Меню сайта
Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Дата: 05.11.18 21:22
Прочтений: 33
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 1)
Комментарии: 0 (0) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт КС Стиль Word Фон
Второй, отредактированный, вариант.
ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ

Когда вы храните обиду на кого-нибудь, вы привязаны к этому человеку эмоциональной связью, которая крепче стАли. Простить — это единственный способ расторгнуть эту связь и стать свободным.
К. Пондер

— Егор, моё последнее слово: я выйду за тебя замуж при условии, что ты получишь высшее образование, я с дураком жить не буду, — Вера рисковала, заносчиво объявляя своё решение.

Чем она покорила Егора, объяснить невозможно: несуразная фигура с удлинённой талией и широкими бёдрами, однако без неряшливой полноты; острые колени и длинные, с кривизной ноги; узкие плечи; узкое же лицо монголоидного типа; раскосые глаза, тонкие бледные губы… — остаётся загадкой, почему Егор так отчаянно влюбился в Веру и тем более хотел на ней жениться.

Но её голос… Слушая Веру и даже не всегда вникая в смысл её слов, Егор чувствовал себя так уютно, спокойно и даже блаженно, как бывало в младенчестве на руках у мамы, или в детстве, в деревне у бабушки, лёжа в стогу ароматного колкого сена, и видишь только бесконечную голубизну неба с рваными платочками облаков и слышишь невидимого жаворонка…

Вера была непреклонна, и ленивый Егор поступил-таки в технический вуз, вначале учился абы как, лишь бы получить диплом, а потом втянулся и даже заинтересовался профессией метеоролога.

На третьем курсе сбылась мечта Егора: Вера поверила в него и стала его женой, он переехал в её двухкомнатную небольшую квартирку, сделали скромный ремонт — и каждый занялся своим делом: Вера преподавала в школе английский язык, а Егор, перейдя на заочный, работал на метеостанции, снимая показатели приборов, выстраивая синусоидальные графики.

Несильно гордясь мужем, Вера понимала, что начинать карьеру с простого научного лаборанта не так уж плохо.
Квартирка была так себе, типичная «хрущёвка» с крошечной кухней, такой же прихожей и совместными удовольствиями, но молодых супругов это не огорчало: Вера выросла здесь, осиротела, росла вместе с тополем, посаженным под окнами ещё её отцом.

Тополь вырос и заслонял окна от солнечного света; она выходила на балкончик, усаживаясь на старый, ещё бабушкин, сундук, и читала. На страницы падали пятна тени от листвы, ветерок оглаживал лицо Веры и затейливо играл листвой.

Осознавая свою непривлекательность, гордячка Вера не доверяла тем, кто решался за ней ухаживать, и так же подозрительно отнеслась к признаниями Егора.

Однако несчастье быть некрасивой вовсе не удручало Веру; несколько цинично, но уверенно она считала, что «на каждого продавца найдётся свой покупатель». Она брала умом, начитанностью, слыла красноречивым рассказчиком, умела заинтересовать темой; она хорошо владела своим необыкновенно привлекательным голосом, мягким тембром, при этом ненавязчиво, но верно жестикулируя, так что иногда ей советовали идти в артистки… ну хотя бы на радио. Или озвучивать фильмы.

Так что Вера даже гордилась собой, была душой компании и не расстраивалась из-за непривлекательной внешности, но, обладая сильным характером, легко презирала писаных красавиц-глупышек, нисколько им не завидуя.

Поэтому Вера допустила слабохарактерного Егора объясниться в любви; ей нравилось, что она может управлять мужем.
Однако Вера, казалось бы, проницательная, разумная, не знала, по молодости, что люди меняются; она не замечала осторожных мужниных вздохов, его пристального, словно оценивающего, взгляда, зреющего упрёка…

Но это случилось гораздо позднее, а тогда, став мужем возлюбленной, Егор был счастлив, не придавая значения тому, что жена не стремилась вести хозяйство традиционно, как её бабушка и мать. Более того, Вере казалось унижением стирать или штопать носки мужа, тратить время на приготовление «чего-нибудь вкусненького», ведь проще сварить сосиски, чем стоять у плиты, жарить мясо, тратя на пустяки бесценное время, а воскресные пироги ну уж совсем бесили Веру. К тому же необходимо экономить: молодые супруги ожидали первенца…

Домашние хлопоты отвлекали Веру от главной её страсти — чтения. Егор по всей квартире натыкался на раскрытые книги — на кухонном столе, на тумбочке у настольной лампы, на обеденном столе, на подоконнике, балконе и даже в ванной… Любимейшее занятие Веры — увлечённо читать, поглощая бутерброды со сладким горячим чаем, из-за чего она забывала приготовить ужин голодному мужу:

— Ой, Егор, ты там в холодильнике найди что-нибудь… Ну ты сам.

Но он не находил «там» ни котлет, ни хотя бы колбасы, ни даже пельменей… Вздыхая, но не упрекая любимую, Егор довольствовался после работы пересохшими ванильными сухарями с чаем.

И вот Егор начинал хмуриться — но молча… Бывая у кого-нибудь в гостях, он удивлялся хлебосольству хозяйки, счастливому и, чего уж там, сыто-довольному лицу хозяина, начинал понимать, что у них в семье что-то не так…

Он вспоминал свою мать, бабушку, воскресные расстегаи, шипящие на сковороде котлетки, жареную румяную картошку… За столом в компании Егор стеснялся есть, выдавая жадный голод.

Однажды Егор, запоздало придя с работы, застал жену, как всегда, за книгой:

— Верушка, милая, у нас есть дома нормальный ужин? Бутерброды уже надоели…

Она же, вцепившись в книгу, ответила небрежно, не отвлекаясь от чтения:

— А… пришёл… Егор, ты представляешь, какие, оказывается чудаки великие люди! Гюго, например, писал голым! Он велел слуге забирать всю одежду, чтобы не соблазняться выйти из дому! Это чтобы от работы не отвлекаться, вот чудак!

— Вера, при чём тут твой Гюго? Я есть хочу, понимаешь? Я с работы…

— Да что Гюго! Даже Диккенс был странный, он каждые написанные пятьдесят строчек запивал глотком горячей воды!! Считал их, что ли? Что ты сказал? А… ну посмотри там, в холодильнике… ну что-нибудь.

И снова окуналась в чтение, а Егор, понимая, что в холодильнике наверняка пусто, тяжело вздыхал и надеялся, что рождение ребёнка отвлечёт Веру от книг, она наконец одумается, будет заботливой, в доме появится еда: жареная курочка с румяной кожей, свиная отбивная, тонкие блины со сметаной…

Зарплата Егора, приплюсованная к Вериной, давала возможность скромно, но достойно жить, тратя деньги не только на еду, но и на путешествия, до которых Егор был весьма охоч.

За два года семейной жизни они лишь раз путешествовали на теплоходе по Оке, всего лишь неделю, но Егор начинал ненавидеть книги, потому что даже во время путешествия Вера не расставалась с книгами, на палубе не любовалась проплывающими мимо заливными лугами, лубочными деревеньками, золотыми куполами церквей, холмистыми берегами с розовыми полянками клейкой окской гвоздики…
«Вот родится сын, она опомнится…» — утешал себя Егор.

…Родилась дочь.

И Вере пришлось уделять малютке внимание и время, однако Егор был сражён: даже на прогулке, покачивая коляску, Вера… читала; даже пеленая ребёнка, украдкой взглядывала в книгу и явно была увлечена не нежным материнством и умилением, но умными мыслями, крылатыми выражениями мудрецов, сногсшибательными открытиями учёных.

Что-то случилось с Егором: ему опостылел столовский борщ, но плакаться колегам считал унижением, они не подозревали, что конверт с деньгами, собранными всем отделом в помощь и поддержку молодой семьи, — эти деньги властная Вера тут же распределила в свою пользу: часть — на расходы для ребёнка, часть на необходимые покупки и подавляющую — на книги, которые заполонили небольшую квартирку так, что Верою же было решено построить антресоли для складирования книг, что и исполнил, сжав губы, Егор…

Так шло время, Егор старался не задумываться о будущем, довольствуясь видимым благополучием, но исподволь сравнивал семейную жизнь приятелей, обидно удивляясь чужим заведённым правилам и семейным традициям.

Однажды Егор вслух честно изумился, узнав, что Виталик в м е с т е с женой едут в отпуск, на что тот, приподняв брови, удивился, в свою очередь, иному варианту: они же семья, как же можно разлучаться и проводить время порознь?!
Егор ещё больше замкнулся, ворочался в постели, — тяжёлые мысли одолевали его.

Однако Веру всё устраивало, к тому же она не замечала тревоги на лице мужа, жила в своё удовольствие, и только изредка, когда случались недомолвки, заносчиво напоминала Егору, что он должен быть счастлив тем, что она уступила ему и вышла за него, да ещё родила ему дочь…

Гордясь сама собою, она жила свободно, как вздумается. Несомненно, она любила Леру, которой уже исполнилось три года, но любила дочь не самоотверженно и самоотречённо, не лишая себя любимого занятия.

Частенько Егор, придя с работы, заставал одну и ту же картину: Лерочка игралась сама по себе с куклами, рисовала в альбоме каляки фломастерами, а Вера, разлегшись на диване, упираясь локтем, невпопад что-то отвечала дочери, листая страницу за страницей, и только часто заправляла за уши спадающие пряди волос…

По заведённой привычке Егор вручал жене бОльшую часть зарплаты, но потребности семьи увеличились, и Егору пришлось искать подработку, поскольку Вера не собиралась возвращаться в школу учительствовать, к тому же она ожидала рождения второго ребёнка (уж наверняка бы сына! — как мечтал Егор).

Но родилась Юля, довольно хилая девочка, криком изводившая Веру и будившая сестрёнку Леру.

Егор, озабоченный навалившимися проблемами, нехваткой денег, робко попытался угомонить жену в покупке новых книг, призывал Веру больше времени уделять детям, особенно малышке Юле, но возмущённый взгляд жены, едва сдерживаемый гнев и насупленные брови быстро приструнили робкого Егора, в котором назревала буря — протеста, незаслуженной обиды.

За годы он уже привык и не мечтал о сытом домашнем ужине; завтракал он наспех в лучшем случае бутербродом с плавленым сыром, кофе ему дозволялось только по воскресеньям, рядок яиц предназначался детям и Вере — кормящей матери.
Егор гнал мысли о том, что он от усталости и разочарования даже не испытывал нежности к собственным дочерям, часто смотрел на Веру как на привидение, пытаясь вспомнить свою страсть к ней и всё больше удивляясь самому себе, своей неопытности и глупости… Нет! Ошибке!

Наконец он признался себе в том, что от прежнего чувства в нём ничего не осталось, только горечь, обида и даже что-то похожее на ненависть…

Он ненавидел книги, заполонившие маленькую квартирку, собиравшие пыль, иногда опасно падающие с антресолей; он шёл с работы домой безрадостно, уныло предугадывая скучный однообразный вечер, детские ссоры и крики, на которые Вера почти не обращала внимания.

— Ой, Егорушка, — мимолётно отрываясь от книги, но всё так же лёжа на диване, пожаловалась Вера, — я не успела постирать Юлькины подгузники, к тому же она, представляешь, разрисовала обои фломастером, я её наказала.

— Как это наказала?! Она же ещё совсем малышка?!

— А вот чтобы знала, что баловство непростительно!

Потрясённый Егор рухнул на стул, потом вскочил и быстро направился в детскую: Юля спала, лежа на спине, раскинув ручки, в манеже — без единой игрушки. Её веки посинели и вздрагивали, так бывает, если ребёнок, наревевшись, спит в полуобмороке…
Егор схватил её, но при виде папы малышка, проснувшись, не только не обрадовалась ему, но даже вздрогнула и снова зашлась не плачем, а хриплым прерывающимся криком. По запаху Егор понял, что ей давно не меняли подгузник…

В ужасе Егор с Юленькой на руках вбежал в комнату, где жена в прежней позе читала, а старшенькая Лера тихо сидела возле дивана с куклой.

— Да ты посмотри, Вера, что ты наделала! У Юлечки истерика!

— Ну успокой её. Как-нибудь.

— Вера… Ты с ума сошла! Она же маленькая совсем! Её нужно ласкать, с ней играть нужно!

— Ну давай поиграй. Как-нибудь.

Видимо, «как-нибудь» — излюбленное словечко жены…

И только теперь Егор наконец признался себе, что от любви не осталось ничего. Уже не горечь, не обида, а злость охватила его, он чувствовал омерзение и к жене, и… к самому себе.

Он вдруг сообразил, что давно не замечает времени года, а просто одевается по погоде; он перестал общаться с прежними приятелями, а новых у него не было; он не смотрел телевизор, а книги вызывали у него тошноту… Он живёт по инерции, тупо подчиняясь конкретному обстоятельству.

— Я не могу всё делать сам, Вера! Надо накормить детей, уложить спать и, в конце концов, постирать подгузники.
— Ну ладно, — нехотя уступила Вера, откладывая книгу и поднимаясь с дивана, — только, знаешь, Егорушка, ты постирай сам Юлькины… ну как-нибудь, а то меня тошнит от этого запаха…

Егор удивился: какая мать брезгует своим ребёнком?!

Он молча ушёл в ванную.

Наконец девочки уснули. Стараясь не смотреть на жену, поглощающую булку с вареньем — и, конечно, с книгой, — Егор накинул куртку и вышел на балкон, едва найдя местечко для себя среди наваленного барахла: сундук, какие-то коробки, узлы, детские санки и — его лыжи, обвёрнутые старой наволочкой с тесёмками.

Что-то больно ударило его в грудь, какой-то щемящей болью — прямо в душу…

Лёгкий морозец пощипывал уши — Егор, ёжась плечами, кутался в воротник куртки.

Он закурил, облокотившись на перила, разглядывая машинально ещё не угомонившийся город. В чёрных сумерках чернели ветви облысевшего от листвы высоченного старого тополя, но сквозь них можно разглядеть чужую жизнь в окнах, в доме напротив.

Через незанавешенные шторами окна Егор видел мелькающие силуэты, неслышную суету: кто-то укачивал ребёнка на руках; у кого-то — дружная гулянка по поводу или без; кто-то ссорился, сердито отталкивая спорщика; через тонкий тюль Егор разглядел целующуюся парочку и горько усмехнулся…

Чего он добивался? Чего добился? Сбылась когда-то манящая мечта: Вера таки стала его женой, он таки закончил институт, есть работа, дочери, семья… Но ожидаемого счастья, тепла, уюта и покоя — не было.

Он ошибся. И виноват сам, не разглядев в Вере под влиянием собственной же страсти чёрствую, жёсткую натуру, странно-равнодушную не только к нему, но даже к собственным детям.

Егор выкурил на балконе уже вторую сигарету, пытаясь найти хоть какой-то выход, как-то изменить жизнь, но, так ничего и не придумав, вздохнул, в досаде легонько стукнул кулаком по железным перилам — и отдался прежнему течению скучной, однообразной жизни, в которой только улыбка Юли или Леры, их прогулки на санках или летом около пруда давали хоть какую-то радость и тепло. Иногда он всё-таки жалел, что не родился сын — его продолжение, опора в будущем. С пацаном можно было бы «доиграть» собственное детство, ведь «мужские» игры с сыном никто не осудит со стороны…

…За все годы только раз к ним пришли гости, чему Егор удивился, — её институтские подруги, некоторые с мужьями.
С самой свадьбы никто прежде не приходил к ним в гости, если не считать нескольких подружек Веры, да и то — они приходили именно к Вере, болтали без умолку, обсуждали прочитанные книги, взахлёб тараторили, что раздражало Егора, и он либо выходил на балкон покурить, либо выскакивал на улицу, лишь бы не слышать девчачьей «трескотни».

Но когда родилась Лера, а потом Юля, обоим стало не до гостей; Вере приходилось недосыпать, кормить ранним утром дочь, однако она делала это машинально, прикрыв глаза, и, быстро отделавшись от кормления грудью, снова падала в постель — досыпать, и Егор из-за этого частенько стал опаздывать на работу, и всё недовольнее становился начальник.

Коллеги стали за его спиной незлобиво перешёптываться: то у Егора криво выглажены стрелки на брюках, то у него болтается на нитке пуговица на пиджаке, наспех побрит…

Никто не предполагал, что Егор сам ухаживал за собой, да ещё вечерами, иногда захватывая ночь, стирал, варил на утро кашу дочкам, кухарничал, по выходным обегАл магазины, а к вечеру, когда невыносимо хотелось, ничего не делая, завалиться на диван — к телевизору или просто лечь спать, — ему приходилось выслушивать упрёки Веры, что он отстаёт в своём развитии, вообще не читая книг. Егор молча хмурился…

…Шло время. Лере, старшенькой, уже пора в школу, следом и Юлечка. Возникли дополнительные проблемы, требующие бОльших расходов, и Егор хватался за голову…

Вера по-прежнему не желала работать, «пахать» ради стажа. Егор похудел, осунулся, воспринимая семейную жизнь как каторгу, но он уже перестал винить самого себя, а всё больше озлоблялся на Веру, которую скрытно ненавидел…
Спасения, казалось, не было.

И вот однажды…

За годы семейной жизни Егор редко бывал на рынке, не по карману. Но в воскресный день, изнемогая по жареному мясу, он решительно направился на рынок, к мясному отделу.

Зима выдалась снежная, морозная, надоедливо скрипел снег. Но настроение Егора, возможно, из-за солнечно-праздничного денёчка и не по сезону голубизны неба, — не было таким тоскливым, будничным.
За стеклянным прилавком краснели огромные кусманы говядины, Егор рассматривал витрину, ища глазами поменьше, и почувствовал на себе слегка насмешливый взгляд продавщицы.

— Ну? Будем брать или на экскурсию пришли?

Егор смутился и полез в кошелёк, прикидывая, сколько можно истратить. И только сейчас сообразил, что если он купит даже небольшой кусок мяса, то может не хватить на другие продукты — для детей.

Он растерялся, понурился…

— Что ж ты так расстраиваешься? Не хватает денег?

Егор взглянул на продавщицу, желая гордо ответить что-нибудь эдакое: «с чего вы взяли», «да нет, просто я…» — а что «просто», не мог придумать.

— Да ладно, всякое бывает, не расстраивайся, милок. Ну в другой раз купишь, бывает, что ж…

Егора впервые утешали, жалели, сочувствовали. Он уставился неприлично на продавщицу, слёзы неожиданно увлажнили глаза… Он хотел что-то сказать, но вместо этого всхлипнул, сдерживая накатившуюся волну жалости к самому себе, — прорвались обида, отчаяние, безысходность.

Заметив это, продавщица улеглась на прилавок, сочувственно поглаживая плечо Егора:

— Ну-ну, дружок, слушай сюда, ты чего? Да не расстраивайся ты так, господи… Что ж ты так оголодал-то? Дома, что ль, не кормят? — и осеклась, понимая по злому блеску глаз Егора, что попала, что называется, в точку.

— Тебя как зовут-то? — она вцепилась в куртку Егора. — Меня Рая. Ты вот что, Егор, слушай сюда, на-ко, возьми, — быстрым, ловким движением Рая кинула не глядя кусок говядины в пакет, — да ладно, не отнекивайся, бери, отдашь потом… ну когда сможешь, я-то не обеднею, ещё наворую! Ха-ха-ха!

Егор машинально схватил пакет и уставился на рыжеволосую Раю: полноватая фигура, утянутая красной вязаной кофтой, под которой угадывалась большая женская, тяжёлая грудь; грязноватый фартук с нагрудником, перчатки, пропитанные высохшей кровью, — ничего привлекательного, но…

— Я отдам, я заплачУ, я обещаю, — прохрипел Егор и внимательно рассмотрел её лицо: округлое, с ямочками; пухлые губы, крашенные ярко-красной помадой; крупный нос, небольшие карие глазки с длинными загнутыми ресницами, но главное — взгляд Раи, тёплый, добрый, ласковый, какого Егор никогда не видел у Веры.

Рая вздохнула и напутственно подтолкнула его по-простому в грудь:

— Слушай сюда, иди домой-то уж.

И в силу своего лёгкого нрава уже громко, басовито рассмеялась:

— А то гляди, прикормлю — тут у меня и останешься, у прилавка-то, ха-ха-ха…

…Вера, как всегда равнодушно, бросила Егору «Привет!» и, только почуяв непривычный запах мяса, жаренного с луком, даже бросила книгу на диване:

— Это что? Жаришь? ЗдОрово, молодец. Позовёшь, когда будет готово.

Ворочая ломти мяса на сковороде, Егор спросил:

— А девочки-то где?

— Не волнуйся, сами съедим, детям мясо вредно.

— Ну что за глупость, им-то как раз нужнее. Но где всё-таки дети?

— А ты чего дерзишь?

— Я не дерзю… держу…

Вера расхохоталась:

— Эх ты, тетеря необразованная, совсем языка не знаешь, вот если бы ты читал кни…

Вдруг осмелевший Егор вскипел, перебил жену, резко повернувшись к ней лицом:

— Оставь меня в покое! Мне твои книги уже знаешь где!! И мясо я съем сам, один! Я есть хочу, понятно?!

Вера изумлённо приподняла брови, зло сощурилась:

— Это что такое?? Бунт?? Ну и подавись своим мясом, понял!

Это была первая и сразу крупная их ссора.

Неправда, что даже в милых и мирных семьях не бывает ссор, просто один молча уступает, или терпит, или сносит обиды и упрёки. Либо — что редко кому дано — бывает такое согласие в семье, когда ссориться просто невозможно — из-за тепла любви, уважения и доверия.

Так рассуждал Егор, недолго мучаясь совестью, жадно жуя и глотая жареное мясо прямо со сковороды.
Вскоре из школы вернулись девочки: оказывается, Вера поручила старшей Лере уводить после уроков младшую сестру домой. По дороге из школы девочки часто заигрывались, запоздало возвращались, за что от матери им обеим здорово влетало:

— Я что, должна бегать по всему двору вас искать?? Мне больше делать нечего?
«Нечего», — хмыкнул Егор.

— Марш руки мыть, папа вас покормит! Может быть, даже мясом! — съехидничала Вера.

…Перед сном Егор вышел на лестницу покурить, мечтая, чтобы Вера уснула и ссора не продолжилась бы. А ему надо было разобраться с собой, ведь он впервые «подал голос», открыто воспротивился их семейным устоям и впервые вслух произнёс то, что думал, что накипело в душе.

Рассудительная жена, к счастью, спала, но Егору что-то мешало уснуть.

Он лежал к ней спиной, по-детски сложив ладони под щёкой. И вдруг тёплое воспоминание о Рае вызвало у него улыбку: в памяти возникли её глаза, добрый, ласковый взгляд, как она утешала его, да ещё чужому, в сущности, человеку вовсе не унизительно сунула пакет с мясом. Значит, понимала его, а понять может только тот, кто или сам пережил подобное, или бесконечно добрый человек. И это её забавное «слушай сюда».

Егор улыбнулся, подумав, что надо навестить Раю и вернуть ей деньги, он всё-таки не нищий.

…Неожиданно после стойких морозов оттепель растопила мостовые, машины месили снежно-грязные хляби, а прохожие с надеждой поглядывали на небо: неужто ранняя весна?!

Подтаял и скособочился снеговик во дворе, закапало с крыш, на водосточных трубах и козырьках подъездов повисли прозрачные сосульки, звончее, ликуя, оглушали дворы воробьи, оттаяли скамейки, кусты встряхнулись от налипшего снега — весна действительно ворвалась в город, осмелела, давая надежду на скорое тепло, зелёные газоны, усеянные жёлтыми пятнами одуванчиков, а там уже и задышат улицы волнующим ароматом сирени…

…Егор получил зарплату и решил немедленно повидаться с Раей.

Он узнал её сразу, подошёл робко к прилавку, у которого толпилось немного народу. Рая нахваливала кусок говядины, вращая его на ладони, зычно уговаривая купить.

Рая тоже сразу узнала Егора:

— О какие люди! — приветливо вскрикнула Рая. — Слушай сюда, Егор, я сегодня пораньше хочу уйти, живу недалеко. Проводишь? — и кокетливо-вопросительно, с хитрым прищуром, наклонила голову.

— Конечно, — обрадовался Егор, удивившись, что она узнала его и не сердится, что долго задержался с возвратом денег.

— Рая, я вот тут принёс…

— Да ладно, слушай сюда. Это тебе подарок на день рождения, идёт?

— Так у меня он в сентябре…

— Ну и что? А пусть к Новому году! Или… ха-ха… к Восьмому марта!

Егор нахмурился.

— Да ладно, я ж просто так, для шутки ради. Ну что, будешь сегодня моим кавалером? Ха-ха-ха…

«Как же с ней легко и просто, ничего обдумывать не надо, что сказать», — подумал Егор, а душа его словно умывалась теплом и добром, исходящими от простой, возможно, не очень умной женщины, но умными он сыт по горло!..

…На лето Вера отправила детей в оздоровительный лагерь, и теперь у неё вообще не было никаких забот, и она полностью предалась только своим интересам: бассейн, кино, музеи, прогулки по литературным местам и, конечно, книги.

Зачастила к подругам, более-менее достойным её по уровню интеллекта, не смущаясь тем, что, возможно, нарушила планы чужой семьи. Егор — «заурядный тетеха» — был предназначен самому себе, что его очень устраивало: тайные встречи с Раей участились, он чувствовал себя счастливым, обретя подругу, которая не совала ему книги, не звала в рестораны, не требовала шубку или серёжки, вкусно готовила и при этом получала удовольствие, глядя, с каким аппетитом, нахваливая, ест Егор.

Ещё в первую их встречу, когда Рая позвала его к себе, не в гости, а именно к себе, смущаясь, он робко предложил Рае помочь что-нибудь на кухне, но она, искренне, выпучив глаза, возмутилась и бёдрами оттолкнула его:

— Че-го?! Я, слушай сюда, баба или кто?! Это чтоб мой мужик у плиты стоял?! Ты вот займись мужицким делом, пока я готовлю!

— Это каким же? — улыбнулся Егор, несмело приобнимая Раю за плечи.

— А вот возьми газетку и марш сидеть на диван! Небось напахался на работе-то?

— Так и ты не гуляла на рынке, весь день за лотком работала.

— Слушай сюда, милок, я горлом работаю, а стоять-то мне полезно, вишь, отрастила пузо да арбузы! Ха-ха-ха!

Потом она кормила его, подкладывала жареное, нежное, сочное мясо, картошечки румяной, да оладушки, да грузди солёные, да огурчики и помидорчики…

И однажды, размякший от сытости и стопочки-другой водки в графине, слишком близко почувствовал у своего лица полные, мягкие и такие послушные губы Раи, а услышав её нежный вздох, притянул к себе, почувствовал не только её смиренную податливость, но и впервые испытал себя сильным, властным, всемогущим — мужчиной…

…— Где шлялся?! — злобный окрик Веры заставил его вздрогнуть.

Оправдываться? Врать? Выкручиваться? Ведь действительно уже за полночь, и Вера имеет законное право знать, но правду не скажешь.

Егор решил пока не раскрываться и сочинил сказку про неурочную работу.

Неожиданно Вера успокоилась:

— А-а-а, хорошо, значит, заплатят больше, — и ушла спать, даже не поинтересовавшись, голодный ли он.

Егор метался, не в силах расстаться с Раей; ему приходилось обманывать жену, которую уже откровенно ненавидел. Какие они разные: заботливая, хлопотливая простушка Рая, жаркая до ласк и мужской силы, и Вера — холодная, чужая, равнодушная.

Егор зачастил к Рае, вначале он несколько презирал себя за тайную цель вдоволь и досыта наесться, но вскоре душа его зацвела, как у молодого, он стал тяготиться семьёй — Верой и даже детьми.

Ему нравилось, что послушная Рая не перечила ему, а наоборот, не думая, соглашалась с чем-либо:

— Егорка, ты же, слушай сюда, мужик, значит, тебе виднее, как правильнее.

Всё сильнее привязывался Егор к Рае, он уже считал своим домом не тот, где были Вера и полуголодные, нервически истрёпанные матерью девочки, а этот — Раи, она стала главной в его жизни, заботливая, по-своему нежная, нетребовательная и, будучи действительно старше него всего лишь на два года, мудрая житейским опытом, хваткая и в то же время простодушная.

…Шло время, и однажды Рая застенчиво, что ей не свойственно, даже робея, призналась Егору, что беременна… И уже известно, что будет мальчик, сын…

Он обнял свою толстушку, целуя куда попало, — в лицо, шею, грудь. Рая хохотала, не ожидая такого бурного проявления радости, и вдруг сморщилась:

—Егорка, делать-то что? У тебя ж, слушай сюда, семья, дети… Что будет-то, а? — Рая искренно и честно, как всегда, расстроилась.

А Егор не раздумывая принял решение.


…— Нет, ты представляешь, Люсь, — Вера задыхалась от гнева, — этот муженёк-придурок! Даже с работы уволился, чтобы я его не разыскала, вот наглец! И чего ему не хватало?!

Однако подружка не спешила утешать Раю, понимая и честно оправдывая Егора.

А девочки подрастали. Лера не осуждала отца, сама бы сбежала куда-нибудь подальше от матери, неласковой, крикливой, взбалмошной, заставляя дочь, «чтобы не быть дурой», много читать. Вера и слышать не хотела про сильное увлечение старшей дочери — танцы, запрещала посещать занятия в секции («А за домом кто следить будет?! Пылища кругОм!»).

Юля, болезненно-бледная, тоже подчинялась матери, но и у неё зрел протест: она романтически мечтала стать артисткой. И это желание пресекалось Верой, которая вынуждена была вернуться к работе, давая частные уроки английского.

Гнев на бывшего мужа сменился тихой яростью, теперь она вынашивала мечту отомстить, но для этого нужно знать, где Егор скрывается, с кем живёт.

Егор устроился на новую работу, более прибыльную, но главное — никто не знал его несчастного прошлого, никто не мог осудить его, перешёптываться по углам.

Он был счастлив: Рая нисколько не изменилась характером, всё такая же весёлая, заботливая, а после родов немного похудевшая. Егор на правах мужа и мужчины запретил ей работать не только на рынке, но и вообще где-либо, она должна сидеть дома, ухаживать за Алёшкой и за ним — «содержать дом».

Как всегда, Рая подчинилась безропотно, не переча, и Егор запоздало познал счастье семьи и нарадоваться не мог новой жизни: к ним приходили гости, коллеги Егора, бурно отмечали дни рождения, Новый год.

Раечка, разрумянившись от плиты, жарила на противне курицу с картошкой, пекла пироги для дорогих гостей с разной начинкой, обижалась, если гости приносили торт («так пирогов-то я, слушай сюда, сколько натворила?! Зачем нам магазинное?»). Салатов и не счесть…

Но дело было не в сытости: Егор постиг простое счастье — семья, жена и сын Алёшка, с которыми не хотелось расставаться даже на несколько часов, уходя на работу.

Ему нравилось, сидя рядышком на диване, рассказывать Рае о своём детстве, вспоминая забавные случаи, а жена даже губами и бровями шевелила, внимательно слушая, хохотала, широко раскрыв рот, когда Егор вспомнил случай на рыбалке в деревне: старый тощий дед Саввич, у которого сгнила лодка, вздумал рыбачить в… деревянном корыте! И ведь не утонул! Но, «приняв на грудь», уснул, и течением его унесло далеко от деревни.

Рая не читала вовсе, однако любила смотреть телевизор, особенно «мелкие драмы», как посмеивался над Раей Егор, чмокая свою простушку в маковку. Егор спокойно уснул в ожидании ещё одного счастливого дня… счастливой жизни…

И ничто не предвещало беды…

…Лера не блестяще заканчивала школу, Юля — следом. Сёстры сдружились накрепко, особенно когда откровенно сознались друг дружке в ненависти к матери.

Сжав губы, избегая по возможности бесед с Верой, они замкнулись, стараясь не глядеть ей в глаза, чтобы не выдать свою вражду.

Вначале сёстры скучали по отцу, потом и его ненавидели за то, что он их бросил, потом пришло понимание, а вместе с ним — и прощение. Ведь они тоже мечтали убежать из дому куда угодно, лишь бы не слышать её криков, назидательных бесед, незаслуженных упрёков («Я на вас сколько сил трачу, а вам, лентяйкам, даже трудно полы помыть?!»).

Вера, лишившись мужа-работника, бОльшую часть труда перенесла на дочерей, и они сами ходили в магазин, сами готовили и даже стирали не только своё бельё, но и материнское. Лера находила только один выход — замужество, что она и сделала, едва ей исполнилось восемнадцать. Она наконец обрела свободу.

Покладистый жених, чуть старше Леры, непререкаемо объявил будущей свекрови, что они женятся и уезжают на его родину — на Алтай. Вера закусила губу, но с досадой поняла, что она бессильна повлиять на решение старшей дочери…
Юля также дождалась своего освобождения, но по натуре она была робкая, опасалась гнева матери и поэтому уехала из дому с женихом, даже не попрощавшись с нею.

Дом Веры опустел. В первые два-три дня она места себе не находила, испугавшись ещё даже не одиночества, а бессилия управлять вначале Егором, потом и дочерьми.

Она, такая сильная, волевая, вдруг потеряла власть над ними, и с ещё бОльшей энергией стала разыскивать Егора. Но изменились времена, прежние парткомы, месткомы и прочие защитники семьи испарились вместе с лозунгами, плакатами, передовицами в газетах, майскими и ноябрьскими демонстрациями, — наступил новый век, в котором прощупывались новые, чужие устои; новые поколения властвовали умами, устанавливали свои принципы, замелькали новые, непонятные слова, — из всего этого Вера понимала, что жить надо по-новому, приспосабливаться к новой эпохе, диктующей определяющий закон — власть денег…

Пожаловаться на бедность Вера не могла: именно теперь, как никогда, был востребован английский язык, который она знала в совершенстве. Она давала частные уроки у себя дома, не осознавая, что радовалась приходу учеников; с ними вместе входили в её дом бестолковый юношеский смех и разговоры, а когда ученики уходили, снова наступала безликая тишина, и всё чаще ощущалась бессмысленность существования…

Вера теперь редко читала книги, более того, она решила избавиться от их огромного количества, потеряв к ним интерес.

Дочери писали редко, выполняя свой долг, но в этих сухих письмах не ощущались тепло и любовь, которых вдруг Вере стало не хватать, а потом, в уже наступившей эпохе интернета письма и вовсе прекратились.

Вера, конечно, освоила это новшество, которое казалось полезным, но, общаясь виртуально с кем-либо, она не чувствовала эмоций — которых ей тоже стало не хватать.

Ещё не старея, но уже достигнув солидного возраста, она медленно, но осознала свою бесполезность, ненужность никому, тяготилась тишиной и настолько отупела от одиночества, что уже не переживала за кем-то спиленный отцовский тополь, а однажды, угостив учеников-подростков чаем, поставила это традицией: это задерживало молодёжь на какое-то время, и теперь у неё появилась цель: купить что-нибудь к чаю вкусненького, а возможно, и самой научиться выпекать.

У Веры было достаточно заработанных денег, она могла и поначалу ездила в заморские страны, но и там, не понимая, зачем она здесь, только страдала от шумных криков на пляже, где на белом песочке среди пальм и кипарисов, она, среди множества бурно предающихся жизни счастливых людей, — чувствовала себя ещё более одинокой и перестала ездить, замкнулась дома, как в раковине, всполошно вскакивая, услышав звонок в дверь, предвещающий с приходом учеников временное ощущение своей полезности.

Так шла лениво и мерно её жизнь, Вера изредка вспоминала бывшего мужа, дочерей, которые сами стали матерями, — Вера видела своих далёких внуков лишь на фото — невыразительные картинки на прикреплённых файлах.

Она вспоминала о Егоре уже без злобы, но с любопытством: как сложилась его жизнь с другой женщиной. Их сына Алёшу она никогда не видела и не испытывала любопытства, а лишь досаду.

Немногие подруги давно оставили её по принципу: общаться нужно только со счастливыми, и Вера оживала, только когда приходили ученики, которые менялись, мелькали в её жизни, и она не всегда запоминала их имена.

И вот однажды…

Вера, как обычно вечером, сидела на диване у телевизора, не следя за происходящим на экране. Ей невыносимо захотелось с кем-нибудь поговорить, она схватила записную книжку, листая её по большей части чистые страницы, вдруг поняла, что ей и позвонить-то некому, а если и найдётся хоть какая-нибудь приятельница, то она наверняка занята домашними проблемами, внуками, — семьёй, и ей не до болтовни.

И Вера разрыдалась. Отчаянно, кинувшись на диванную подушку лицом, ревела некрасиво и отчаянно, как страшно обиженный ребёнок.

И вдруг в дверь позвонили — один раз, коротко, несмело. Вера перестала реветь, утирая нос платком, — вначале подумала, что почудилось, но позвонили ещё раз, так же робко-коротко. Тогда она удивилась: к ней н и к т о не может прийти; потом обрадовалась, всё равно кому, и быстро, едва попадая ногой в тапок, побежала открывать.

За дверью стоял молодой человек, лет двадцати. Черты его лица кого-то напоминали Вере… Она вскрикнула, прижав руки к груди…

…— Нет, ты представляешь, Люсь, — Вера задыхалась от гнева, — этот придурок Егор от меня скрывается! Вот наглец! И чего ему не хватало?!
Однако подружка не спешила утешать Веру:
— Вера, ты пойми, просто так никто из семьи не уходит! Может, ты сама виновата?
Но Вера в запале продолжала, не слыша Люсю:
— Мало того, что он бросил детей, меня, он и сам не выписался, да ещё и народившегося сыночка ко мне прописал, ведь по закону имеет право, а совесть-то где?! Пусть только сунется этот его ребёночек сюда жить, — я ему устрою жизнь!!
И тогда Люся жёстко оборвала подругу:
— Знаешь что, Верка, ты уже всем такую жизнь устроила, погоди, не только Егор, от тебя скоро и дочери сбегут!
— Ничего! Я сменю замки, пусть Егор попробует сунуться ко мне со своим Алёшенькой!!


…За дверью стоял молодой человек, лет двадцати. Черты его лица кого-то напоминали Вере… Она вскрикнула, прижав руки к груди…

— Здравствуйте, Вера Николаевна. Извините, может быть, я поздно?
Я — Алёша. Я остался совсем один, у меня никого больше нет. Мне очень плохо. Мама и папа… они на машине ехали… их больше нет.

Вера, рыдая, уронила голову на грудь Алёши.

Cвидетельство о публикации 558629 © Ирина Голубева 05.11.18 21:22
Число просмотров: 33
Средняя оценка: 10.00 (всего голосов: 1)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2018
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 326
Из них Авторов: 12
Из них В чате: 0