Меню сайта
Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Дата: 07.11.18 16:56
Прочтений: 16
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 4)
Комментарии: 0 (0) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт КС Стиль Word Фон
Издание второе, переработанное и исправленное.
СОБАЧЬЯ ПЛОЩАДКА. История семьи, переплетённая с историей древнего уголка Москвы
Мало уже кто помнит, что такое — Собачья площадка, а я, как престарелый москвич, не только помню, но и жил там с тёткой Нюшей, старой, некрасивой, с огромными бородавками на лице и верхнем веке.

Она постоянно «жевала» папиросу «Беломор», в комнате столбом стоял сизый дым, а когда открывалась форточка, то дым струйкой улетал через неё и растворялся в необъятных просторах Собачьей площадки.

Её хриплый басовитый голос более похож на мужской, да и команды она отдавала по-мужски грубо, чётко, ругала всех, кем была недовольна, но никогда не материлась и за ухо таскала пацанов за то, что «марали язык».
Тётку Нюшу я не боялся, самому непонятно, почему, ведь она могла и девчонок драть за косу, а мальчишек — за чубы или ухо, меня же она никогда не обижала — не лупила, не «шпыняла» веником или тряпкой.

Тётка Нюша пила самогон, водку, почти не пьянела, только начинала ещё больше придираться ко всем и отдавать приказы.
Дети опасливо дразнили её издалека, но так, чтобы она слышала: «тётя Нюша — тётя хрюша», «тётя Нюша — тётя рюша», ну «хрюша» — это просто для рифмы, потому что моя тётка тощая, бледная, лицо в складках морщин, а вот «рюша» — это точно, потому что она носила платье или кофту с крупными рюшами-оборками, украшавшими её грудь, плечи, шею.

На воротнике у тёти красовалась огромная брошь в форме цветка, с красным камнем, которая застёгивалась, как булавка. Нюша утверждала, что это рубин, гордилась давним подарком-драгоценностью, а соседки из вредности или зависти доказывали ей, что это не рубин, а обычное стекло, тогда тётка начинала орать на соседок басом, голос её проникал не только в коридоры, но даже через двери в комнаты.

Наш дом скучный, серый, в шесть этажей; однообразные окна-близнецы с выпирающими на улицу жестяными подоконниками выстроились в длинный ряд. Говорили, что это бывший дешёвый доходный дом то ли измельчавшего дворянина, то ли купца, содержащего свою семью скромно, поскольку больших доходов этот доходный дом не приносил…

В тридцатых годах этот дом был отдан на проживание рабочим семьям и стал поэтажной коммуналкой. Чаще всего в одной комнате проживала семья рабочего, и не только жена и дети, но и мать, тёща, зять. Однако никто не ворчал, не роптал; скорее всего потому, что других условий, пожалуй, и не знали…

Старый дом просел нижним этажом в землю; в послевоенные годы никому и в голову не могло прийти созвать комиссию, обследующую фундамент и сам дом на предмет ветхости.

Везде, кроме кухни, сохранился крупный жёлтый паркет, страшно скрипучий, поэтому поздно вечером или ночью легко можно было догадаться, кто и в какую комнату крадётся, стараясь ступать неслышно: женские ботики и мужские сапоги чётко выдавали ночных «загуляк».

В сквере Собачьей площадки возле нашего дома бросали тень на скамейки рослые тополя, среди которых хорошо прятаться и, неожиданно выскочив из-за дерева, «расстреливать» «врага» из самодельного деревянного пистолета. В этом же сквере назначали свидания, выгуливали собак (поначалу я и думал, что поэтому площадка — Собачья), а также детей-малявок.
Тётя Нюша посылала меня в магазин, который располагался неподалёку во флигеле бывшего особняка, и я никогда не забуду специфический запах в той лавке: зажав денежку в кулак, размахивая авоськой, вбегаешь в полутёмную лавку с одним окошком (наверно, бывшие сени), и сразу в нос шибает карамельный вкус, смешанный с запахом свежеиспечённого хлеба, варёного зерна, мыла
и кислого кваса. Пол в продуктовой лавочке земляной, крепко утоптанный.

Наш дом, с проваливающимся фундаментом, упрятал низкие зарешеченные полуподвальные окна так, что лишь верхняя половина грязных немытых стёкол видела свет, поэтому в таких комнатах всегда сумрачно, горели жёлтые лампочки без абажура, наводя тоску, от которой спасались водкой. Однако чем выше этаж, тем светлее в комнатах, тем больше завидовали им те, кому не повезло в полуподвалах.

Дом довольно длинный, да ещё изогнулся флангом к дому Рынкевича. Кто это такой, мы, ребята, не знали, не интересовались бывшим дореволюционным хозяином, но сам дом — небольшой, одноэтажный, удивлял четырьмя колоннами, небольшим мезонином, чугунными воротами с набалдашниками. На одном крыле старинных ворот сохранился вензель владельца, мне нравилось рассматривать узоры букв, которые загадочно переплетались между собой тонкими изящными линиями.

Дом Рынкевича стоял напротив небольшого уютного круглого сквера, обнесённого низким чугунным заборчиком. В центре скверика — фонтан с собачьими мордочками, а когда фонтан сломался (некому было исправить, да и не того было), на его месте устроили клумбу.

Постепенно Собачья площадка превратилась в трущобы, потому что за состоянием домов никто, конечно, в тридцатые-сороковые годы не следил, но улочки-переулочки манили стариной, тишиной двориков, ощущением врЕменного отсутствия хозяев.

В этих особняках, иногда в готическом стиле, располагался псарный царский двор, придворные псарни — так гласит историческая легенда, но обо всём этом я узнал гораздо позже, а тогда, будучи обыкновенным озорником, я с ватагой мальчишек носился по дворам, и всё реже мы играли «в Будённого», а больше — «в Жукова».

Война затронула моё младенчество, отца я никогда не видел и ничего про него не знал, и лишь однажды, поинтересовавшись, испугался гневного, даже яростного молчания тётки. А Глаша насупилась, закрыла лицо ладонями и всплакнула. На этом я успокоился и больше не расспрашивал Нюшу. Впрочем, как и про мать, о которой тётя говорила односложно, нехотя и пряча глаза.


(Отступление: в 1962-м году я приехал к тётке Нюше, чтобы вместе с ней «проводить в последний путь» Собачью площадку, которую уже обступила армия бульдозеров, кранов, солдат-стройбатовцев. Снос Арбата, в том числе Собачьей площадки, его сердца, был неизбежен — так решило правительство.
Толпа, кучками обступившая свои родные жилища, в которых прожило не одно поколение, — толпа рыдала, плакала, суровила брови, хмурилась, возмущалась, негодовала и опять рыдала, страдала, но — покорилась, подкупленная новыми отдельными квартирами на Юго-Западе столицы.
Однако большинство коренных жителей так и не смирились с гибелью Собачьей площадки, Арбата, доживали свой век в хрущёвских «апартаментах», с ненавистью упоминали новый воздвигнутый проспект с домами-книжками, иногда даже, легко сориентировавшись по улице Молчановке, посещали, как могилы, родные места с высотными домами-надгробиями…)


Тётка Нюша отсылала меня то в магазин, то в «лекарскую», то с записочкой к кому-нибудь. Зато она не ворчала, когда я возвращался «с улицы» в грязных, а то и рваных штанах, перепоручая заботу о них Глаше — своей помощнице, молодой, невыразительной внешности женщине.

Глаша не была компаньонкой, тем более горничной, и уж тем более не домоправительницей, а больше «игрушкой» тёти Нюши, которая вертела Глашею, как хотела, в обязанности которой входили чистота и порядок в комнате, а также обеды, кухня и закупки в лавках.

Иногда тётка сердилась на Глашу и тогда басом тянула строго: «Гла-а-фи-и-ира, где твоя голова?! Как ты мо-гла-а-а…» — и дальше следовала претензия. При слове «Глафира» бедняжка понимала, что чем-то не угодила тётке, суетливо бросалась исправлять ошибку.

Неказистая Глаша молчунья, на её рябом лице всегда сохранялось плаксивое выражение, она всё время задевала углы комода, кровать, сундук, роняла мраморных слоников с серванта, била чашки, блюдца и из-за этого тихо плакала.

Мне непонятны были их отношения, ведь Глаша жила у тётки Нюши не как прислуга, а вообще непонятно кто, питались вместе, спали рядом на соседних кроватях (я — на топчане), но тем не менее тётка вела себя с Глашей как хозяйка с прислугой.

На Рождество, Пасху и именины Глаша получала от тёти Нюши подарок — платок, отрез ситца, медное колечко, и тогда на страдальческом некрасивом лице Глаши появлялась угодливая улыбка, она торопливо прятала подарок в сундучок — и не пользовалась подарком, за что пеняла ей тётя Нюша.

Как же мне нравилось жить у тётки! Мне нравилась наша уютная просторная комната, почти зал, стены которой завешены дешёвыми гобеленами со сказочными сюжетами. Мне нравились тихие переулки с кукольными домиками, зелёные уютные дворики, — Собачья площадка была… как сказочный гобелен, который можно долго рассматривать и каждый раз находить что-то новое.

А воздух! Помимо тополей и множества цветущих кустарников были и липы, ударявшие ароматом цветения, сирень, которую нещадно ломали, из-за чего на следующий год она была ещё пышнее, кучнее.

Более полувека нет Собачьей площадки, Арбата и множества улиц, домов и церквей, снесённых жестоким временем перемен, переименовываются и возвращаются вновь исторические названия, но этот возврат не может возродить дух, образ с н е с ё н н о й э п о х и, тех традиций и устоев, свойственных именно Москве, п р е ж н е й столице.

Удивительно, что, несмотря на ссоры, неурядицы в коммуналках, а из них состоял почти весь город, — людей сплачивали общие послевоенные трудности, сложный быт, недоедание, но было главное — мир! Не было войны — всё остальное нарастёт, как мясо.

Даже мальчишкой — ровесником войны — я понимал это: люди хотели жить, крепя слёзы по тем родным, которым не довелось выжить, хотели любить, рожать детей, обзаводиться имуществом, строить дома, наверстать то, что отняла проклятая война и дала Победа.

Поэтому новое платье соседки Люськи или Зойки восторженно обсуждалось на коммунальной кухне, женщины охали и ахали, щупали материю, срисовывали выкройку, догадываясь, что им теперь «придётся подпоясать животы», то есть сильно на чём-то экономить, а на чём же ещё, как не на продуктах? Но на следующий день после демонстрации платья на столе у Люськи или Зойки в коммунальной кухне анонимно появится вдруг пяток яичек, или полбуханки, или стакан «солнечного», как у нас говорилось, масла, или две свеклы и луковица.

Единственное, что было у всех в достатке, это семечки; чтобы дворник не ругался, мы забирались на какую-нибудь разогретую солнцем крышу, сидели, как воробушки, на перемычке и съедали, бывало, по два кулька (одна копейка кулёк). Пустая шелуха исчезала сама по себе, гонимая ветром.

Конечно, семечки спасали от голода ненадолго, поэтому вечером, нагулявшись с ребятами, я получал свою порцию ужина: толстые серые макароны, посыпанные сахарным песком, с солнечным маслом и котлетой, или картофель «в мундирах», а горчица с хлебом — сколько угодно! Подавала Глаша и гороховое пюре, и чечевичную кашу, а однажды…

Я прибежал домой, сбросил сандалии, не услышал обычного «мой руки быстро!», откинул мрачные бордовые портьеры, закрывающие от посторонних глаз дверь в комнату — и остолбенел: обеденный стол раздвинут, накрыт белой парчовой узорной скатертью, а на ней… Я даже не все названия знал, хотя и видел в коммерческих магазинах: балык, крабовое мясо, сливочное масло на блюдечке, нарезанное кубиками, пшеничный хлеб, сыр и даже кисть винограда.

Стол сервирован серебряными вилками, хрустальными фужерами, блюдами, а не обычными толстыми фаянсовыми тарелками, посередине стола восседал серебряный начищенный самовартолстяк, отражающий вилки, блюда и этажерку с книжками. По центру стола с красной этикеткой стояла початая бутылка портвейна… Я даже подумал: туда ли попал?

Тётушка и Глаша красовались в одеждах, в которых я их никогда на них не видел, особенно поразила меня тётя Нюша, сменившая чёрное одеяние на белоснежную блузку с маленькими, перламутровыми круглыми пуговками-горошками, с пышными короткими рукавами-фонариками, белый лёгкий шарфик из капрона колыхался от дыхания тёти.

А Глаша… Оказывается, она, несмотря на рябые щёки и слегка горбатый носик, была даже симпатична, и не из-за синей блузки с широким кружевным воротником, а из-за того вдохновенного внутренним счастьем лица, которое я — таким — впервые видел.

Я сообразил, что у нас какой-то праздник, но в разгаре лето, и ничего такого не намечалось по календарю, висевшему на стене рядом с дверью. Может, день рождения Нюши, а я забыл?! Тётушка призывно махнула мне рукой, я сел рядом с нею в предвкушении праздничных явств, поёрзал, ожидая приглашения «начать», и только тогда заметил, что и тётя, и зарумянившаяся Глаша уже изрядно «отметили» — но что?

Глаша, осмелив, заявила, что по т а к о м у случаю можно и ребёнку рюмочку налить, на что тётя неожиданно согласилась и баском п о п р о с и л а Глашу налить мне портвейна. Вино в хрустальном фужере, налитое для меня, пацана, вдруг уравняло меня со взрослыми моими «дамами», я поднял рюмку, как это делают взрослые, и произнёс наиглупейшую фразу: «Ну, за что пьём?» — я просто повторил то, что часто слышал от взрослых мужчин на кухне или во дворе.

Мои «дамы» дружно рассмеялись: тётя Нюша раскатистым баском, а Глаша — ручейком. Я никогда не слышал, что Глаша может смеяться вообще, да ещё так красиво. Глазки у неё блестели, она не только улыбалась, она сидела за столом н а р а в н е с Нюшей. Что-то произошло, и явно хорошее, ну не могут же тётя с Глашей нарядиться так празднично-светло, да ещё так богато «проставиться»?
Наконец тётушка подняла свой фужер, выпрямилась, длительно глядя Глаше в глаза, произнесла торжественно:

— Ну что ж, Глашенька, день сегодня такой… Ну давай, не помня печали, помянём день тот далёкий и явление миру новорождённого раба Божьего Авдея…

Впервые испробовав портвейн, я захмелел от нескольких глотков, но связал несколько слов:

— А… кто это? И чего это мы за него пьём?

Глаша взглянула на Нюшу, погрустнела, а потом махнула рукой в мою сторону:

— Нюра, Нюрочка, а пусть знает! Большой уже! Когда-нибудь он должен узнать правду!

…История, которую я услышал, тогда, будучи мальчишкой, лишь удивила меня, а потом, через годы, запоздало щемило сердце, меня потрясло благородство души, исчезающее ныне…


…Очень не повезло Илье, мелкому дворянину, без особой славы в роду, — родиться в 1859 году, накануне отмены крепостного права, когда большинство мелкопоместных дворян потеряли бесплатную рабочую силу, большую половину своих владений, земли, с которой «сдуло» крестьян, обретших свободу и убегавших в города, где легче было жить, найти работу и скромно содержать свою семью, а кое-кто и поднялся, даже дорос до внушительного чина.

Отец Илюши, третьего ребёнка в семье после двух дочерей, умный и расчётливый, забросил своё поместье, выгодно продал его и отправился в Москву, рассчитывая вернуть свои доходы и приумножить их.

Москва постепенно расширялась, улицы становились всё более оживлёнными, работная жизнь кипела, предоставляя возможность ухищрённым умам ловко перестроиться от земельных доходов — к мануфактурным, купеческим, а также к военной славе.
Отец Ильи, прежде чем вызвать семью, прикупил и обустроил небольшой дом в отдельной уютной слободе, прославленной своей историей, — самобытная Собачья площадка.

С рождением сына Ильи отец мечтал и прочил ему коммерческую службу: преуспевая по мануфактурной части, он видел в сыне наследника и рода, и отцовского дела.

Так и случилось. Шло время, старели отец с матерью, сын же Илья мужал и, как обычно бывает, — заменил отца по мануфактурному делу, держал несколько магазинов, где весьма успешно шла торговля, и не только ситцем.

На требование отца жениться, заиметь в доме хозяйку и отделиться своей семьёй Илья исполнил его волю, и сам чувствуя тому необходимость. Молодая жена, из обедневшего дворянского рода, сказалась хорошей хозяйкой и матерью: в 1889 году она успешно произвела первенца, которого назвали А в д е е м.

Лицом в мать, а нравом в отца, Авдей с ранних лет обнаружил на радость родителям не только необыкновенные способности к математике, но и коммерческую жилку. А какой же родитель не захочет видеть в своём чаде продолжателя рода и дела? И Авдеюшку-наследника баловали, выделяли вниманием любимца, однако не обходя заботами и дочерей.

…Спустя годы начались великие события, сломавшие прежние устои, царствование последних царей Александра III, а затем Николая II; поколениям тех лет пришлось лихо: Русско-японская война «съела» доходы мелких дворян; стачки, волнения в народе, кризис в стране привели к тому, что стареющему Илье пришлось закрыть несколько магазинов, прибыль резко упала, в семье исчезал достаток, но полностью семья не разорилась, выстоял Илья, приспособился и к этому новому времени, и к его законам.

Дочерей Илья пристроил замуж, без труда отыскав женихов, которые были соседями по Собачьей площадке и знали невест ещё с нежных лет, достойно оценив данное им воспитание и… приданое.

Авдей же Ильич не перечил родителю, однако настоял на отсрочке своей женитьбы и, к сожалению, не смог получить вовремя благословение внезапно почившего отца, оставившего ему дела без должного разбору. Однако сметливость и ум оказали ему вспомогание, и вскоре Авдей, несмотря на бурные события в стране, сумел не растерять отцовское наследство и сохранить средства, обеспечившие ему и матушке вполне сносное существование.

А события развивались так бурно, что проникли и в их родное местечко — Собачью площадку, где уже несколько домов принадлежали роду Авдея.

Авдея вроде бы не касались грандиозные перемены страны, ветер революции не закружил его голову; подвалы и погреба хозяйского, главного, дома, надёжно скрытые от чужих глаз, и не только половицами, в случае нужды, который скоро и представился, — были завалены съестными припасами: крупами, балыками, солёностями, копчёностями. Одно только расстраивало Авдея Ильича: верной прислуги осталось всего несколько человек, которые хитрым крестьянским умом видели выгоду жизни при сытом хозяине, к тому же революция гарантировала какие-то там права и сытую жизнь в непонятно далёком будущем, хаос пугал их — и они покорно продолжали служить «господину».

Откупившись от гражданской воинской повинности, от войны, Авдей, словно наперекор ей, её грязи, страстям, хаосу — в 1919 году, будучи уже тридцати зрелых лет, женился, наконец, на той, которою бредил, с которой он, в мечтах, уже строил свою жизнь, которую давно обожал, дожидаясь приличествующего случая объявить о своём намерении.


А было так…

Ещё при жизни родителей Авдей, будучи молодым, подающим большие надежды наследником, имел неосторожность полюбить девушку из сословия более низкого, заранее предугадывая отказ отца и его недовольство ранним и неравным браком.

Однако, живя близко домами, юные влюблённые, после взаимного объяснения, встречались тайно в саду возле дома Авдея, горячо исповедуясь друг другу в тех пылких и с трудом сдерживаемых чувствах, которые они испытывали друг к другу с первой встречи.

О женитьбе не могло быть и речи, Авдей и Соня страдали, положились на судьбу, питали надежду на вмешательство высших сил, которые должны пощадить их стремление друг к другу, чтобы затем отправить под венец с клятвою вечной верности…

Так продолжалось долго, они оба переписывались крохотными записками, назначая свидания друг другу в саду, летом и по весне — в беседке, сохранившейся ещё с давних времён на задворках сада Собачьей площадки, зимой — по проторённой дворником дорожке.

Оба берегли свою тайну, доверив её только «девушке» Сони, которая была у неё в услужении, в «подружках». Ей, и только ей Соня могла открыться, зная верную преданность своей «девушки», только ей можно было доверить и переписку влюблённых.

«Подружка» Сони была ровесницей своей хозяйки, они действительно дружили, она была бы хороша собой, если бы нежное румяное лицо не обезобразили о г р о м н ы е б о р о д а в к и на лице и даже на верхнем веке. Однако Соня и Авдей, будучи благодарны Нюше — так они ласково звали её, — не замечали в ней не только физического неприглядства, но и горячего сердца, которое т о ж е может любить.

Если бы не их спасительница, если бы не она, было бы невозможно не только тайно видеться, но и переписываться или передавать на словах новости друг другу.

Авдей и Соня понимали, что природа не пощадила Нюшу, придав ей отталкивающую внешность, но не лишила женственности и ума. Они замечали в Нюше благородство помыслов, трудолюбие, но не замечали, как волновалась Нюша при встрече с Авдеем, как краснели её щёчки, как пылал взгляд и билось отчаянно сердце, как, втайне от Сони, которой была чрезвычайно преданна, выплакивала по ночам, обнимая подушку, свою не менее крепкую любовь к тому, кого ей нельзя было любить — ни по положению, ни по чести, ни по совести…

Однако ничего не поделаешь, она помогала влюблённым, перенося записки от одного дома в другой, она перешёптывала Соне всё, что просил передать Авдеюшка на словах, она сторожила их скромные свидания, — но при этом сама Нюша жестоко страдала, сердце её разрывалось от любви к Авдею и — безысходности…

…И вот наконец в 1919 году тридцати лет, женился, наконец, на той, любовь к которой не иссякла, которую давно обожал и которую привёл, наконец, к аналою… Бедная же Нюша открыто плакала в церкви от счастья за свою хозяйку и от великого горя, — навсегда потеряв Авдея.

Молодые супруги были счастливы, соединили два своих дома, строили планы — а на улицах Москвы, да и Собачьей площадки, стреляли, откровенно грабили, — гражданская война не примиряла сословий, кипела вражда, на улицы, особенно вечером, выходить было опасно, поэтому Авдей с Соней наслаждались своим обществом, зажигали свечу, уединившись от мира.

Авдею было неспокойно: война войной, но, несмотря на большие продуктовые припасы, всё же надо заниматься делом. Мануфактуры его и магазины разграблены, кроме одного на Собачьей площадке, который, впрочем, почти не приносил доходу.
Нюша жила при молодых, да ей и идти было некуда. При доме осталось всего три человека — повар, у которого было всё меньше работы, конюшенный без роскоши выбора коня на выезд, и сама благодетельница Нюша.

Многое приходилось делать по дому самим, жили втроём как одной семьёй. Ласковая Нюша крепила сердце, потом, когда прошло отчаяние, поклялась себе не покидать дорогих Соню и Авдея, служить им вечно, смирилась с безнадёжностью и обречённостью своей любви, запрятала чувство глубоко — и стала довольствоваться тем, что просто видит, слышит любимого, не предполагая даже намёка признания.

Шло время, страсти на улицах не утихали, наоборот, всё кипучее был гнев и бывших господ, и их бывших слуг. На улицах, а теперь уже и в домах грабили, резали, убивали.

Сильно всё изменилось в Москве за последние годы. Мало она стала походить на столицу. Исчезали заборы, столбы, ограды — их жгли в железной печурке, они стали единственным источником тепла.

Удручающее впечатление производили некоторые разрушенные на улицах дома. Ни днём, ни ночью нет спокойствия в столице. Ночью жители занимались грабежом, днём искали пропитания, стояли в огромных очередях.

В такой-то вот обстановке в 1920 году Сонечка родила с помощью приглашённой бабки-повитухи дочь, названную по обоюдному решению Глафирой, Глашей.

Не только родители — Нюша души не чаяла в ребёнке, дочке Авдеюшки… Как и где она умудрялась доставать в городе молоко, она не рассказывала, но умоляла Авдея не показываться на страшных улицах, где ему могла грозить опасность из-за его барского виду, ей же, п р о с т о л ю д и н е, было безопасно, а из-за внешнего отталкивающего образа — и подавно.
И Соня, и Авдей молились, что им послана такая верная душа.

…Наступали новые времена; голод, разруха, хаос, грабежи постепенно уходили в прошлое, надо было не только принять новые условия жизни в практически новой стране, но и найти своё место в ней, искать службу, забыть о прошлой жизни в смысле благополучия, содержать семью, членом которой полноправно считалась Нюша в качестве м а м у ш к и.

В Москве строились заводы и фабрики, дома, но жилья всё равно не хватало, так как население быстро росло. Началось уплотнение, и в квартиры, рассчитанные на одну семью, вселяли две-три семьи, а иногда и больше.

Это уплотнение коснулось и Собачьей площадки, хозяев если не выселяли, то переселяли в одну комнату.

Авдей лишился вначале одного дома, потом половину второго, а затем его семье оставили две небольшие комнатки. Соня очень переживала, что в их зале, где когда-то стоял рояль, висели картины, в специальных шкафах собрана небольшая библиотека, — теперь жили совершенно чужие люди, и далеко не самые вежливые и образованные. Их дом превратился, как и везде в Москве, в коммуналку, где соседствовали люди разных сословий, уровня культуры.

Нюша, а особенно Сонечка старались реже выходить из своих смежных комнат, страдая даже физически от порухи когда-то чистого, ухоженного дома, где в коридорах мягко скрадывали шаги толстый войлок или ковры.

Теперь коридоры топтали башмаками, половики исчезли, обои облезли, с кухни доносились резкие запахи грубого варева, случались часто ссоры, крики — всё это было трудно выносить, а Соня к тому же беспокоилась за подрастающую дочь Глашу, которой однажды довелось услышать вслед себе злую, неоправданную грубость: «буржуйское отродье»...

А Глаша… внешне удивительно не походила ни на Соню, ни на Авдея: так распорядилась природа, что более всего она напоминала рябым лицом свою бабушку по отцу, но родительскую любовь этот недостаток не смущал.
Девочке было уже восемь лет, когда грянула страшная беда, и обе женщины — Соня и Нюша — обнявшись, выли, пугая маленькую Глашу. Был 1928 год… Авдею было всего 39 лет.

А случилось вот что…

…Авдей устроился на службу на фабрику трёхгорной мануфактуры, это было ему близко по духу, там он нашёл себя, заслужив уважение и начальства, и рабочих. Всё шло хорошо, но были и завистники, анонимно предлагающие «разобраться в классовом происхождении» Авдея и даже его «намеренном вредительстве».

Ничего этого ни Соня, ни Нюша не знали, да и сам Авдей вряд ли предполагал дальнейшие события, но однажды он ушёл на службу — и не вернулся… Хлопоты Сони ничего не дали в смысле розыска мужа, но через несколько дней к Соне явились два подозрительных человека в штатском костюме, объявили, чтобы Авдея более не ждали, и настояли о переселении из двух смежных комнат, ещё хранивших «барское добро», — в большой казённый доходный дом на Собачьей площадке, а комнаты они должны были освободить в три дня для «рабочего трудящегося человека»…

И вот две женщины с ребёнком, с небольшим скарбом, узлами переехали неподалёку в серый, шестиэтажный дом возле сквера на Собачьей площадке, заняв одну комнату, кое-как устроились, добрые люди помогли перевезти самое необходимое из мебели, — но оглушённая горем Соня, к ужасу Нюши, слегла, не в силах пережить страдания, жестокую потерю любимого мужа.

Перед концом Сонечка умоляла Нюшу не бросать Глашу, взять над ней опеку, заменить, насколько может, мать и, с уже затуманенным взглядом, в горячечном бреду, ласково простила Нюшу, давно догадываясь о её чувствительной привязанности к Авдею. С этим Соня и отошла, покинув мир, дочь, без умиротворения и довольства жизнью…


…История, рассказанная мне тётей Нюшей, сразила меня, моё ещё неопытное в житейских делах сердце. Всё время рассказа Глаша, под хмельком, ласково льнула к Нюше…

И всё-таки непонятно было: к чему такой пир? Почему у нас праздник? По какому такому с л у ч а ю пир? На это Нюша, погрустнев, склонив голову, теребя свою «драгоценную» брошь с рубином в форме цветка, сказала, что нынче мы все могли бы за этим праздничным столом, дорогим угощением, отметить шестидесятилетие Авдея Ильича, которого нет с нами уже двадцать один год.

И вдруг сильно захмелевшая Глаша резко повернулась ко мне, обхватила ладонями мою голову и неистово-горячо, беспорядочно стала целовать моё лицо куда попало и затем, отпрянув от меня, но всё ещё держа ладонями мои щёки, всматриваясь, ласково, но неожиданно барственно обратилась к Нюше:

— Анна, послушай, Анна, к счастью,как же он всё-таки, слава богу, похож на своего дедушку!

— Глафира, — просительно прижав руки к груди, обратилась тётка к взволнованной Глаше, у которой блестели глаза и чуть не сорвались с губ слова правды. — Он ещё ребёнок и вряд ли сможет понять твою беду!

Я вспомнил, как когда-то, спросив про моих отца и мать, испугался гневного, даже яростного молчания тётки, а Глаша насупилась, закрыла лицо ладонями и нервически всплакнула…

Страшная догадка и потрясение открытия возмутили мою душу…

Я пристально рассматривал лицо Глаши, словно искал какое-то сходство со мной…
Cвидетельство о публикации 558761 © Ирина Голубева 07.11.18 16:56
Число просмотров: 16
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 4)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2018
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 333
Из них Авторов: 8
Из них В чате: 0