. Он нанял профессионального подрядчика сделать большую часть работы, но спустя всего несколько недель, как работа была окончена, влага начала проникать через стену. Поэтому мой папа сходил в хозяйственный магазин, купил все, что нужно, и сам оштукатурил стену. Но сырость появилась снова. Мой папа оштукатурил ее снова. Но сырость появлялась снова, снова и снова. К этому времени он выполнял свою работу. А моего папу невозможно было остановить, когда он работал. Он пришел с разными сумасшедшими смесями, чтобы покрыть ими стену и остановить сырость. Это продолжалось целую вечность – его крестовый поход против сырости. Затем, в итоге, через несколько лет, он принес сверхмощную промышленную смолу с завода ЦЭК, намазал ее по всей стене, оштукатурил смолой, затем купил несколько желтых и белых плиток и приложил их сверху.
«Это должно сработать», - помню, как он сказал.
Я забыл обо всем этом, пока через много лет не вернулся в дом вместе с ББС, которые снимали документальный фильм. В то время там жила пакистанская семья, и все стены в доме были покрашены в белый цвет. Было жутко увидеть такое место, как то. Но затем я вошел в ванную комнату и на стене, где была плитка моего папы, она все еще была там, как в тот день, когда он ее положил. Я подумал, - «Он сделал это в конце концов, мой старик».
Я не мог перестать улыбаться весь остаток дня.
Я скучаю по моему папе очень сильно даже сейчас. Я просто хочу. чтобы мы сели и поговорили как мужчина с мужчиной обо всем, что я не спросил у него, когда я был ребенком или был слишком бухой и занятый, будучи рок звездой, когда мне было за двадцать.
Но я полагаю, что это всегда так, не так ли?
В день, когда я покинул Black Sabbath, мы были в Рокфилд студии в Южном Уэльсе, пытаясь записать новый альбом. У нас была еще одна душераздирающая беседа о деньгах и юристах, и я не мог выносить это дальше. Итак, я просто вышел из студии и вернулся в Bulrush коттедж в мерседесе Тельмы. Безусловно я был вдрызг пьян. И затем я был похож на взбешенного придурка, я начал охаивать группу в прессе, что было несправедливо. Но вы знаете, когда группа распадается, это как конец брака – какое-то время все, что вы хотите – это причинить боль друг другу. Парень, которым они меня заменили после моего ухода был подобен Брумми, его звали Дейв Волкер, парень, которым я долго восхищался, на самом деле – он был с Savoy Brown и затем с Fleetwood Mac какое-то время.
Но по какой-то причине с Дейвом ничего не вышло, поэтому, когда я вернулся через несколько недель, все пришло в норму, во всяком случае внешне. Никто не говорил о том, что случилось. Просто я появился в студии в один прекрасный день – я думаю, что Билл пытался быть миротворцем по телефону – и это у него получилось. Но было очевидно, что все изменилось, особенно между мной и Тони. Я не думаю, что кто-либо вкладывал всю душу в то, чем мы занимались. Тем не менее, как только я вернулся, мы собрали то, на чем остановили запись альбома, который решили назвать «Не унывай».
К этому времени мы начали разбираться с нашими финансами, спасибо Колину Ньюмену, который посоветовал нам записать альбом как налоговые иммигранты в другой стране, чтобы не было необходимости отдавать 80 процентов наших денег лейбористкому правительству. Мы выбрали Канаду, даже несмотря на то, что был январь и было так холодно, что мы не могли выйти на улицу, не отморозив лицо. Итак, мы арендовали Sounds Interchange Studios и вылетели в Торонто.
Но даже три тысячи миль от Англии не решили старых проблем, которые скоро проявились снова.
Например, я проводил каждую ночь, будучи сильно угашенным в месте под названием Gas Works, напротив многоквартирного дома, где я остановился. Одной ночью я пошел туда, вернулся, потерял сознание и очнулся через час с невероятной изжогой. Я помню, что, открывая глаза, я думал: «Что за черт?». Была кромешная тьма, но я заметил красное свечение передо мной. Я не знал, что это может быть. Между тем изжога становилась все сильнее и сильнее. Затем вдруг я понял, что случилось: я заснул с сигаретой в руке. Я в огне! Я вскочил с кровати, сорвал с себя одежду, связал ее с тлеющими простынями, побежал в ванную комнату, вывалил все в ванную, включил холодную воду и ждал, пока дым не рассеется. К тому времени, как я закончил, комната была как после попадания бомбы, я был совершенно голым, мои простыни были испорчены, и я замерз до смерти.
Я думал: «Что мне делать сейчас?» Затем мне пришла идея? Я сорвал шторы и использовал их как простыни. Это прекрасно сработало, пока на следующее утро не пришла горничная в сапогах.
Она была в ярости.
«Что ты сделал с моей квартирой?» - закричала она на меня. – «Убирайся! Убирайся! Ты животное!»
В студии дела обстояли не лучше. Когда я упомянул мимоходом, что я хочу сделать мой собственный проект на стороне, Тони рявкнул: «Если у тебя есть какие-то песни, Оззи, тебе следует в первую очередь дать их нам». Но всякий раз, как я приносил идею, никто не уделял ей толику времени. Я говорил: «Что вы думаете об этом?» - и они говорили на это, - «Нах, это дерьмо».
Затем, в один день, Тельма позвонила в студию и сказала, что у нее только что случился выкидыш, поэтому мы собрали все наши вещи и вернулись в Англию. Но возвращение домой не улучшило отношения между нами, мы с Тони вообще не разговаривали. Мы не спорили. На самом деле, наоборот: просто полное отсутствие общения. И во время последней сессии записи альбома в Англии я сдался. Тони, Билл и Гизер решили, что они хотят написать песню под названием «Побег» с джазовой группой, играющей да-дах-да-дах, дах, и я просто сказал: «К черту это, я не буду это петь». Вот почему Билл записал свой вокал на «Размахивая цепью». Суть в том, что «Побег» слишком растягивался для меня. С треками, как в этом альбоме, я думал, мы могли бы называться Slack Haddock, не Black Sabbath. Единственное, что меня впечатлило в этом джаз банде, так это то, сколько они могли выпить. Это было невероятно. Если вы не сделаете дублей к полудню, вы в жопе, поскольку все они были пьяны.
«Не унывай" раскритиковали, как ни один другой альбом, который мы когда-либо записывали в Америке, но это было нормально для Британии, где он достиг двенадцатого места в чартах альбомов, и позволил нам попасть на Top of the Pops. Было очень весело, поскольку мы встретились с Бобом Марли. Я навсегда запомню момент, когда он вышел из своей гримерки – она была возле нашей, и просто не возможно было увидеть его голову из-за клубов дыма от травки. Он курил самый большой, жирнючий косяк, какой я когда-либо видел, и поверьте мне, я видел достаточно. Я думал, что ему придется подпевать, никто не делает это на живом выступлении, когда они под кайфом. Но нет – он сделал это живьем. Безупречно.
Примерно в тоже время с Black Sabbath происходило и что-то хорошее. Например, после упорядочения наших финансов, мы решили нанять Дона Эрдена нашим менеджером, главным образом поскольку мы были впечатлены тем, что он сделал для Electric Light Orchestra. И для меня самым лучшим в менеджменте Дона Эрдена было то, что я постоянно мог видеть его дочь Шерон. Почти сразу же я начал влюбляться в нее на расстоянии. Это был тот злой смех, что помог мне. А в действительности она была так прекрасна и очаровательна - она носила шубы и была вся в бриллиантах. Я никогда не видел ничего подобного. И она была такой же громкой и сумасшедшей, как я. В тот момент, Шерон помогала наладить дела Дону и когда бы она не приходила навестить группу, ее визит всегда заканчивался весельем. Она была замечательной компанией, Шерон была лучшей. Но ничего не происходило между нами долгое время.
Но я знал, что с Black Sabbath все было кончено, и мне было ясно, что с меня хватит моего безумного поведения. Одно из последних воспоминаний, связанных с Black Sabbath, был пропуск концерта в Муниципальной аудитории в Нешвели во время последнего тура по США. Я принимал так много кокса с Биллом, пока мы ездили между выступлениями в их GMC доме на колесах, что я не мог спать три дня подряд. Я выглядел как ходячий мертвец. Мои зрачки чувствовали, словно кто-то ввел в них кофеин, моя кожа была вся красной и колючей, и я почти не чувствовал своих ног. Но в пять часов утра в день концерта после того, как мы остановились в городе, я завалился спать в Hyatt Regency Hotel. Это был самый лучший сон в моей жизни. Это было, как в могиле, так хорошо. И когда я проснулся, я снова чувствовал себя почти нормально.
Но я не знал, что ключ, которым я открыл дверь моей комнаты, был одним из ключей отеля Hyatt, где мы останавливались раньше во время тура в другом городе. Поэтому в то время, когда мой багаж был отправлен в нужную комнату тур менеджером, я пошел не в ту комнату. Не было бы никакой проблемы, если бы ключ в моем кармане не сработал, и я пошел бы к стойке регистратора и понял свою ошибку. Но когда я вошел в комнату, горничная еще была там, взбивая подушки и проверяя наполненность минибара. Поэтому дверь была открыта, и я прямо вошел в нее. Я просто показал ей ключ, на котором был правельный номер и логотип Hyatt, она улыбнулась и пожелала мне приятного время провождения. Затем она закрыла дверь за собой, в то время, как я лег в чужую постель в чужом номере и уснул.
На двадцать четыре часа.
За это время концерт начался и закончился. Конечно, отель посылал кого-то в мою комнату найти меня, но все, что они нашли,и был мой багаж. Они не знали, что я был в отключке на другом этаже, в другом крыле отеля. Ребята запаниковали, моя уродливая рожа была на всех локальных ТВ станциях, копы создали специальную бригаду по поиску пропавших без вести, фанаты начали планировать бдения при свечах, страховая компания была на телефоне, города по всей Америке готовились к отмене тура, записывающая компания озверела, а Тельма подумала, что она стала вдовой.
Затем я проснулся.
Первое, что я сделал, я позвонил на стойку регистрации и спросил, который сейчас час. «Шесть часов» - сказала мне женщина. Идеальное время, подумал я. Концерт в восемь. Поэтому я встал с постели и начал искать свой чемодан. Затем я подумал, что все кажется каким-то очень тихим.
Поэтому я позвонил на стойку регистрации.
«Утра или вечера?» - спросил я.
«Извините?».
«Вы сказали, что было шесть часов. Утра или вечера?»
«О, утра».
«Ах».
Затем я позвонил в комнату тур менеджера.
«Йе?» - крикнул он.
«Это я, Оззи», - сказал я. – «Я думаю, что может быть проблема».
В начале было молчание.
Затем слезы гнева. До сегодняшнего дня я никогда не чувствовал себя таким дураком.
Это был Билл, который сказал мне, что меня уволили.
Было 27 апреля 1979 года, пятница, полдень.
Мы репетировали в Лос-Анжелесе, и я был пьян, но затем я был пьян постоянно. Было очевидно, что Билла послали остальные, поскольку он был более дружелюбным человеком.
Я точно не помню, что он мне сказал. Мы не говорили об этом с тех пор. Но смысл был такой, что Тони думал, что я взбесившийся, обдолбанный неудачник, и это пустая трата времени для всех заинтересованных сторон. Если уж быть честным с вами, чувствовалось так, словно он мстит мне за то, что я ухожу. И это не было полным сюрпризом: в студии у меня какое-то время было чувство, что Тони пытался меня завести, заставляя петь снова и снова, даже когда все получалось с первого раза.
Я не позволил этой ситуации повлиять на мою дружбу с Билли. Я переживал из-за парня, поскольку его мама недавно умерла. Затем вскоре я был выброшен из Black Sabbath, его отец умер тоже. Когда я слышал новости, я думал, к черту войну, я все еще его друг, мы все те же люди, которые жили вместе в GMC фургоне в течение нескольких месяцев в Америке. Поэтому я поехал прямо в Бирмингем увидеть его.
Он тяжело переживал произошедшее, и я чувствовал беспокойство о нем. Тогда похороны его отца превратились в анекдот. Гроб выносили из церкви, когда увидели, что кто-то на похоронах угнал машину викария. Викарий отказался продолжать церемонию, пока не вернут машину, но кто бы не угнал чертову машину, не мог снять блокировку рулевого управления и в итоге разбил ее в саду. Представьте, что такая чушь происходит, когда вы пытаетесь похоронить своего старика. Невероятно.
Но я бы соврал, если бы сказал, что я не чувствовал предательства по поводу того, что случилось с Black Sabbath. Мы не были производственной мальчиковой группой, участники которой были расходным материалом. Мы были четырьмя парнями из одного города, которые выросли вмести на нескольких улицах. Мы были как семья, как братья. И мое увольнение было лицемерным дерьмом. Нам всем было хреново. Если ты под кайфом, и я под кайфом, и ты говоришь мне, что я уволен потому, что я под кайфом, как такое может быть? Потому что я немного больше под кайфом чем ты?
Но я больше не трахал им мозг, и в итоге это сработало самым лучшим образом. Это дало мне все, что было нужно и, возможно, сделало им намного лучше, делать записи с новым вокалистом. Я не могу ничего плохого сказать об этом парне, которого они наняли вместо меня, Ронни Джеймс Дио, который ранее был в Rainbow. Он отличный певец. Хотя он не я, а я не он. Поэтому я просто хочу, чтобы они назвали группу Black Sabbath II.
Это все.
Cвидетельство о публикации 571221 © Линде А. 03.07.19 15:57