• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр:
Форма:
Голосую

Рында

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Микола ТЮТЮННИК
(Украина)
 
Р Ы Н Д А
Новелла
 
Как известно, этим коротким словом, рында, называется корабельный колокол, которым отбивают склянки, то бишь – указывают на судне время суток. Кто доставил его к нам в воинское подразделение и с какого корабля, – не известно. Ясно только, что это сделали наши предшественники, которые начинали свою службу на флоте, а затем волею судьбы, а точнее – министерства обороны всем экипажем оказались на берегу огромного степного озера Балхаш. Подчиняясь воле военного приказа, они, конечно, переоделись в армейскую форму, сменив свои бескозырки на панамы (летом жара под сорок!), но черные свои бушлаты и брюки-клеш хорошо припрятали и на дембель уезжали, как и подобает морякам, во всем флотском обмундировании. Колокол же так и остался висеть на противоположной от тумбочки дневального стене, всегда тщательно начищенный, блестящий под мягким светом электрических ламп. Рындой этой, как я потом убедился, у нас почти никогда не пользовались, разве что во время гарнизонных учений, когда специально отключалось электричество, и только колокольным звоном можно было подать какую-то команду, объявить тревогу…
В тот зимний день я, как новобранец, впервые нес службу дневальным. Откуда это название – ума не приложу, ведь стоять на тумбочке (в переносном, разумеется, смысле) приходится не только днем, но и в ночное время, точнее – круглосуточно, через каждые пару часов меняясь с товарищем. И если с подъема до отбоя нужно именно стоять, отвечая на телефонные звонки и, при необходимости, вызывая условленным сигналом дежурного сержанта, то после отбоя, когда твои сослуживцы дружно засыпают в кубрике, дневальному разрешается присесть на табурет, но, конечно же, ни в коем случае не спать.
– Будет клонить в сон, – сосредоточь свое внимание на каком-нибудь предмете, – по-доброму посоветовал мне сержант Ищенко, – хотя бы вот на рынде. Тогда легче…
Среди младших командиров Анатолий Ищенко, который был родом из Черкасс, отличался добродушием, и молодежь была ему несказанно благодарна. Целый месяц нас гоняли в карантине, устраивая «отбой-подъем» до семи раз за вечер (только разделся, лег – и снова подъем!), усиленно выбивая из новобранцев всю гражданскую «дурь», и вдруг вот такое, чисто человеческое, отношение.
– Хорошо, – совсем не по-уставному ответил я.
Сержант ушел, я тут же присел на табурет, даже прислонился спиной к стенке. Рында висела вверху, и мне теперь видна была только ее внутренняя сторона с металлическим «языком», с которого свисал короткий шнур. Но какая разница – наружная сторона или внутренняя? Вот так буду сидеть, рассматривать, о чем-то думать… Впрочем, о чем думать – и так понятно: о доме, о любимой…
Но спокойно подумать и помечтать не пришлось.
Входная дверь в помещение легонько скрипнула, приоткрылась, показалась лицо незнакомого солдата. Не заходя, а только просунув голову, он спросил:
– Начальства нет?
Я тут же догадался, что это Река, то есть Двуреченский, которого все его годки с нетерпением ждали из отпуска. Почему с нетерпением – объяснять, думаю, не приходится. Из отпуска ведь стараются привезти не только домашнее сало да мамины пышки, но и что-нибудь поинтереснее. Вот только провозить это нужно с умом, например, под видом жидкого варенья или в банке из-под березового сока. Река дослуживал последние полгода, считался «стариком», а стало быть, опытным служакой, поэтому, надеялись сослуживцы, довезет все в полной сохранности, обхитрив все патрули и посты на въезде в наш закрытый военный город.
– Нет, никого, – поспешно ответил я, сразу догадавшись, что Река все-таки что-то довез. – Тебя уже тут ждут.
Река видел меня впервые и догадался, что дневальный уже годками предупрежден.
– С возвращением тебя, – добавил я.
– Спасибо! Буди «стариков», – и прошагал с чемоданом в сторону каптерки.
«Старики», как и положено старослужащим, спали в глубине кубрика. Я обошел всех, легонько толкая каждого в плечо.
– Что такое? – поднимали голову.
– Река приехал.
Они быстро подхватывались, натягивали на себя гимнастерки. Ремень в руки и – бегом! Где искать Реку – никто не спрашивал. Место встречи все знали. Не впервой. Прошел туда и мой сержант. Он еще не «старик», более позднего призыва, но – командир, да еще и дежурит сегодня. Стало быть, тоже имеет полное право…
Я немного покрутился, размял ноги, представляя, что сейчас происходит в каптерке, а попросту – кладовой. Ну, что ж, на то они и «старики», старослужащие, чтобы вот так собраться, отметить отпуск своего годка, посидеть, расспросить о доме. Отпуск ведь по Уставу в армии никому не положен, его нужно заслужить. А заслужить удается не всем. Вот и радуются за друга, и немного завидуют. И пьют за то, чтобы скорее подошел дембель.
Потоптавшись, я снова присел на табурет. Но тут зазвонил телефон.
Беру трубку, поднимаюсь, хотя это и не обязательно, потому что на другом конце провода меня никто не видит. Но представиться, как и положено, не успеваю.
– Зайди в каптерку, – слышится голос моего сержанта.
Торопливо иду, минуя топчаны, на которых одетыми отдыхают парни нашего отделения. Спят крепко, но стоит сейчас что-то сказать – и сразу проснутся, поднимутся, начнут искать глазами настенные часы. Однако мне дневалить еще полчаса.
В каптерке тепло и даже накурено. Парни уже поблескивают глазами и вполне миролюбиво поглядывают на меня.
Река собственноручно наливает мне в кружку какого-то с ног сшибающего напитка, подает небольшое яблоко. Налил немного, где-то на палец, но, выпив, я тут же почувствовал обволакивающий мозги хмель!
Вот это да-а! Вот что значит «поститься», не употреблять спиртного месяца полтора! Да и дома, на гражданке, мы все больше довольствовались винцом. А это же, видно, самогон? Конечно, самогон! Река налил его из обыкновенной резиновой грелки, которую умудрился довезти из самой Тамбовской области. Ну, и жгучий!
– Ну, ладно, землячок, продолжай службу! – улыбаясь, кивнул головой Река.
Я поблагодарил, вышел. Вышел вслед за мной и сержант.
– Все нормально?
– Нормально!
– Ну, тогда давай на тумбочку.
Прихожу, сажусь, поглядываю на рынду. А хмель только усиливается! Но если раньше такое состояние всегда придавало задора и веселья, а то и толкало на какую-нибудь глупость, то сейчас начала наплывать тщательно скрываемые тоска и грусть. Да такие, что начало пощипывать глаза! Это сколько же мне предстоит провести здесь таких вот дней и ночей, прежде чем закончится эта служба! Какие счастливые парни, что сидят сейчас в каптерке и отмечают отпуск своего годка! Еще месяцев пять – и все они уедут домой, в свои рязанско-тамбовские края, а нам, молодым донбассовцам, еще служить да служить, – как тому медному котелку! Или вот этой рынде, которая, наверное, повидала многие моря и океаны, а теперь вынуждена была «пришвартоваться» на степных берегах Балхаша.
В такие минуты людям всегда хочется или заплакать, или запеть. Петь мне нельзя, а вот прочитать по памяти стихи – это можно. Но ведь и стихи лезут в голову такого же грустного содержания:
 
Над притихшей деревней
Скоро, скоро подружки
В облаках полетят с ветерком,
Выходя на дорогу,
Будут плакать старушки
И махать самолету платком.
 
Ах, я тоже желаю
На просторы вселенной!
Ах, я тоже на небо хочу!
Но в краю незнакомом
Будет грусть неизменной
По родному в окошке лучу.
 
(Николай Рубцов… Сначала запомнившийся мне словами этой песни, он, как и Есенин, со временем станет для меня любимейшим поэтом! И годы спустя, переведя книгу его стихов на украинский язык, я получу Диплом лауреата международного поэтического конкурса имени Н.Рубцова «Звезда полей»).
Читаю, конечно, мысленно, чувствуя, как некий мягкий комок подкатывается к горлу. Мне далеко не просто представить северную деревню, над которой летит самолет. Я, можно сказать, южанин, выросший в Донбассе, среди высоких серых терриконов. Но мне легко представить сердобольных старушек, плачущих за улетающими куда-то дочерями или внучками. Потому что эти песенные старушки напоминают мне маму и бабушку. А одна из улетающих девчонок – проводившую меня на службу любимую девушку. А еще мне легко представить – вспомнить! – ласковый лучик света, который по утрам заглядывал в окошко моего родительского дома. И грусть по нему действительно всегда будет неизменной.
Через полчаса меня сменили.
Я прошел в комнату отдыха, стянул сапоги, снял и положил на топчан ремень. И как только прилег, так и отключился. Что мне там привиделось во сне – не знаю. Но утром, за завтраком, сержант негромко спросил:
– А что это тебе ночью снилось?
– Снилось? – недоумевающе переспросил я. – Не помню. А что?
Сержант не ответил. Только с сочувствием посмотрел на меня.
 
2017 г.
Cвидетельство о публикации 562388 © Тютюнник Н. Г. 08.01.19 18:24

Комментарии к произведению 2 (0)

Комментарий неавторизованного посетителя

Уважаемый Н.Г.Тютюнник, простите, а где сам текст Вашей работы?

С уважением, старый зануда Дио