• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Антиутопия
Форма: Рассказ
Попытался проэкстраполировать на десять лет вперёд сегодняшние реалии

Над Москвой безоблачное небо

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Как обычно по утрам, Андрея разбудил голос муэдзина из динамиков на близрасположенной мечети, призывавший правоверных к фаджру.
У Андрея была своя молитва. С трудом открыв один глаз, он дотянулся до тумбочки, взял телефон и вывел на экран текст своего обычного утреннего настроя, который он иногда, по мере, как он надеялся, своего поумнения, корректировал. Текст назывался неоригинально: «Путь». Андрею самому было немного стыдно за эту компиляцию из христианских молитв и кастанедовских настроев сталкинга с некоторым добавлением восточной эзотерики; но этот текст был, так сказать, живой, составленный под себя, а не написанный кем-то в другое время, в другом месте, в других условиях и для других целей.
В этой самопальной молитве была благодарность Высшим Силам за неизъяснимое счастье осознания своего существования (именно за осознание, а не только за дар существования, поскольку и лягушка существует, не осознавая факта своего существования). Затем следовали семь просьб к Господу: о здоровье, о приумножении денег, об уме остром и всепроникающем, о контакте с Высшими Силами, о профессиональных знаниях, о здоровье и благополучии близких, о процветании страны. По представлениям Андрея, эти семь пунктов охватывали всё мыслимое, если не вдаваться в детали.
К концу чтения текста открылся и второй глаз, и Андрей даже смог разглядеть настенный календарь с портретами Пожизненного Президента и Пожизненного Премьера, который выдали всем сотрудникам Госнефтегаза в конце прошлого 2028 года. Двенадцатое ноября, надо идти на работу, какового желания утром в понедельник быть не может в принципе.
Чтобы вытащить организм из постели, пришлось снова заглянуть в раздел «Настрой» спасительного «Пути».
– «Жизнь быстротечна и бессмысленна. Ничто не важно. Не слушай бесовское нашёптывание и не останавливайся, – вслух прочитал Андрей, – Это ловушка. Если не будешь выполнять свою дхарму, получишь волшебный пендель, что сделает твою жизнь яркой и насыщенной, хотя и недолгой. А если лимит пенделей исчерпан, а человек не понимает, то его изымают из жизни».
Скомпилированная мудрость помогла воздвигнуть организм из постели.
Так, теперь быстро – туалет, зарядка, утренний марафет. Разглядывая себя в зеркало во время бритья (бороду, каковую теперь имели все, он не носил из чувства внутреннего протеста – «если все, то не я»), Андрей решил, что он, ровесник века, очень даже ещё ничего. Несколько раздражали серые глаза и в целом типичная славянская внешность, но тут уж ничего не поделаешь. Вообще возня перед зеркалом заняла довольно много времени: надо было привести свой слегка запущенный за выходные дни внешний облик в соответствие со строгим регламентом Госнефтегаза. Андрей тщательно обиходил ногти, убрал выбивавшиеся из носу и ушей волоски (за этим требованием корпоративного дресс-кода в офисе следили особенно внимательно), поправил брови.
Яичница на завтрак – универсальная холостяцкая утренняя еда. Тщательная чистка зубов, зубной эликсир (отсутствие запаха изо рта тоже предусматривалось регламентом компании), чуть-чуть одеколон легкого светлого оттенка.
Андрей надел положенный по дресс-коду костюм, нацепил бейдж с красной буквой М в белом круге с красной каймой, надел куртку и вязаную шапочку (температура уже минусовая) и спустился вниз на лифте. На выходе из Места Компактного Проживания Москалей (МКПМ) его остановили двое небритых смуглых полицейских.
– Где ваш бейдж, гражданин?
Спохватившись, Андрей опустил молнию и перевесил бейдж с костюма на куртку.
– Извините, забыл.
– В соответствии с решением Государственной Думы ношение бейджа установленного образца является обязательным для всех граждан москальской национальности, независимо от пола и возраста, – строго сказал полицейский.
– Да ладно тебе, Армен, – миролюбиво ответил Андрей, – забыл я, что уже не лето, подумаешь.
Армен часто дежурил у шлагбаума МКПМ и они с Андреем даже здоровались.
– Я при исполнении, – проворчал Армен, – всё равно бы тебя на улице остановили. Лучше не нарывайся, сам знаешь – для начала предупреждение, а потом штраф. А потом лучше не продолжать.
– Ладно, спокойного тебе дежурства.
Напоминание Армена было нелишним: у Андрея уже имелось предупреждение за аналогичное нарушение, зафиксированное во вмонтированном в бейдж чипе. Хорошо, что Армен не стал проверять бейдж сканером.
Андрей вышел на улицу Ельцина (бывшую Пятницкую) и направился к метро, стараясь не смотреть по сторонам: его раздражало обилие ярких вывесок: «Самса», «Халяль», Кебаб», «Шаурма», Чайхона», «Долма», «Шербет», нарушавших, по его мнению, исторический облик Москвы.
Возле станции метро Андрей поморщился при виде памятника Егору Гайдару на том месте, где раньше располагался фонтан с очаровательными скульптурами Адама и Евы рядом с древом Познания. Под поросячьим лицом, облагороженным скульптором, на постаменте золотилась цитата из выступления выдающегося деятеля эпохи Святых Девяностых на съезде Союза Правых Сил: «Россия как государство русских не имеет исторической перспективы». Андрею нравилась скульптурная композиция первых людей, и он сожалел о её разрушении. Опустив голову, чтобы не видеть пухлолицый памятник, Андрей вошёл в вестибюль метро.
Вспомнив, что его проездная карточка кончилась, Андрей подошёл к кассе с красной буквой М в белом круге. Буква М означала не «метро», а «москаль», и касса, обозначенная этим символом, предназначалась для москалей, или русских, как их по-прежнему называли в быту.
Несколько лет назад Организация Объединённых Наций по требованию бывшей Украины с целью восстановления исторической справедливости возвратила ей историческое наименование Русь. Бывшая Россия (точнее, то, что от неё осталось, поскольку Брянская, Воронежская, Ростовская области и Кубань в рамках того же процесса восстановления исторической справедливости были переданы по решению ООН Украине, то есть Руси) получила наименование «Московия». Рассматривался также вариант «Кацапия», но не был утвержден. Граждане бывшей России теперь официально назывались московитами (moskovian), а лица бывшей русской национальности – москалями (moskal), и по решению Государственной Думы Московии должны были в общественных местах носить отличительный знак – бейдж с буквой «М». Для того, чтобы отличать его от символа метрополитена, букву изображали в белом круге.
Правда, эти нововведения в обиходе приживались медленно, и москалей часто по привычке называли русскими.
Спустившись по эскалатору, Андрей вошёл в последнюю дверь вагона, обозначенную той же буквой «М» в белом круге. Для москалей отводилась задняя часть вагона; передняя предназначалась для московитов – представителей бывших угнетённых москалями народов. Такое разделение было введено в рамках процесса восстановления исторической справедливости. Некоторые особо упёртые москальские националисты называли это сегрегацией, но большинство населения с воодушевлением восприняли такое решение как торжество толерантности и символ позитивных демократических процессов, тем более что отдельные редкие проявления москальского национализма, ксенофобии и великодержавного шовинизма жёстко преследовались по закону.
Ехать было недалеко, всего одну станцию. Андрею неслыханно повезло получить работу в такой солидной организации как Госнефтегаз, а ещё больше повезло в том, что офис компании располагался вблизи от его МКПМ, которых в Москве оставалось мало: мэр Оленеводин планомерно реализовывал программу освобождения центра города от Мест Компактного Проживания Москалей. Некоторые несознательные горожане называли МКПМ словом «гетто», что крайне возмущало Андрея: ведь очевидно же, что Места Компактного Проживания организовывались исключительно для обеспечения безопасности русских, то есть москалей – по официальной терминологии.
Выйдя на своей станции напротив мечети на месте бывшего Покровского древлеправославного собора, Андрей с неудовольствием взглянул на огромный памятник Ельцину, возвышавшийся над площадью Ельцина напротив Павелецкого вокзала имени Ельцина. Гранитный Борис Николаевич стоял на танке с поднятой рукой, простёртой вдоль улицы Ельцина в направлении Кремля. Конечно, великий человек, гениальный трансформатор Московии, положивший конец империи зла – но огромное количество Ельцин-центров и памятников, заполнивших всю Москву, среди которых встречались и малохудожественные, вызывало противоречивые чувства.
Чтобы подавить нахлынувшую эмоцию, Андрей поскорее спустился в подземный переход под площадью, на ходу включил телефон, открыл свой спасительный «Путь» и нашёл подходящий случаю раздел.
«Я не есть это тело, я – свободная воля. Тело – это машина, подчинённая мне. Я тот, кем всегда хотел быть. – прочитал он – Ни к чему не привязывайся в этой жизни. Абсолютное спокойствие, полная безэмоциональность. Полное исключение всех негативных эмоций: раздражения, обиды, критики. Получения очередного пенделя от жизни можно избежать безупречностью. Любые события вызывают у меня только одну реакцию – повышение безупречности. Безупречность автоматически приводит к силе».
Поднявшись на поверхность, Андрей направился к мрачноватому коричнево-зелёному аквариуму Госнефтегаза. Проходя мимо церкви Флора и Лавра, перекрестился на храм. Навстречу шла шумная компания молодых бородатых парней, очень громко разговаривавших на гортанном наречии. Один из них мимоходом плюнул на стену храма. Андрей почтительно, опустив голову, как и положено законопослушному гражданину москальской национальности, посторонился, пропуская гордых свободолюбивых представителей бывшего угнетённого народа, вырвавшегося из-под тяжёлого ярма российской оккупации.
Андрей вспомнил, что вчера, в воскресенье, он был в церкви.
***
Поскольку посещение воскресной литургии и проповеди для москалей являлось обязательным и фиксировалось на чипе бейджа, Андрей решил утром в воскресенье поехать в Балятино и после службы навестить отца. Чтобы успеть на первый автобус из Кузьминок, пришлось встать рано. На выходе из метро в вестибюле на глаза попалась большая афиша с анонсом творческого вечера Ахеджаковой в расположенном поблизости Московском губернском театре под девизом «Извините нас за то, что мы русские».
Небольшая бревенчатая церковь в Балятино среди сосен очень нравилось Андрею. Спешившие на службу прихожане неодобрительно посматривали на стоявшие во дворе церкви роскошные чёрные автомобили священников.
В проповеди после чтения евангелия от Луки удивительно толстый румяный священник («эко его от постов-то разнесло» – проворчала худенькая старушка рядом), сверкая дорогим брегетом, говорил об исторической вине москальского народа за угнетение печенегов, половцев и хазар; за агрессию против процветавшей Золотой Орды; за оккупацию Ермаком демократической Сибири; за кровавый царский режим; за разгром освободительной армии Наполеона; за кровавый советский режим; за расстрел царской семьи; за развязывание крымской и японской войн; за развязывание первой и второй мировых войн; за принесение народам мира тоталитаризма. Затем он логично перешёл к смирению, важности и необходимости покаяния. Поскольку бывшая метрополия во все времена исторически являлась страной-агрессором и провинилась перед всем миром, то во имя торжества общечеловеческих либеральных ценностей титульная нация недостойна обладать тем, что было создано и завоёвано её варварскими предками, должна смиренно сносить все упрёки и оскорбления, должна каяться непрерывно и, разумеется, платить за нанесённый ущерб. Андрей слушал вполуха, нетерпеливо ожидая окончания службы – ежедневное многократное повторение этих мантр о том, что он перед кем-то виноват и кому-то должен, в интернете и по телевизору было привычным и уже не воспринималось умом.
Выйдя из церкви, Андрей снял бейдж, чтобы лишний раз не светиться. В Балятино за ношением бейджей строго не следили – возможно, потому, что русских здесь уже почти не оставалось.
 
Отец Андрея после смерти матери жил анахоретом на окраине посёлка. Рядом был лес и озеро, что его вполне устраивало.
– А ты почто цак не носишь, пацак? – не преминул съязвить папаша – небось, и «ку» перед гордыми свободолюбивыми чатланами не делаешь? В обществе цветовой дифференциации штанов такое недопустимо!
Отец обожал запрещённый к показу в Московии фильм «Кин-дза-дза», который тайком распространялся на флешках.
– Ты как там, в церкви, хлебнул опиума для народа? – продолжил свои подначки отец – Проникся комплексом вины и покаяния за свою тёмную, преступную страну, погрязшую в рудиментах имперского мышления?
– Опять ты за своё, – вздохнул Андрей, – ты же не будешь отрицать колониальное прошлое нашего народа?
– Дед твой переворачивается в гробу от таких речей, – покачал головой отец, наливая водку.
Коньяк он не признавал, не без оснований полагая его той же водкой, только с химией. Где-то в мире теоретически существовал коньяк из дубовых бочек – но где мир, а где погрязшее в болотах Балятино, название которого и происходило от характера окружающей местности.
Андрей знал, что его дед в составе советских оккупационных войск воевал под Белгородом против доблестной панцирной дивизии СС Дас Райх во время событий, называемых Курской Дугой. У отца хранилась медаль деда с изображением странного двухбашенного танка и надписью: «За отвагу». Андрей стыдился этого факта из истории семьи, однако в этот раз любопытство взяло верх.
– А за что дед получил медаль?
– Он командовал разведгруппой отдельной гвардейской танковой Новгородской бригады, – помолчав, ответил отец, – в одном из эпизодов сражения он вывел наши танки на шоссе по тылам немцев. Это обеспечило успех боя.
– Ему же было всего девятнадцать лет.
– Да. Всего лишь гвардии сержант. Но он умел читать карты. В те времена это умели не все.
Трудно было представить девятнадцатилетнего деда с кожаным планшетом в руках на броне лёгкого разведывательного танка во главе колонны, пробиравшейся сквозь леса оккупированной советскими войсками Белгородчины.
– А… другие награды у деда были?
Отец не спеша допил водку, встал, снял со шкафа коробку и, порывшись в ней, положил на стол перед Андреем тусклый рубиновый многоугольник.
– Это орден Красной Звезды.
Изображения красной звезды, как символа тоталитарного прошлого, были запрещены в Московии и наказывались по закону. Отец серьёзно рисковал, храня дома такой артефакт. Андрей хотел возмутиться, но, посмотрев в глаза отцу, сглотнул и тихо сказал:
– За что дед получил орден?
– Он участвовал в прорыве блокады Ленинграда. Во время разведки боем на высоте восемьдесят четыре он со своей разведгруппой уничтожил пятнадцать финских автоматчиков, – жёстко отчеканил отец, – так сказано в наградном листе.
Андрей вздрогнул. Это немыслимо! Его родной дед, преподаватель университета, доктор филологических наук, специалист по драматургии Луначарского – пусть и вместе с другими солдатами, убил пятнадцать человек! И кого – культурных, цивилизованных финнов!
– Как твои партийные дела? – сменил тему разговора отец.
Андрей уже год состоял в партии «Единая Московия» – не то, чтобы он увлекался политикой, просто беспартийным продвижение по служебной лестнице в Госнефтегазе было затруднено: официально ограничений не было, но ситуацию все понимали. Членство в небольших партиях так называемой системной оппозиции – «Справедливая Московия» и «Либерально-Демократическая Партия Московии» для сотрудников компании допускалось, хотя и не приветствовалось. Впрочем, должность выше заместителя начальника отдела Андрею всё равно не светила – на более высокие должности назначали исключительно представителей бывших угнетённых москалями народов в рамках восстановления всё той же исторической справедливости.
– Нормально, – нехотя ответил Андрей, – работаю в комитете по борьбе с колониальным прошлым. Помогаем бывшим угнетённым народам преодолевать последствия советской и российской оккупации.
– Это какие последствия? Дороги, школы, больницы, промышленность, электростанции? Вот ведь что натворили оккупанты, надо же. Половина Европы и часть Азии получили свою государственность от России. Ты знаешь, у некоторых оккупированных народов даже письменность появилась в период оккупации и численность их возросла в разы. Здорово вам промыли мозги.
– Никто мне ничего не промывал! – разозлился Андрей, – ты не можешь избавиться от рудиментов имперского мышления! Я сам своей головой соображаю.
– Это хорошо, – тихо сказал отец, – мыслить самостоятельно – в наше время редкость. Впрочем, как и мыслить вообще.
Андрей не стал спорить. Отец – человек своего времени, пережитки прошлого дают о себе знать.
– Ты когда женишься? – отец постоянно донимал Андрея этим вопросом – внуков я вообще увижу или нет? Или ты в соответствии с курсом партии и правительства решил участвовать в сокращении поголовья москалей?
Отец намекал на слухи о том, что Дума готовит законопроект об ограничении численности граждан москальской национальности. Ему даже придумали название – «закон Тэтчер», по имени знаменитой британской премьерши эпохи Святых Девяностых, предложившей ограничить численность русских пятнадцатью миллионами. Андрей слухам не верил, как и сплетням про Тэтчер, однако некоторые ограничения уже понемногу вводились. В частности, для рождения ребёнка москалям необходимо было получать лицензию.
– Скоро, – сказал Андрей, – я подал заявку полтора года назад, скоро должен получить лицензию на рождение ребёнка.
– Дай-то бог, – вздохнул отец.
Поговорили ещё о том, как обустроить могилку матери. Решили ограничиться скромной надписью, потому что местный молодняк для развлечения расстреливал портреты на памятниках. Вскоре Андрей засобирался домой.
– А цак ты всё-таки надень, – прощаясь, сказал отец, – эцелопы к нам тоже иногда забредают.
К автобусной остановке Андрей брёл медленно, аккуратно обходя замёрзшие лужи, ощущая какое-то непонятное смятение. После разговора с отцом что-то стало не так в окружающем его уютном и понятном мире.
В автобусе он устроился сзади, на местах, отведённых для москалей, и, дабы обрести душевное спокойствие, включил свой «Путь», открыл раздел «Проблема» и прочитал:
«Вбей в подсознание образ идеального Я, и откроются безграничные возможности, так как Вселенная непостижимым образом подстраивается под наше состояние. Что бы ты ни делал, ты делаешь себя. Постоянно воспроизводи, независимо от обстоятельств и посторонних раздражителей, идеальное состояние бытия для физического перевоплощения в свой идеал. Безупречность освобождает от воладоров».
Немного восстановив душевное равновесие, Андрей проспал всю дорогу до Кузьминок.
 
Воскресный день завершился ещё одной встречей.
На выходе из метро Третьяковская Андрей неожиданно столкнулся с давним приятелем Александром, которого не видел уже несколько месяцев. Александр работал за границей, в Воронеже, в Руси, которую по привычке все называли Украиной, и в Москве бывал изредка, сейчас он оказался здесь проездом из командировки в Сары-тау – так теперь назывался Саратов.
Александр предложил посидеть где-нибудь, но в ближайший ресторан «Тарас Бульба» идти отказался – эмблемой ресторана была голова злого казака с оселедцем. Выражение лица казака было настолько свирепое, что скорее отпугивало посетителей, чем привлекало.
– На моего начальника похож – сказал Александр, – он меня периодически приветствует слоганом «москаль, москаль, гимно плескаль». Это у него юмор такой.
– Ты бы поосторожнее с такими речами, – предупредил его Андрей, – загремишь за экстремизм, шовинизм и разжигание межнациональной розни. В Москве с этим строго.
Поскольку русских ресторанов в Москве не осталось, зашли в «Урюк». Выпили за встречу. Александр поинтересовался, как Андрею живётся в его гетто. В другой раз Андрей возмутился бы такому термину, но сегодня пререкаться не хотелось.
– Мы искупаем своё имперское прошлое, – вяло пробормотал Андрей по поводу термина «гетто», и сам поморщился от пошлости этой заезженной фразы, – надо освобождаться от рудиментов имперского мышления.
Александр расхохотался.
– Ты же не дурак, Андрюха. Чего ты повторяешь эти штампованные глупости? Это же банальный геноцид. Нас планомерно истребляют. Численность русских стремительно сокращается. В Думе уже рассматривают законопроект о создании резерваций для русских. Цель, разумеется, декларируется благородная: для сохранения культурно-исторического наследия. Экспериментальная резервация уже создана под Ярославлем.
После разговора с отцом Андрею даже не хотелось возражать.
– Мы деморализованы и утратили пассионарность, – продолжал давить на него Александр, – нас обрабатывают по несложной схеме: признай историческую вину – покайся – плати. Все бредни на тему «Россия виновата во всём» – это лапша на уши и дымовая завеса. Плевать им на историческую справедливость и дела прошлых поколений. Мы виноваты только тем, что хочется им кушать. Все требуют репараций – деньгами, ресурсами, территориями. Ну и женщинами, конечно. А наши девки с удовольствием задирают ноги под волосатыми, гордыми и свободолюбивыми. От России уже почти ничего не осталось. И не обольщайся тем, что когда-нибудь в этом процессе покаяния может быть поставлена точка. Конца требованиям каяться и платить не будет, пока нас не уничтожат полностью как этнос.
Андрей подавленно молчал. Александр наклонился к нему и очень тихо, одними губами, стал говорить.
– Андрюха, я знаю тебя давно, тебе можно верить. Скоро ситуация переменится. У нас нет выхода, нашему этносу придётся преодолеть вбитый в нас рабский менталитет, иначе мы обречены. Единственный выход – восстание. Подготовка переходит в активную фазу. Наши люди внедрены во все структуры госаппарата, работают на неприметных должностях, но руки держат на главных кнопках. Пока не поздно, вступай в Сопротивление.
Андрей окаменел. Это был открытый призыв к изменению существующего строя. Лучше не вспоминать, чем это могло грозить по закону. Александр внимательно смотрел на него, ожидая реакции.
– Вот телефон – Александр написал цифры на салфетке, – надумаешь, позвони. Условная фраза «над Москвой безоблачное небо». Больше ничего не надо говорить. Тебя найдут. И не сомневайся, другого пути нет – альтернатива только смерть.
По дороге домой Андрею вновь потребовалось восстанавливать душевное равновесие с помощью своего забитого в телефон универсального руководства по жизни:
«Единственный мудрый советчик, который у нас есть — это смерть. Каждый раз, когда чувствуешь, что всё плохо и ты на грани полного краха, повернись налево и спроси у своей смерти, так ли это. И смерть ответит, что ты ошибаешься, и что кроме её прикосновения нет ничего, что имело бы значение. Твоя смерть скажет: «Но я же ещё не коснулась тебя!»
***
От храма Флора и Лавра до офиса Госнефтегаза всего метров шестьсот, и Андрей прошёл их быстро, мельком глянув на бюст Валерии Новодворской в глубине небольшого клочка зелени на полпути к офису. Придать внешности выдающейся правозащитницы хотя бы нейтральный облик – задача непростая, однако скульптор с ней справился, и бюст пламенной диссидентки выглядел достаточно благообразно. Цитата под бюстом гласила: «Русские доказали, что их нельзя пускать в европейскую цивилизацию».
Вестибюль здания компании уже наполнялся офисным планктоном. Андрей приложил пропуск к датчику турникета, на экране высветился его портрет. Затем он прошёл через рамку металлоискателя, затем прошёл личный досмотр под внимательными взглядами стоявших на площадке над вестибюлем автоматчиков: внос и вынос любых бумаг и электронных носителей информации запрещался.
Вообще-то все понимали, что это всего лишь традиция, сохранившаяся с имперских времён, поскольку управление ресурсов ежегодно отправляло окончательные сведения о запасах углеводородов на всех месторождениях в компанию Дегольер якобы для оценки, а по факту детально информировало США о состоянии ресурсной базы Госнефтегаза. Драконовские меры по засекречиванию промежуточных данных были по сути фиговым листком, чуть прикрывавшим официальный шпионаж, и были очевидно бессмысленны, однако все сотрудники и служба безопасности с серьёзным видом соблюдали правила игры.
Пройдя через вестибюль под огромными портретами Пожизненного Президента и Пожизненного Премьера, Андрей поднялся на лифте к своему рабочему месту.
Госнефтегаз занимался поисками и разработкой месторождений нефти и газа на всей территории рухнувшей империи. Несмотря на то, что Дальний Восток уже давно поделили между собой Китай и Япония, а Сибирь активно осваивали США, создавая там независимые государства, нарушать отлаженную инфраструктуру сочли экономически нецелесообразным по крайней мере до раздела Урала, и компания продолжала функционировать.
В обеденный перерыв Андрей вышел на улицу подышать, хотя это слово едва ли можно применить к воздуху мегаполиса. Тем не менее большинство сотрудников старались во время перерыва выходить из офиса – воздух внутри здания был ещё хуже, чем снаружи, да и сидеть десять часов без движения за компьютером было невыносимо. В скверике с бюстом Новодворской резвилась детвора.
– А мой старший брат уже убил своего первого русского! – хвасталась перед друзьями темноволосая девочка лет шести, – правда, он его застрелил, а не зарезал, не хотел пачкать новую одежду, но это неважно. Всё равно он теперь настоящий мужчина!
Очаровательные детишки с завистью смотрели на подружку. Андрей вздрогнул.
– А за что он его убил? – спросил он девочку севшим голосом.
– Как за что? – удивилась девочка, – он же русский! А, ты тоже русский… – девочка смешно сморщила носик, посмотрев на бейдж Андрея.
Андрей слышал, что отдельные представители бывших угнетённых народов практикуют ритуальное убийство русских, нечто вроде обряда инициации для юношей – неофициально, разумеется. Обычно для этой цели в качестве сакральной жертвы выбирали бомжей или одиноких стариков, которых некому было искать. Полиция в таких случаях не очень усердствовала в поиске убийц, полагая такие события чем-то вроде санитарного мероприятия. Иногда, правда, резали христианских священников – это гарантировало попадание в рай – но такое случалось редко.
Гулять расхотелось, и Андрей вернулся в офис.
Проходя мимо одного из отсеков опен спейса, Андрей встретился взглядом с Мадиной. Прочитав в его глазах вопрос, он на миг опустила веки, что означало – да.
Рабочий день прошёл без происшествий: составление презентаций, заседания конкурсной комиссии по выбору подрядчиков, сбор сведений по месторождениям.
Без двух минут шесть офисный планктон стал активно собираться по домам. В бешеном темпе мегаполиса с чудовищными пробками каждая минута в час пик имела значение. Андрей выждал минут двадцать, пока народ схлынет, и не спеша спустился вниз.
В соседнем с офисом компании здании располагались визовые службы нескольких государств: Сибирского ханства, Саха, Бурятии и других. Здесь же размещалась гостиница для приезжавших за визами: довольно запущенная, но с тем преимуществом, что в связи с быстрой сменой постояльцев устроиться можно было на несколько часов даже без документов. Андрей поднялся в заранее заказанный номер на третьем этаже, сел на продавленную кровать и стал ждать.
Мадина вошла минут через двадцать. Секунды две они молчали – слова были не нужны – потом сорвали с себя одежду и набросились друг на друга.
 
– Выходи за меня – сказал Андрей, – я уже столько раз тебя просил. Я детей хочу.
– Дурак ты, – Мадина поцеловала его в щёку, – ты не представляешь, как я этого хочу. Да и родня мне все мозги вынесла. Двадцать пять лет, а я всё в девках.
Мадина уткнулась ему в плечо.
– Вариации на тему Монтекки и Капулетти, двадцать первый век. У меня подруга вышла замуж за русского, так мать ей сказала: лучше бы ты сдохла. Ты же знаешь, из какой я семьи. Меня накажут или спрячут, и это в лучшем случае. А в худшем – ты просто исчезнешь.
Андрей почувствовал, что по плечу текут её слёзы.
 
По пути к метро Андрей старался не поднимать голову, чтобы не встречаться взглядом с теми, кому не требовалось носить москальский бейдж и старательно уступал им дорогу. Любых конфликтов следовало избегать: они порой возникали даже из-за недостаточно почтительного взгляда на представителей воспрянувшего от имперского гнёта народа. В тех редких случаях, когда москалю удавалось в таком конфликте уцелеть, полиция и суды всегда объявляли его виновным по причине проявления ксенофобии, национальной неприязни или превышения пределов самообороны.
Дома Андрей включил телевизор, разогрел полуфабрикаты и, пока ужинал, пощёлкал по каналам. Новостная лента была обычная, ничего особенного в стране и в мире за прошедший день не произошло, да и на других каналах характер передач был обычным для буднего дня:

– на первом канале Пожизненный Президент с заплывшими глазами рассказывал о своей тяжёлой рабской работе, обещал Московии экономический рост, повышение благосостояния населения, а московитам – попадание в рай;

– на втором канале Пожизненный Премьер призывал население держаться, несмотря на отсутствие денег и отливать его слова в граните;

– из соображений политкорректности, чтобы не оскорблять чувства московитов мусульманского вероисповедания, московская мэрия предложила запретить установку рождественских ёлок и продажу свинины. Последнее предложение вызвало резкие протесты украинской диаспоры, дебаты в мэрии продолжаются;

- на Красной площади школьники продолжают вахту покаяния за агрессивную политику Ивана Грозного;

– Центробанк Монголии опубликовал на своём официальном сайте сообщение о начале тендера на взыскание кредиторской задолженности с Московии размере ста миллиардов долларов за просроченную выплату дани в 1460-м году;

– рубль очередной раз снизился по отношению к основным валютам;
– на историческом канале показали фильм о расцвете Руси в ордынский период, потом школьник Коля звонким голосом с энтузиазмом зачитал свой реферат о злодеяниях советских оккупационных войск в Восточной Пруссии во время второй мировой войны.
Мурлыкнул телефон, звонила сестра. Сестра Мария жила с мужем Арсеном в его семье, муж любил её и дочку, но свекровь плохо восприняла женитьбу сына на москалихе. Поговорили, обменялись новостями, Андрей рассказал, что вчера навещал отца.
– Ты знаешь – сказала сестра, – пришла с работы, а дочка мне рассказывает, что мама Арсена опять называла меня русской свиньёй. Ты представлешь, я – русская свинья. Андрюшка, за что нас так ненавидят? В чём мы с тобой виноваты?!
Маша заплакала. Андрей сжал зубы. В другой раз он, наверное, сказал бы что-нибудь про последствия тоталитарного прошлого и про толерантность, но сейчас слова застряли у него в горле.
Чтобы вернуть душевное равновесие после разговора с сестрой, пришлось отыскать в спасительном «Пути» выдержки из Кастанеды:
«Я никогда ни на кого не сержусь. Ни один человек не может сделать ничего такого, что заслуживало бы такой моей реакции. На людей сердишься, когда чувствуешь, что их поступки важны. Ничего подобного я давно не чувствую.
Если тебя унижают и вообще обращаются плохо – это не значит, что ты плохой. Это не значит, что ты хороший. Это не значит, что они плохие. Это значит только то, что ты слаб.
Все дороги идут в никуда. Значит, весь смысл в самой дороге – как по ней идти. Если тебе плохо – в любой момент можешь сойти с дороги, как бы далеко ни зашел. Путь – это только путь. Если чувствуешь, что не следовало идти по нему, ты не должен оставаться на нем ни при каких обстоятельствах».
Засыпал Андрей вполне удовлетворённый. Сегодня был удачный день: в офисе отработал нормально, встретился с любимой.
Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый.
 
Глаза Андрея открылись.
- Русская свинья, сказал Андрей вслух, - Русская свинья, повторил он. Москаль – гимно плескаль.
Трясущимися руками Андрей взял телефон и набрал номер, который ему дал Александр.
– Над Москвой безоблачное небо – хрипло сказал Андрей.
Cвидетельство о публикации 562511 © Говоров СС 10.01.19 20:00

Комментарии к произведению 1 (1)

По-моему, это отличная проза. Впрочем после "Стены северного бастиона" ничего другого я лично и не ждала. Профессионализм, что ни говори, не зависит от того, что написано в дипломе о высшем образовании. Говоров геофизик, Чехов был врачом, и именно он упомянут тут не случайно, если говорить о технике, в частности, о плотности текста. И о том, что от рассказа трудно оторваться, хотя речь идёт о самых обыденных вещах. Напротив, как раз потому, что эти вещи уже сделались за такой короткий срок обыденными, мороз по коже. Остроумие осталось, но это уже не юмор времён "Стены..." - добрый и какой-то любовный, не обидный. Сегодня это такой сарказм, что Салтыков-Щедрин отдыхает. Я бы обозначила жанр этого рассказа как "рассказ-предупреждение". Конечно, это гротеск. Но если бы нам, приветствующим горбачёвско-ельциновские "реформы", показали "святые 90е", мы бы тоже сказали, что это гротеск, а точнее чушь несусветная. Словом, мне кажется, что этот рассказ заставит нас как следует подумать о нашем недалёком будущем. Как говорил маленький принц, баобабы следует выпалывать, когда они ещё только проросли. Но вот как это сделать - вопрос. Мне кажется, что способ Александра только ускорит процесс.

Хрен его знает, как сделать. Что-то я совсем впал в пессимизм: воровство, предательство, глупость и античеловечность власти лишают надежды на то, что выкрутимся. И я не уверен, что нарисованная картинка - гротеск. В рассказе нет ни одной выдумки. Все эпизоды и детали из жизни, только чуть утрированы.